Парус

Никита Кащеев задумчиво вертел в пальцах пустой стик из-под сахара. В кофейне пахло пережаренными зернами и осенней сыростью, которая проникала внутрь каждый раз, когда открывалась дверь. Никита любил это место за анонимность — здесь никто не знал его как «того самого принципиального учителя», который снова остался без работы. — В общем, с понедельника выхожу, — Никита поднял глаза на своего друга. — Техникум промышленного сервиса. Самая окраина, там дальше только гаражи, железнодорожные пути и безнадега. Валера Туркин, сидевший напротив, даже не прикоснулся к своему остывающему американо. Он тяжело вздохнул и подался вперед, заглядывая Никите в глаза с почти отеческим беспокойством. — Никит, я тебя очень прошу. Послушай меня хотя бы один раз. — Я тебя всегда слушаю, Валер, — Кащеев слабо улыбнулся, хотя в глубине души уже знал, к чему ведет этот разговор. — Слушаешь, но делаешь по-своему, — отрезал Туркин. — Ты хороший преподаватель, может, лучший из всех, кого я знаю. Но твоя чертова прямолинейность тебя погубит. В этот раз — никакой кристальной честности. Понимаешь? Это окраина города. Там суровые мужики в мастерских и пацаны, которые слов «толерантность» и «дискриминация» в жизни не слышали. Если они узнают… — Если они узнают, что их новый преподаватель русского и литературы — гей, мир не рухнет, — спокойно перебил Никита. — Я не собираюсь вешать радужный флаг над доской, но и строить из себя героя-любовника с выдуманной невестой не буду. Ты же меня знаешь. — Вот именно, что знаю! — Валера почти прикрикнул, но тут же спохватился и понизил голос. — Никита, ради всего святого, держи язык за зубами. Не трепись об этом. Даже если спросят в лоб — переведи тему, отшутись, скажи, что женат на работе. Просто… дай себе шанс задержаться на месте дольше, чем на три месяца. Тебе нужны эти деньги, и тебе нужна эта практика. Тебе уже двадцать пять лет, а ты никак не можешь задержаться на одном месте. Никита посмотрел в окно на серые сумерки. Он знал, что Валера прав, но внутри него все равно тлело это упрямое, почти болезненное желание быть собой, не озираясь на чужие предрассудки. Никита криво усмехнулся и наконец отставил в сторону пустой стик. Он посмотрел на свои руки. — Ты предлагаешь мне завести воображаемую жену? — тихо спросил он, прищурившись. — Или, может, приклеить на лоб стикер «Натурал 100%»? Валер, ты же знаешь, я не лезу к людям с откровениями. Но если меня спрашивают в лоб: «Никита Сергеевич, а почему вы не женаты?», я не умею врать. У меня лицо сразу становится таким, будто я лимон проглотил. Валера с досадой хлопнул ладонью по столу, заставив чашки звякнуть. — Вот об этом я и говорю! Твоё это святое право на правду. Никит, это не элитная гимназия в центре, где тебя просто вежливо попросят уйти по собственному. Это технарь на окраине. Там ребята простые. Для них ты либо мужик, либо не мужик. И если они учуют хоть каплю твоей этой принципиальности в таком вопросе — сожрут. И администрация первая подтолкнет. Никита вздохнул, глядя, как за окном кофейни проезжает старый дребезжащий трамвай. — Я просто хочу преподавать, Валер. Хочу, чтобы они читали Достоевского и понимали, что мир сложнее, чем схема сварочного аппарата. — Чтобы они читали Достоевского, тебе нужно продержаться там хотя бы до первой аттестации, — Валера смягчился и накрыл ладонь друга своей. — Пообещай мне. Просто… делай свою работу. Будь строгим, будь сухим, будь каким угодно сухарем, но не давай им повода копаться в твоём белье. Даже если какой-нибудь препод спросит тебя про невесту — скажи, что сердце занято безответной любовью к филологии. Это почти правда. Никита наконец улыбнулся, на этот раз искренне, хотя в глазах всё равно плескалась тревога. — Хорошо. Обещаю. Буду самым скучным преподавателем литературы в истории этого техникума. Никаких личных тем. Только суффиксы, корни и страдания Раскольникова. — Вот и отлично, — выдохнул Валера, откидываясь на спинку стула. — А теперь допивай свой кофе, и пошли. Тебе ещё нужно подготовить бронебойный костюм на завтра. Первое впечатление — это всё. — Ты иди, Валер, — Никита кивнул в сторону двери, не делая попытки встать. — У меня тут ещё одна встреча назначена. Буквально через десять минут. Валера, уже наполовину влезший в рукав своей куртки, замер. Он подозрительно прищурился, переводя взгляд с Никиты на входную дверь кофейни, а затем обратно. — Встреча? — переспросил он, понизив голос. — В этом районе? С кем это ты тут решил пообщаться в воскресенье вечером? Опять какой-нибудь методист по обмену опытом? Никита чуть помедлил, глядя на экран своего телефона, где в приложении для знакомств светилось новое сообщение: «Буду через пять минут, на мне синяя куртка». — Не совсем, — спокойно ответил Кащеев, убирая гаджет в карман. — Познакомился с парнем на днях. Договорились здесь пересечься, он как раз живет где-то неподалеку. Туркин медленно выдохнул. Это был не просто вздох, а целая симфония разочарования, которую Никита слышал уже десятки раз. Валера поправил воротник и посмотрел на друга с горьким сочувствием, в котором сквозило неприкрытое скептическое отношение к личной жизни Никиты. — Опять… — Валера покачал головой. — Никит, ну тебе самому не надоело? Очередная однодневка. Придет, выпьет чашку эспрессо, посмотрит на твой интеллигентный вид, поймет, что ты не про быстрый секс в туалете клуба, а про «поговорить о вечном», и испарится через час. А ты потом снова будешь неделю ходить с лицом великомученика и перечитывать свои стихи в пустоту. Никита лишь слегка повёл плечом, не вступая в спор. — Может и однодневка, — тихо отозвался он. — Но это лучше, чем сидеть дома и ждать, пока принц сам постучится в дверь моей квартиры. Иди уже, Валер. Тебе еще до дома добираться. — Ухожу, ухожу, — проворчал Туркин, застегивая молнию. — Но помни, что я сказал про техникум. И про парня этого… не обольщайся слишком сильно. Знаем мы таких... Валера вышел, обдав Никиту порцией холодного воздуха с улицы, а Кащеев остался сидеть за столиком, внимательно глядя на дверь и гадая, кто же сейчас в неё войдет. Колокольчик над дверью звякнул, впуская внутрь очередную порцию октябрьской стужи. Парень в ярко-синей куртке остановился у самого входа, стряхивая капли дождя с плеч. Он выглядел немного растерянным, его взгляд быстро сканировал полупустой зал, перескакивая с пожилой пары в углу на бариста, который увлеченно протирал стойку. Никита почувствовал легкий укол волнения, но тут же подавил его, подняв руку и коротко махнув. Парень заметил жест, его лицо на мгновение осветилось узнаванием, и он направился к столику Кащеева. У него была уверенная, чуть пружинистая походка, а из-под куртки виднелась серая толстовка с капюшоном. — Привет, — парень остановился у стола и стянул капюшон. — Ты — Никита? На фото в профиле ты выглядел… ну, чуть серьезнее, что ли. — Работа обязывает, — Никита позволил себе едва заметную улыбку и жестом пригласил гостя садиться. — Присаживайся. Кофе? — Я Дима, — представился он, с шумом отодвигая стул и устраиваясь напротив. Его глаза были живыми, с легким прищуром, а на щеке красовался небольшой, едва заметный шрам. Он выглядел как человек, который проводит больше времени на улице, чем в библиотеках, что создавало резкий контраст с подчеркнуто аккуратным видом Никиты. — Слушай, классное место, — Дима огляделся, расстегивая куртку. — Я тут сто раз мимо проходил, но внутрь как-то не заносило. Уютно тут у вас. А ты, значит, учитель? Реально? Нечасто таких встретишь в Тиндере. Никита поймал себя на том, что внимательно изучает руки Димы — узкие ладони, сбитые костяшки. В голове невольно всплыли слова Валеры про «окраину города» и «простых пацанов». — Реально, — ответил Никита, стараясь не выдавать своего любопытства. — Литература и русский язык. Надеюсь, тебя не пугает перспектива провести вечер с человеком, который может начать цитировать Бродского в любой момент? Дима весело хмыкнул, и в его взгляде промелькнул неподдельный интерес. — Да я не против, — Дима усмехнулся, подавшись чуть вперед. — Бродский так Бродский. Главное, чтобы не диктант на первом свидании. Хотя, знаешь… я в школе литературу не особо жаловал, но сейчас, может, и послушал бы. У тебя голос такой… правильный. Никита почувствовал, как внизу живота завязался тугой узел. Дима смотрел на него открыто, без тени того осуждения или настороженности, к которым Кащеев привык. В этом взгляде читалось вполне конкретное желание и скрывать ответную реакцию смысла не было. Никита никогда не любил долгие прелюдии и фальшивые светские беседы — его прямолинейность проявлялась и здесь. — Слушай, Дим, — Никита аккуратно отодвинул от себя недопитый кофе. — Давай не будем тратить время на вежливые разговоры. Мы оба понимаем, зачем здесь оказались. И если ты не передумал, то я предлагаю поехать ко мне. Я живу в паре остановок отсюда. Дима на секунду замер, явно не ожидая такой скорости от учителя литературы, но затем его улыбка стала шире, приобретая хищный оттенок. — А ты действительно любишь переходить сразу к сути, да? — он поднялся, застегивая куртку. — Поехали. Я только за. Они вышли из кофейни в холодные, пропитанные дождем сумерки. Воздух казался колючим, но после душного помещения он приятно бодрил. Они быстро дошли до старой Тойоты Никиты и сели в машину. Всю дорогу они почти не разговаривали, лишь изредка переглядывались. Дима придвинулся совсем близко и Никита чувствовал тепло его плеча даже через слои одежды. Квартира Никиты встретила их тишиной и запахом старых книг — та самая «интеллигентная берлога», которую так часто высмеивал Валера. Но сейчас, в тусклом свете прихожей, эти стопки книг и мебель казались лишь декорациями для чего-то гораздо более приземленного и жаркого. Как только дверь за ними захлопнулась, Дима не стал дожидаться приглашения. Он прижал Никиту к стене прямо в коридоре, его ладони легли на плечи преподавателя, сминая ткань дорогого пальто. — Ну что, учитель… — прошептал Дима почти в самые губы. — Будем сегодня изучать классику или перейдем к практике? Никита рванул молнию синей куртки вниз, помогая Диме освободиться от неё, и тяжелая ткань глухо шлепнулась на пол прихожей. В этом жесте не было грации — только нарастающий голод, который они оба подогревали всё время пути. Дима не стал ждать. Он плавно, с какой-то хищной грацией опустился на колени прямо перед Никитой. Тот замер, прижавшись спиной к прохладной стене, и почувствовал, как участилось его дыхание. Пальцы Никиты сами собой зарылись в длинные, мягкие волосы парня, крепко сжимая их у самых корней. Никита откинул голову назад, прикрывая глаза, и из его груди вырвался первый, по-настоящему глубокий стон. Дима посмотрел снизу вверх — в его глазах горел вызов, смешанный с чистым азартом. Он медленно, не отрывая взгляда от лица Никиты, потянулся к ремню его брюк. Звук расходящейся молнии в тишине прихожей прозвучал как выстрел. Дима ловко высвободил член Никиты, который уже давно требовал внимания, и на мгновение замер, обдавая разгоряченную плоть своим горячим дыханием. Никита почувствовал, как пальцы на затылке Димы сжались еще сильнее. Когда губы Димы, влажные и нетерпеливые, наконец коснулись его, Кащеева прошила мощная электрическая волна. Дима действовал уверенно, обхватывая его губами и медленно заглатывая, создавая то самое давление, от которого у Никиты подкосились ноги. — Ох… да, вот так… — выдохнул Никита, его голос сорвался на хрип. Влажный, чавкающий звук заполнял пространство между ними. Дима помогал себе рукой, обхватив основание и двигаясь в такт движениям головы. Его язык проходился по уздечке, заставляя Никиту вздрагивать всем телом. Каждое движение было выверенным и глубоким. Никита чувствовал, как его интеллигентная маска окончательно рассыпается — здесь и сейчас он был не преподавателем литературы, а просто мужчиной, изнывающим от острого, пульсирующего удовольствия. Стены квартиры, заставленные книгами, словно исчезли. Осталось только ощущение горячего рта Димы, его мягких волос под пальцами и нарастающего напряжения, которое вот-вот должно было взорваться. Дима ускорился, работая настойчивее, глубже, заставляя Никиту вжиматься в стену так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Они словно сошли с ума, выплескивая друг в друга всё накопившееся напряжение. Из прихожей они перебрались в спальню, где книги на прикроватной тумбочке были безжалостно сброшены на пол. Часы летели незаметно — стоны смешивались со звуками тяжелого дыхания и шлепками тел. Дима оказался ненасытным и удивительно выносливым, а Никита, обычно сдержанный и холодный, отдавался процессу с каким-то яростным отчаянием, будто пытался надышаться перед прыжком в неизвестность — в свой завтрашний первый рабочий день. Когда за окном окончательно стемнело и лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, они лежали на измятых простынях, тяжело переводя дух. В комнате пахло сексом, потом и дешевым парфюмом Димы. Никита чувствовал приятную ломоту в мышцах и ту самую пустоту в голове, которая была ему сейчас необходима. Дима первым нарушил тишину. Он сел на край кровати и начал искать свою одежду в темноте. Никита приподнялся на локтях, наблюдая за игрой теней на его худощавой спине. — Слушай, — голос Никиты прозвучал хрипло. — Оставайся, если хочешь. Места хватит. Только… мне завтра рано вставать, первый день на новой работе. Нужно быть в форме. Дима натянул футболку, обернулся и коротко улыбнулся. В полумраке его глаза казались совсем темными. Он подошел к кровати, наклонился и запечатлел на губах Никиты короткий, но властный поцелуй. — Заманчиво, учитель. Но мне тоже нужно дела порешать. Не хочу тебя с утра смущать своими сборами. Никита почувствовал легкий укол разочарования — Валера в его голове уже начал ехидно нашептывать: «Я же говорил, однодневка». Дима, словно почувствовав его мысли, задержал руку на щеке Кащеева. — Не грузись. Вечер был просто улет. Я завтра обязательно тебе наберу, обещаю. Спи, — он подмигнул и, подхватив свою куртку в коридоре, тихо щелкнул замком входной двери. Никита остался один в тишине квартиры. Он смотрел в потолок, прислушиваясь к удаляющимся шагам в подъезде, и думал о том, что завтра его ждет окраина города, сварщики и борьба за дисциплину. А еще он думал о том, действительно ли Дима позвонит. Никита только потянулся за стаканом воды на прикроватной тумбочке, когда экран телефона снова вспыхнул, разрывая тишину спальни настойчивой вибрацией. «Валера». Кащеев усмехнулся — друг был верен себе и не мог уснуть, не узнав вердикт. — Да, — хрипло ответил Никита, откидываясь на подушки. — Ну что там? — голос Туркина в трубке звучал бодро и предсказуемо скептически. — Сижу, гадаю — ты уже строчишь заявление в полицию о краже фамильного серебра каким-то гопником? Он ушел или спит рядом, пуская слюни на твой итальянский хлопок? Никита перевел взгляд на пустую половину кровати, где еще сохранилось тепло чужого тела, и на губах заиграла ленивая, сытая улыбка. — Ушел, Валер. Сказал, что дела, — Никита сделал паузу, чувствуя, как внутри разливается приятная истома. — Но если тебе нужен краткий отчет по существу — сосет он просто отлично, а что там будет дальше — жизнь покажет. На том конце провода повисла тяжелая, почти осязаемая пауза. Было слышно, как Валера шумно выдохнул, видимо, прикрыв глаза рукой. — Господи, Кащеев… — простонал Туркин. — Я спросил «как прошла встреча», а не «технические характеристики объекта». Можно было просто сказать — мне понравилось. Избавь меня от подробностей, я всё-таки твой лучший друг, а не твой психотерапевт по сексуальным вопросам. Никита тихо рассмеялся, прикрыв глаза. Ему нравилось доводить Валеру до этой степени праведного возмущения. — Ты сам спросил, я лишь ответил честно. Ты же знаешь, я за прямоту. — Вот именно об этом я и хотел сказать напоследок, — голос Валеры мгновенно стал серьезным, весь юмор испарился. — Никита, завтра твой первый день. Пожалуйста… засунь свою прямоту в самое темное место и запри на замок. В техникуме ты — Никита Сергеевич, строгий учитель литературы. У тебя нет личной жизни, нет тиндера и нет парней с отличными навыками… ну, ты понял. Просто молчи. Даже если будут провоцировать, даже если спросят в лоб. Пообещай мне еще раз. — Пообещал уже, — вздохнул Никита, чувствуя, как легкость вечера начинает сменяться предстартовым мандражом. — Завтра я буду сама скромность и профессионализм. — Очень на это надеюсь. Спи давай, педагог. Завтра великий день. Никита отложил телефон и уставился в потолок. Впереди был понедельник, окраина города и сотни парней, для которых он должен был стать авторитетом. Сможет ли он действительно играть эту роль или его натура снова возьмет верх в самый неподходящий момент?