В клетке

      — Так что между вам? — спросила Сора.       Наён отвернулась. Сунула руку в шкафчик, достала учебники, не глядя, лишь бы занять руки.       — Между нами ничего, — тихо ответила она.       «Ничего хорошего». Мысль эта обожгла изнутри, но вслух она её не произнесла. Не могла. Слишком страшно было признаться даже себе, не то что подруге.       — Наён, не ври мне.       Рука с учебником застыла на полпути к сумке. Спина напряглась, плечи поднялись к ушам. Привычная защитная реакция, которая не спасала уже давно.       Наён тяжело вздохнула.       — Мы просто… — слова давались с трудом, каждое приходилось выдавливать из себя, как гной из раны, — спим друг с другом.       Она сказала это, и сама ужаснулась тому, как это прозвучало. Легко. Будто речь шла о чём-то обыденном, о чём-то, что случается сплошь и рядом между парнем и девушкой.       Пускай это выглядит, будто это её желание.       Идея пришла мгновенно, циничная и спасительная. Пускай Сора думает, что у них просто интрижка, что Наён сама этого хотела. Она не жертва, не тряпка, не игрушка, а просто девушка, которая спит с популярным парнем. Это унизительно по-своему, но это не та унизительность, от которой хочется умереть.       — Спите? — переспросила Сора, и в голосе её было столько неверия, что Наён пришлось обернуться.       Подруга смотрела на неё расширенными глазами. В них читалось всё: шок, непонимание, боль и — самое страшное — зарождающееся презрение.       — Ты с ним спишь? — повторила Сора. — С Суганом? С этим… с этим человеком, который сегодня облил тебя кофе при всей школе?       Наён сглотнула. Комок в горле душил, мешал дышать, мешал говорить.       — Это сложно, — сказала она и опустила взгляд.       — Что сложного? Ты его любишь, что ли?       — Нет!       Это вырвалось само. Слишком громко, что Наён сама испугалась своей реакции.       — Нет, — повторила она тише. — Не люблю.       — Тогда зачем? — Сора подошла ближе, заглядывая в глаза. — Наён, зачем?       Наён молчала, думая, что сказать.       — Просто так вышло, — сказала она наконец. — Он… он помог мне с одним делом. С Хёну. Помнишь, я просила его не трогать брата? Он помог. И теперь мы… ну, ты поняла.       Она отвернулась, делая вид, что складывает учебники в рюкзак. Лишь бы не видеть глаз Соры. Лишь бы не прочитать в них тот приговор, который уже витал в воздухе.       Сора молчала долго. Очень долго. Так долго, что Наён успела собрать все вещи, закрыть шкафчик и даже застегнуть молнию на рюкзаке.       — Наён, ты понимаешь, как это как это выглядит со стороны? Скажи мне, он тебя принуждает?       Наён замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Вот оно. Момент, когда можно сказать правду. Когда можно перестать врать хотя бы себе, хотя бы подруге. Когда можно рухнуть в эти протянутые руки и разреветься, разрешить себе быть слабой, разрешить себе быть жертвой.       Но если она скажет правду, то Сора пойдёт к учителям. Или в полицию. Или куда-то ещё. Она добрая, она правильная, она захочет помочь. И тогда Суган узнает.       — Нет, — сказала Наён и даже улыбнулась. Криво, фальшиво, но улыбнулась. — Мне нравится секс с ним.       — Что? — переспросила Сора, будто не расслышала.       — Мне нравится, — повторила Наён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он… он хорош в этом. И мне нравится. Просто нравится, понимаешь? Иногда хочется просто получить удовольствие, без всех этих соплей и обещаний.       Она говорила, и каждое слово отдавалось болью где-то в груди. Потому что это была ложь. Чудовищная, абсолютная, непростительная ложь. Секс с ним не приносил удовольствия. Он приносил боль, унижение, чувство грязи, которое не смыть никаким душем.       Но Сора не знала этого. Она видела только то, что Наён ей показывала.       — Ты… — Сора отступила на шаг, будто перед ней стояла не подруга, а чудовище. — Ты серьёзно? Он унизил тебя!       — Я сама виновата, — сказала Наён. — Я не должна была говорить с Джинхёном.       Она говорила и слышала себя со стороны. Этот голос был ей отвратителен. Голос женщины, которая оправдывает своего мучителя.       Наён чувствовала себя той девушкой, которая говорит подругам: «он не со зла, он просто вспыльчивый». Той, которая замазывает синяки тональным кремом и врет, что упала с лестницы. Той, которая искренне верит, что если будет хорошо себя вести, не злить его, не перечить, не подходить к другим парням, то всё будет хорошо.       — Ты… — начала Сора, но не договорила.       Потому что в этот момент из-за угла вышли они.       Наён даже не услышала шагов, просто подняла глаза и увидела. Суган и его свора. Человек пять-шесть, как всегда, с ленивыми ухмылками на лицах, с той особой походкой собственников этого мира, которым всё позволено.       Они шли по коридору, заполняя его собой. Суган был в центре, как всегда, чуть впереди, с тем выражением на лице, которое не предвещало ничего хорошего.       Мир вокруг Наён схлопнулся до размеров холодного металлического шкафчика, в который она вросла спиной. Секунды растянулись в вязкий кисель. Гулкое, паническое тук-тук собственного сердца отдавалось прямо в гортани, мешая дышать. Она почти физически чувствовала, как воздух вокруг Сугана и его свиты становится тяжелым, наэлектризованным.       Рядом застыла Сора. Её взгляд — липкий, пропитанный недавним презрением, которое вдруг мутировало в унизительную, ядовитую жалость — жег Наён сильнее, чем возможный удар. Эта жалость была как выстрел в упор, признание того, что Наён официально пала ниже некуда.       Суган поравнялся с ними.       Наён на мгновение зажмурилась, ожидая удара, слов или прикосновения. Но ничего не случилось.       Он прошёл мимо, не взглянув и не замедлив шаг. Он просто прошёл, словно её не существовало, как будто она была лишь пустым местом, частью стены или предметом мебели, не заслуживающим даже взгляда. Его компания потянулась за ним, кто-то рассмеялся, кто-то бросил шутку в их сторону, но Суган даже не обернулся. Он уходил, и с каждым его шагом в Наён что-то внутри обрывалось.       Сора выдохнула то ли с облегчением, то ли с удивлением. Повернулась к Наён, хотела что-то сказать, но замерла, увидев совсем не жертву.       Наён стояла, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, и смотрела вслед уходящей компании. В глазах её не было облегчения. Не было радости. Там было что-то другое, что-то, от чего Соре стало не по себе.       Вопрос, который Наён не могла задать вслух:       «Почему он даже не посмотрел на меня?»       Этот вопрос, беззвучный и болезненный, эхом бился в её черепной коробке. Наён почувствовала, как по щекам разливается предательский жар от какого-то извращенного, горького унижения. Всего мгновение назад она молила небо о невидимости, а теперь ей было неприятно оттого, что он её проигнорировал.       — Наён, — тихо позвала Сора.       Но Наён её не слышала. Она смотрела в пустой коридор, туда, где только что скрылась его широкая спина, а потом сказала:       — Сора, пойдём на урок.

***

      «Неужели Суган отстал от меня?» — промелькнуло у неё, когда её телефон остался молчаливым.       День прошёл. Потом ещё один. Следующий. Экран, который раньше вспыхивал по нескольку раз на дню от коротких, как удары хлыста, приказов Сугана, теперь пялился на неё мертвым черным глянцем. Наён ловила себя на том, что по привычке сжимает гаджет в кармане, ожидая знакомой вибрации, но рука нащупывала лишь холодный пластик.       Тишина не ощущалась как свобода. Она ощущалась как вакуум, из которого выкачали весь кислород.       Сора тоже стала не такой активной в общении с ней. Раньше подруга писала каждый день, звала в столовую, делилась новостями, присылала смешные мемы. Теперь сообщения приходили редко, сухие, короткие. Между ними выросла прозрачная, но непробиваемая стена из того самого липкого чувства — жалости, смешанной со страхом заразиться чужой опалой. Сора все еще была рядом, но её присутствие напоминало визит к тяжелобольному: вежливо, вынужденно и с желанием поскорее уйти.       Она стала чувствовать, что все игнорируют её.       В коридорах на неё по-прежнему смотрели, но иначе. Не с любопытством, не с насмешкой, а как-то сквозь. Будто она была прозрачной. Будто её не существовало. Одноклассники не заговаривали первыми, даже Джинхён, который маячил где-то на периферии, не решался подойти.       Наён шла по коридору между уроками и чувствовала себя невидимкой. Призраком, который ещё ходит в школу, ещё открывает учебники, ещё пишет контрольные, но которого никто не замечает.       В конце коридора завязался узел издевательской возни. Двое старшеклассников, чьи плечи казались неестественно широкими в узком проходе, а смех слишком жирным и самодовольным, методично «вколачивали» в стену щуплого мальчишку. Тот сжался в комок, превратившись в дрожащий узел из локтей и коленей. Удары ладонями по плечам, издевательские выкрики, летящие в лицо, как плевки…       Наён замерла на месте.       Первым желанием было пройти мимо. И так проблем своих хватает. Своя шкура ещё не зажила после кофе, после унижений, после всего. Она не герой. Она даже себя защитить не может. Кого она собралась спасать?       Страх, въевшийся в подкорку после унижений Сугана, тянул её прочь, шептал, что её хрупкое перемирие с миром сейчас разлетится в щепки.       Но совесть грызла.       Грызла каждым шагом, когда она решалась пройти мимо. Напоминала о Хёну, о том, как брат стоял привязанный к стенке в спортзале, пока эти или такие же, как эти, ржали над ним.       Наён сделала шаг. Потом еще один. Земля под ногами больше не казалась зыбкой — ярость на собственное бессилие придала ей веса.       — Отстаньте от него! — её крик разорвал ватную тишину коридора.       Парни обернулись. На их лицах застыло удивление, тотчас же, впрочем, уступившее место тому особенному, холодному выражению превосходства, с каким люди сытые и сильные смотрят на слабого.       — Иди куда шла! — рявкнул первый, тот, что повыше.       Но Наён, движимая тем непонятным, но могучим чувством, что сильнее всякого страха, шагнула вперед, заслоняя собой сжавшегося парня.       — Оставьте его в покое!       Сердце её билось где-то у горла, часто и неровно, мешая дышать, и все тело её, казалось ей, выдавало эту внутреннюю дрожь, но она, собрав всю ту силу, какая только была в ней, заставила себя стоять прямо, заставила себя не унизиться до их презрения — не показать им этой дрожи.       Парни переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то. Не страх, нет, скорее любопытство.       — Ты кто такая вообще? — спросил первый, оглядывая её с ног до головы.       Второй, пониже, но с хитрой, неприятной ухмылкой, вдруг толкнул первого локтем.       — Кажись, тёлка Сугана, — сказал он тихо, но так, чтобы Наён слышала. — Та самая.       — А, — протянул первый, и в глазах его вспыхнуло узнавание. — Та, которую опозорил на всю столовую?       Его смешок ударил больнее замаха. В нем сквозило ледяное пренебрежение к существу, которое посмело подать голос.       — Так нечего бояться, — добавил он, обращаясь к своему приятелю. — Раз Суган на неё кофе вылил, значит, она теперь никто.       Он перевёл взгляд на Наён. Смерил её взглядом липким, от которого хотелось провалиться сквозь землю.       — Свали, девочка, в туман, — сказал он лениво. — Пока мы добрые. Или хочешь, чтобы мы тебя тоже кофе угостили?       Второй заржал противно.       Наён стояла перед ними, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а потом отливает, оставляя бледность. Её трясло, но она не сдвинулась с места.       — Отпустите его, — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас же, или я позову учителей!       — Учителей? — старшеклассник переспросил это с такой издевкой, будто она пригрозила ему сказочным персонажем. Он шагнул вплотную, сминая её пространство, нависая ядовитой грозовой тучей. — Ты серьёзно?       Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, столько уверенности в своей безнаказанности, что Наён на миг показалось — сейчас она упадёт в обморок от переизбытка эмоций.       Но вместо этого произошло другое.       Он резко отпихнул её в сторону сильным, грубым движением, от которого она едва устояла на ногах, врезавшись плечом в стену. И тут же приблизился к тому парню, что всё это время стоял, вжавшись в угол, бледный, трясущийся, с расширенными от ужаса глазами.       Удар. Ещё удар. Парень согнулся, прикрывая голову руками, но это не останавливало. Кулаки влетали в него со всего размаха, глухо, мерзко, с хрустом.       — Не надо! — закричала Наён.       Разум отключился. Она не думала. Совсем. Просто сорвалась с места и бросилась вперёд, пытаясь заслонить парня, оттащить этого бугая, остановить этот кошмар.       И в тот же миг что-то твёрдое, острое врезалось ей в лицо.       Локоть.       Удар пришёлся в скулу такой силы, что перед глазами взорвались искры, а мир покачнулся и поплыл. Наён отлетела в сторону, ударилась спиной о стену и сползла по ней на пол. В ушах зазвенело.       — Эй, жива? — испуганно спросил один из нападавших.       Она молчала, морщась от боли.       — Пошли, — бросил второй, коротко, как отрезал, и оба они, тяжело топая, скрылись за поворотом, унося с собой свою подлую, трусливую совесть, которая, впрочем, мучила их не больше минуты.       И тот парень, которого она стремилась защитить, поджав хвост, убежал.       Она посидела минуту, пытаясь осознать произошедшее, и поднялась. Склонила голову, низко-низко, так, чтобы длинные волосы закрыли лицо, чтобы никто из встречных не увидел пятно, которое вскоре превратиться в синяк. И поспешила в уборную.       Суган, стоящий с противоположной стороны этажа, вдруг заметил Наён. Он увидел её не сразу — так, краем глаза, скользнул рассеянным взглядом по знакомому рюкзаку, по той особенной, сутуловатой походке, какой ходят люди, привыкшие прятаться, привыкшие быть незаметными, по тому, как она вжимала голову в плечи, словно ожидая нового удара.       Он проводил её взглядом до дверей уборной. Что-то в том, как она исчезла за дверью, заставило его двинуться следом.       Наён замерла перед зеркалом. В холодном люминесцентном свете её лицо казалось мертвенно-бледным, а на скуле расцветало багровое, пульсирующее пятно. Гематома наливалась тяжелой синевой прямо на глазах.       Она выудила из недр рюкзака свою маленькую косметичку, ту самую, что всегда носила с собой на случай синяков на шее, на запястьях, везде, где он оставлял следы. Достала тюбик тонального крема, сжала в дрожащих пальцах.       — Чё крадёшься по школе? — услышала она со стороны. — Меня избегаешь?       Вдруг тональник выпал из её рук. Упал в раковину.       Она застыла, не смея пошевелиться, глядя на свое отражение. Суган, чей инстинкт никогда не давал осечек, мгновенно почувствовал неладное. В её позе было слишком много напряжения, даже для неё.       — Ты чего это? — он сократил дистанцию, его шаги гулко отдавались от кафеля.       — Ничего. Я просто хочу поправить макияж, — она попыталась закрыть лицо волосами, лихорадочно соображая, как спрятать след от удара. — Уходи. Это женский туалет.       Голос Наён сорвался на шепот, когда она попыталась спрятаться за завесой волос, но Суган не дал ей исчезнуть. Его пальцы, жесткие и холодные, как стальные тиски, сомкнулись на её челюсти. Одним резким, властным движением он вздернул её лицо вверх, выставляя изуродованную скулу под безжалостный свет ламп.       — Это чё за хуйня? — выплюнул он, впиваясь взглядом в наливающееся синевой пятно.       Наён почувствовала, как его хватка становится болезненной: он не просто держал её, он клеймил её кожу заново, рискуя оставить собственные следы поверх чужих.       — Ничего. Я просто упала, — выдохнула она, отчаянно пытаясь отвести глаза.       — Врёшь, — отрезал Суган, и в глазах его вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь, от которого у неё внутри всё обрывалось. — Говори.       Он не спрашивал. Он требовал. Его пальцы сжались сильнее, причиняя боль, заставляя смотреть прямо в эти тёмные, пустые глаза.       — Говори, блять! — его рык ударился о кафельные стены, заполняя всё пространство уборной. — Иначе второй такой на другой стороне поставлю.       Наён не на шутку испугалась.       — Это было двое парней. Из нашей школы.       — Имена?       — Я не знаю, — Наён зажмурилась, страшась новой вспышки.       Суган сжал свою челюсть так, что желваки заходили под кожей, и отпустил её лицо, чтобы в следующий миг схватить за руку и поволочь из уборной.       — Куда мы? — выдохнула она, пытаясь поспеть за его широкими шагами.       — По кабинетам пробежимся, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Покажешь.       — Что покажу? — Наён едва справлялась с паникой, чувствуя, как его рука тянет её вперед, словно на буксире.       — Тех уёбков.

***

      Они были неузнаваемы. Те самые наглые, уверенные в своей безнаказанности старшеклассники, которые всего полчаса назад избивали слабого и с наслаждением смотрели, как корчится их жертва. Сейчас они сами корчились. Первый держался за разбитое лицо, второй сжимал живот, из которого только что выбили весь воздух. Вокруг них стояли трое парней из своры Сугана. В центре этого кошмара, возвышаясь над корчащимися телами, стоял Суган.       Он смотрел на них сверху вниз с тем самым выражением, от которого у Наён внутри всё обрывалось. Холодное, хищное, беспощадное. Он медленно обошёл первого, носком кроссовка перевернул его лицом вверх, будто рассматривал дохлую крысу.       — Этот тебя ударил? — спросил он, прижав подошвой кроссовка голову парня.       Наён стояла в стороне, прижимая руку к груди, и смотрела на эту сцену расширенными от ужаса глазами. Она сама не знала, как они оказались здесь так быстро. Суган носился по школе, как ураган, врывался в классы, пугал школьников, вытаскивал её то в одну аудиторию, то в другую.       — Суган, не надо, — пробормотала Наён.       Суган даже не обернулся. Только чуть склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.       Он наступил подошвой кроссовка на голову парня не сильно, но достаточно, чтобы тот замер, боясь пошевелиться. Парень захрипел, пытаясь вывернуться, но Суган надавил сильнее.       — Лежать, — приказал он.       — Суган, — Наён шагнула вперёд. — Отпусти их. Просто отпусти. Я не хочу…       — А я хочу, — перебил Суган. — Я хочу, чтобы каждый в этой школе знал: трогать моё — нельзя.       Он надавил сильнее на голову корчащегося, и парень под ним пронзительно взвыл. Изо рта хлынула кровь, разбитая губа дала о себе знать, заливая подбородок, капая на грязный пол спортзала алыми пятнами.       Наён зажмурилась. Но даже сквозь закрытые веки она слышала этот хлюпающий звук.       А когда открыла глаза, увидела его лицо.       Суган смотрел на корчащегося под ногой парня, и на его губах пробивалась жестокая улыбка. Ему нравилось. Нравилась эта власть, эта боль, этот хрип, эта кровь.       — Пожалуйста.       Наён упала на колени, не в силах смотреть на мучения. Руки безвольно повисли вдоль тела, голова опустилась, плечи затряслись. Она чувствовала себя частью этой жестокости. Она показала пальцем, выдала их. Если бы не она, они бы не корчились сейчас на полу.       Она была такой же. Таким же монстром, как и он.       Суган перевёл взгляд на неё. Его щека нервно дёрнулась. Он убрал ногу с головы парня. Тот затих, боясь даже дышать.       Суган ринулся к Наён, схватил за локоть. Рванул вверх, выдёргивая с пола, заставляя встать на ватные, неслушающиеся ноги.       — Тупица, — сказал он ей. — Побереги колени. Пригодятся ещё.       Он смотрел на её слезы, на эту невыносимую для него слабость, и его лицо исказилось в гримасе брезгливости.       — Пошли, — бросил он и поволок её к выходу из спортзала.       Она едва перебирала ногами, спотыкалась, но он тащил, не давая оглянуться на тех двоих, что всё ещё корчились на полу.       — Что с ними делать? — донеслось вслед.       Голос одного из парней, из своры. Тот, что стоял ближе всех к избитым, переводил взгляд с них на удаляющегося Сугана, явно не зная, что делать дальше.       Суган остановился у самых дверей и обернулся легко, будто только что вспомнил о существовании этих людей. Будто они были не людьми, а надоедливыми мухами, которых он забыл прихлопнуть.       — Что хотите, — бросил он равнодушно.       И отвернулся. Для него эти двое перестали существовать в ту секунду, когда он убрал ногу. Это была лишь мелкая, досадная пыль на его пути.       Он снова рванул Наён за руку, увлекая за собой, даже не взглянув, что там будет дальше.

***

      Наён чуть успокоилась, хотя слово «успокоилась» было слишком громким для того состояния, в котором она находилась. Скорее просто перестала дрожать так сильно, что зубы стучали. Адреналин отступал, оставляя после себя только липкую усталость.       Машина летела по улицам, и Наён мотыляло из стороны в сторону. Она вцепилась побелевшими пальцами в край сиденья, пытаясь удержать равновесие, но каждый поворот безжалостно бросали её то на дверцу, то на сидящего рядом Сугана.       Он молчал. Всю дорогу молчал. Сидел, вжав руки на руле, и смотрел прямо. Иногда его взгляд, быстрый и оценивающий, скользил по ней, но он ничего не говорил.       Наён не знала, зачем он везёт её к себе. Не спрашивала. Боялась ответа. Просто сидела, прижимая руку к саднящей скуле, и смотрела, как за стеклом проплывает бесконечный город.       Машина нырнула в подземный паркинг, мягко зашуршала шинами по бетону и замерла на знакомом уже месте. Когда двигатель заглох, Наён показалось, что вместе с ним остановилось и её сердце.       Суган вышел первым, даже не взглянув на неё. Просто распахнул дверцу и пошёл к лифту.       Наён заставила себя выйти на холодный бетон. Ноги ощущались чужими, ватными, словно она заново училась ходить после долгого обморока. Она плелась за ним к лифту, глядя в его широкую, непроницаемую спину.       Лифт. Зеркала. Его молчаливая фигура впереди. Её отражение разбитое, опухшее, жалкое.       Дверь квартиры открылась, впуская их в полумрак дорогой прихожей. Суган прошёл внутрь, бросил ключи от машины на тумбочку, скинул кроссовки. И только тогда развернулся к ней.       — В ванную иди, — сказал он коротко. — Умойся.       Наён кивнула — скорее рефлекторно, чем осознанно, — и, стараясь не смотреть на него, прошла по коридору.       Холодная вода обожгла скулу, но принесла странное, почти отрезвляющее облегчение. Наён смотрела на капли, стекающие в белоснежную чашу раковины, и видела в них свое надломленное отражение, но теперь отмеченное его «знаком качества».       «Трогать моё — нельзя».       Эта фраза вгрызалась в мозг. Она знала, что для Сугана она не человек, а ценный трофей, собственность, которую он оберегает с яростью цепного пса. Но в этой пугающей истине таился сладковатый яд: в мире, где ее превратили в призрака, где даже лучшая подруга отгородилась стеной жалости, только его жестокое покровительство возвращало ей плоть и кровь. Она ненавидела корни этой мысли, впивающиеся в сердце, но чувствовала, как они дают ей опору.       Наён вышла и пошла в гостиную. Суган сидел на диване, расслабленно откинувшись на спинку, и листал что-то в телефоне. Увидев её, откинул телефон в сторону, на диван. Посмотрел долгим, изучающим взглядом, от которого у неё внутри всё переворачивалось.       — Подойди.       Она послушалась. Он взял её за кисть руки и требовательно потянул на себя, Наён сразу поняла и села на его колени, оседлав их.       Она сидела на нём верхом, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань своей школьной юбки. Его руки тут же легли на её талию, сжимая, притягивая ближе. Горячее дыхание коснулось её шеи.       Его пальцы гладили её спину, поднимались выше, к лопаткам, спускались ниже, к пояснице. Лениво, рассеянно, будто она была кошкой, которую пригрели на коленях.       Вдруг он положил ладонь на затылок и притянул к себе, врезаясь своими губами в её. Суган сминал её губы, покусывал, оттягивал, заставляя открыться, впустить его язык, подчиниться этому натиску. Она подчинялась, потому что в подчинении этом была странная, извращённая лёгкость: не надо думать, не надо выбирать, не надо надеяться. Надо просто плыть по течению, отдавшись на волю той силы, что несёт тебя в неизвестность.       Вторая его ладонь, всё это время лежавшая на талии, переместилась, впилась пальцами в бедро, сжала его почти до боли. И тут же первая, оставив затылок, присоединилась к ней, и обе они, эти сильные, горячие ладони, легли ей на ягодицы, сжали их, притянули к себе. Ещё. И ещё. И ещё.       Наён терлась промежностью о его ширинку сначала робко, почти бессознательно, потом смелее, в такт его рукам. Затем почувствовала, как сквозь узла страха пробилось нечто приятное. Противно-приятное. Глупое тело отзывается на это грубое, требовательное трение.       Его руки сжали так, что кости затрещали, вдавили в пах, чтобы она прочувствовала, какой он твёрдый, какой готовый войти в неё хоть сейчас. Каждое движение о его ширинку отдавалось между ног сладкой, запретной дрожью, от которой темнело в глазах и подкашивались колени. Хорошо, что она сидела, иначе упала бы.       Это проклятое, постыдное тепло разливалось внизу живота, делало трусы влажными, липкими, скользкими. Она смазывала дорогу тому, кто возьмёт её сейчас без разрешения. Готовилась к тому, чем он заполнит её, грубо и глубоко, как всегда.       Движение прекратилось. Руки замерли. Губы отстранились.       Наён открыла глаза и встретилась с его взглядом.       Суган смотрел на неё в упор тяжёлым, изучающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. В его глазах не было похоти. Только что-то холодное, внимательное, почти пугающее в своей отстранённости.       Она не понимала и лишь хлопала глазами, чувствуя себя мышью, которую кот вдруг выпустил из лап, чтобы получше рассмотреть.       Его пальцы коснулись её лица.       Медленно, почти невесомо, большой палец провёл по скуле, погладил синяк. Тот самый, распухший, багровый, который она получила сегодня, защищая того мальчишку. Пригладил его, будто смахивая пыль. Обманчиво нежно.       А потом вжался в кожу. Сильно, до боли, до жжения, до слёз, которые брызнули из глаз. Палец давил в самую сердцевину синяка.       — Больно? — его голос прозвучал буднично и сухо, с тем невыносимым оттенком скуки, от которого по спине пробегал холодок. Он спрашивал об этом так, будто интересовался цветом её школьной формы.       — Да, — выдохнула она, морщась от боли, которая прострелила пол-лица. — Очень больно.       Он коротко усмехнулся.       Давление исчезло так же внезапно, как и появилось. Палец скользнул ниже по щеке, оставляя за собой дорожку из жара, и остановился у её губ. Он начал медленно обводить их контур, дразня, пробуждая в Наён лихорадочное, паническое желание прекратить эту пытку ожиданием.       Она замерла, боясь дышать. А потом, не думая, двинулась вперёд. Потянулась к нему сама. Пускай лучше целуются, пускай снова впивается в неё ртом, чем так смотрит, чем так жадным, голодным, раздевающим взглядом ощупывает её лицо.       Пускай привычное, понятное, не страшное.       Но Суган не позволил ей спрятаться в этой слабости.       Его большой палец надавил на нижнюю губу сильно, останавливая, не пуская. Прижал так, что она почувствовала вкус своей помады, смешанный с солью его кожи.       И улыбнулся.       Довольно. Сыто. Так, как улыбаются, когда всё идёт по плану.       Он с вызывающим бесстыдством облизнул собственную губу. Неспешно, смакуя, будто пробовал что-то вкусное. Его язык, который только что был у неё во рту, скользнул по нижней губе, собрал слюну, и этот жест был таким интимным, таким пошлым, таким обещающим, заставил всё внутри Наён сжаться в тугой, пульсирующий узел.       — На колени вставай, — уронил Суган. Его голос, ставший на октаву ниже, завибрировал в самом воздухе, подсекая ей сухожилия на ногах еще до того, как разум осознал приказ. — На пол.       Его тяжелые ладони легли ей на плечи. В этом давлении не было ни капли сомнения: он не предлагал, он вминал её в пространство, где, по его мнению, она и должна была находиться.       Наён не сопротивлялась. Она уже знала, что сопротивляться бесполезно. Борьба лишь распаляет его аппетит, превращая унижение в пытку. В его квартире, как и в стенах школы Муён, законы физики и морали диктовал только он.       Захочет и это она, как те парни, будет корчиться на полу.       Она сползла с его колен мягко, плавно, стараясь не задеть, не разозлить, не сделать что-то не так. Опустилась на колени перед диваном. Ковёр мягко принял её колени.       «Побереги колени. Пригодятся ещё».       Она подняла на него глаза. Снизу вверх. С колен.       Суган смотрел на неё сверху вниз. В его глазах, подернутых дымкой удовлетворения, читалось хищное предвкушение. Он смотрел на неё, коленопреклоненную, и наслаждался каждым мгновением её покорности. Она была у его ног, готовая стать холстом для любых его извращенных фантазий, и это осознание абсолютной власти делало его взгляд по-настоящему пугающим.       Его рука потянулась к её лицу. Пальцы скользнули по щеке, по подбородку, остановились на губах. Провели по ним медленно, дразняще.       — Открой рот, — сказал он просто. Короткая фраза, лишенная веса просьбы, ударила наотмашь.       Наён подчинилась. Её губы робко разомкнулись, выдыхая теплый, влажный воздух прямо ему в ладонь.       — Шире, — приказал Суган и его указательный и средний пальцы надавили ей на нижнюю губу, проникая в рот.       Наён послушно приоткрыла рот шире. Шире, чем позволяло истерзанное достоинство. Если оно у неё ещё оставалось.       Его пальцы бесцеремонно скользнули вглубь, исследуя влажную, зернистую поверхность языка. Солоноватый привкус его кожи, смешанный с терпкой горечью дорогого табака, мгновенно заполнил её рецепторы, становясь единственным вкусом реальности.       Наён сидела на коленях, с пальцами во рту, и смотрела на него снизу вверх. В зрачках Сугана, темных и глубоких, как мазутные пятна, разгорался тот самый первобытный, тлеющий огонь. Это было пламя, которое не согревает, а выжигает дотла, превращая всё человеческое в пепел. В этом взгляде не было места пощаде, только хищное, безграничное упоение своей властью над той, что застыла у его ног.       — Соси, — бросил Суган.       И Наён сомкнула губы вокруг его пальцев. Послушно, старательно, обхватывая их влажным теплом рта, втягивая щёки. Она чувствовала, как слюна течёт по подбородку, как намокают губы, как противно-сладко становится во рту от этого принудительного, унизительного действа.       Суган взирал на неё с высоты своего положения, удовлетворённо улыбаясь. Ему нравилось. Нравилось видеть её на коленях, с его пальцами во рту, с этим выражением покорности и того самого запретного, разгорающегося огня в глазах.       — Глубже, — хрипел он. — Не стесняйся. Ты же умеешь, отличница.       Он усмехнулся своей гнусной издевке, и эта усмешка вибрацией отдалась в её горле, где его пальцы уже хозяйничали, проникая всё глубже, касаясь нёба, почти доставая до глотки.       А она умела. Научилась за эти недели. Делать это механически, отстранённо, уходя в ту темноту внутри себя, где не было ни его, ни этого запаха, ни этого вкуса, ни этого позора.       Однажды Суган вызвал её, когда у неё были месячные. Один из тех дней, когда она надеялась на передышку.       — У меня эти дни, — выдавила она тогда, глядя в пол. — Я не могу.       Она надеялась. Глупо, наивно, по-детски надеялась, что он отпустит её. Что у него есть хоть капля человеческого, хоть капля понимания, что в такие дни женщину нельзя трогать.       Суган поднял на неё глаза. Посмотрел долгим, изучающим взглядом. Усмехнулся.       — И чё? — спросил он.       Наён тогда не поняла. Заморгала, переспросила:       — Что значит «и чё»? У меня месячные. Кровь идёт. Это…       — Я знаю, что такое месячные, — перебил он и как-то пошло ухмыльнулся. — Поверь, это нам не помешает.       Суган и не подумал останавливаться. Тогда, в который раз пригрозив брату, он поставил её на колени. Она терпела — и боль в сведённой челюсти, когда приходилось открываться шире, чем могла, и его насмешки, и унизительные слова, что сыпались сверху, пока она пыталась угодить. Зубы то и дело задевали его, ведь она ещё не научилась убирать их, не умела расслаблять горло так, чтобы он входил без сопротивления. И в наказание его рука на затылке вдавливала её ещё глубже, до слёз и хрипов.       К счастью, Наён приноровилась. Это было уже не столь больно. А слёзы если и текли не столько от физической боли, сколько от обиды.       — Хорошо, — выдохнул он, вынимая пальцы и вытирая их о её же губы. — Теперь покажи, как ты умеешь благодарить.       Он взял её за волосы и уже привычно потянул вперёд.       Наён со знанием дела потянулась к ремню. Пальцы сами нашли пряжку, расстегнули, потянули вниз молнию.       Суган так хотел, чтобы она отблагодарила его за то, что он впрягся за неё. За то, что нашёл тех парней и избил их до полусмерти. Хотя она не просила. Наоборот, умоляла остановиться. Она на коленях стояла перед ним в спортзале, пока он давил голову человека кроссовком, и просила, молила, заклинала прекратить этот кошмар. А он только улыбался той своей жуткой, хищной улыбкой и смотрел, как под подошвой хрустят чужие кости.       А теперь она должна была благодарить.       Она взяла его член в рот. Сначала только головку, обсасывая, обрабатывая языком, как он любил. Потом глубже, стараясь расслабить горло, впустить его, не давиться. Его рука на затылке управляла процессом, то отпуская, позволяя ей выбирать темп, то вдавливая резко, глубоко, почти до рвоты, заставляя брать на всю длину. Слюна уже не помещалась во рту и вытекала по уголкам губ. Тянулась липкими нитями к его члену, когда она на секунду выныривала, чтобы глотнуть воздуха.       — Да, вот так, — хрипел Суган сверху, нетерпеливо двигая бёдрами, насаживая её рот на себя, заставляя брать глубже, ещё глубже.       Наён не знала, куда деть другую руку. Свободную от члена. Обычно она просто висела вдоль тела, безвольная, мёртвая, пока она работала ртом. Но сейчас она позволила себе смелое движение.       Она положила свободную руку косые мышцы его живота.       Просто положила. Тыльной стороной ладони коснулась его горячей кожи через ткань рубашки, чувствуя, как он напрягся. Наён испугалась. Решила, что сделала что-то не так, что сейчас он разозлится, дёрнет за волосы, накажет за самовольство.       «Можешь потрогать, если хочешь. Разрешаю».       Слова всплыли в памяти. Те самые, что он сказал тогда на кухне, когда стоял перед ней почти голый, с полотенцем на шее. Она не воспользовалась разрешением тогда.       А сейчас её ладонь сама скользнула за рубашку.       Пальцы коснулись голой кожи. Горячей, гладкой, напряжённой. Она почувствовала его пресс, твёрдые кубики, которые подметила тогда на кухне.       Наён начала считать.       Один, два, три…       Тонкие пальцы пересчитывали каждый кубик, скользили по рельефу, изучали, запоминали. Она даже не заметила, как перестала двигать головой в такт, как расслабила рот, увлёкшись этим новым, странным ощущением прикасаться к нему не потому что заставил, а потому что самой захотелось. Это было почти сакральное исследование своего мучителя, странная близость, от которой кружилась голова.       — Не отвлекайся, блять, — раздалось сверху хрипло, с той особенной, раздражённой интонацией.       Он почувствовал, что она слишком расслабилась, что внимание ушло, что рот перестал стараться. Его рука на затылке сжалась сильнее, дёрнула, заставляя снова брать глубже, работать ртом. Не отвлекаться, а делать то, для чего она здесь.       — Работай, — приказал он, толкаясь бёдрами глубже, в самое горло. — Потом наиграешься.       Наён замычала что-то извиняющееся — насколько могла с членом во рту — и послушно задвигалась быстрее, активнее, старательнее. Язык снова заработал, губы плотно обхватили, рука так и осталась под рубашкой, но теперь просто лежала, не двигаясь, не отвлекая.       А она орально ласкала, чувствуя, как его член активно пульсирует на языке.       Похоже, пара дней разлуки пошла на пользу или просто ему надоело мучить её сегодня, но он кончил быстрее, чем обычно.       Резкий, глубокий толчок, член замер глубоко в горле, дёрнулся раз, другой, и горячая, солоноватая струя ударила прямо в глотку. Наён замерла, чувствуя, как остатки спермы заполняет рот, течёт по языку, смешивается со слюной. Она не могла дышать, не могла сглотнуть, потому что он всё ещё был внутри, всё ещё зажимал её голову, не давая отстраниться, заставляя принять всё до последней капли, до последнего спазма.       А когда отпустил, она отпрянула, закашлялась, хватая ртом воздух. Она сглотнула, чувствуя, как жидкость тепло скользит по саднящему горлу.       Суган довольно откинулся на диван, глядя на неё сверху вниз. Провёл языком по нижним зубам. Пока Наён приходила в себя, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях, Суган принялся расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Ткань распахнулась, открывая то самое тело, которое она только что трогала, чьи кубики считала пальцами.       — Ну чё? Трогай.       Наён провела по коже, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы, как бьётся его сердце. Медленно, робко, но она касалась его груди, плеч, спустилась ниже, к прессу, снова пересчитывая этот идеальный рельеф.       Суган внимательно следил за ней, и в глазах его разгорался новый огонь.       — Иди ко мне, — выдохнул он хрипло и, схватив её за запястье, потянул к себе.       Она подалась вперёд, почти упала на него, и его крепкие руки тут же обхватили её, прижимая, вдавливая в себя. Он переместил её на диван, нависая сверху, и принялся срывать с неё одежду.       «Одной благодарности» за дни врозь оказалось слишком мало, чтобы утолить тот голод, что скопился в нём за это время. Голод, который она чувствовала каждой клеткой своего вжатого в него тела. Как дикую, нерастраченную похоть, что копилась в нём все эти дни, пока он не видел её, не трогал, не трахал.