Две суки в подвале

Хогвартс горел. Не метафорически — реально горел. Башня астрономии обрушилась внутрь себя, и из её развалин тянулся чёрный жирный дым, смешанный с пеплом пергаментов, разбитых котлов и человеческой плоти. Большой зал стал лазаретом, а потом — моргом, а потом и тем, и другим одновременно. Гарри Поттер лежал на ступенях мраморной лестницы. Его глаза были открыты. В них отражался потолок, на котором всё ещё горели свечи — проклятые, ничего не понимающие свечи, которые зажгли ещё в прошлом году на пир в честь начала учебного года. Зелёные глаза Гарри смотрели в никуда. Шрам на лбу больше не болел. Ничего уже не болело. Рон Уизли умер рядом с младшей сестрой. Джинни успела закрыть его собой от Авады, летевшей со стороны Пожирателей. Артемизия Летто снесла обеих — красноволосые тела сплелись в неестественной позе, как два дерева, упавшие друг на друга. Голову Невилла Долгопупса Волдеморт нёс сам. Потому что мог. Потому что никто не мог ему запретить. К полудню защитников Хогвартса осталось меньше тридцати. К вечеру — двенадцать. К полуночи, когда Волдеморт лично вошёл в кабинет Макгонагалл и пнул её тело ногой, чтобы убедиться, что она мертва, — ноль. Хогвартс пал. Пожиратели смерти выстроили пленных во дворе. Их было немного: те, кого добивать было лень. Кто-то должен был увидеть триумф. Кто-то должен был запомнить и передать другим — тем, кто ещё прятался по норам, что надежды больше нет. Гермиона Грейнджер стояла на коленях в луже собственной крови. Левое плечо было выбито из сустава — она помнила, как это случилось: Беллатрикс схватила её за руку, крутанула, и кость вылетела с тошнотворным мокрым щелчком. Она не закричала. Зато закричала потом, когда её ударили палочкой по лицу за то, что она посмела молчать. Рядом с ней стояла на коленях Нарцисса Малфой. Её привели через два часа после окончания боя. Она не участвовала в сражении — сидела в Малфой-мэноре, в гостиной, с бокалом эльфийского вина, и смотрела на портрет свекрови, которая умерла десять лет назад. Когда в камин влетел Люциус — бледный, с дикими глазами, в мантии, забрызганной чужой кровью, — она уже всё поняла. — Мы выиграли, — сказал он. — Лорд победил. Нарцисса поставила бокал. Рука не дрожала. Она научилась не дрожать ещё в тот день, когда Темный Лорд впервые посетил их дом и убил домовика за то, что тот подал чай слишком горячим. — Где Драко? — В Хогвартсе. Он… он помогал. — Ему больно? Люциус не ответил. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Или в последний раз. — Лорд требует твоего присутствия, — сказал он. — Все чистокровные семьи должны быть на церемонии. — Какой церемонии? — Той, где он объявит о новом порядке. Нарцисса встала. Надела самую лучшую мантию. Изумрудный шёлк, вышитый серебряными змеями. Потому что если ты идёшь на казнь, надо выглядеть достойно. Она не знала, что идёт не на казнь. Во дворе Хогвартса ветер гонял пепел. Волдеморт стоял на возвышении — старом постаменте, на котором когда-то устанавливали кубок по квиддичу. Теперь кубок валялся в стороне, раздавленный чьим-то сапогом. Вместо него была трофейная голова Невилла, насаженная на кол. Длинное бледное лицо мальчика застыло в вечном крике. — Нарцисса, — голос Лорда был сладким, как патока, в которую добавили мышьяка. — Подойди. Она подошла. Ноги не слушались — не от страха, а от того, что камни были скользкими от крови. Она ступила в лужу, поскользнулась, но удержалась. Изумрудные туфли на тонкой шпильке промокли. Теперь они были чёрными. — Ты видишь эту… вещь? — Волдеморт указал длинным белым пальцем на Гермиону. Та стояла на коленях, опустив голову. Её волосы — когда-то густые, каштановые, которыми она так гордилась — висели спутанной паклей. Один глаз заплыл, из разбитой губы текла кровь по подбородку, капая на грудь. — Вижу, мой Лорд, — ответила Нарцисса ровно. — Это — грязнокровка. Та самая, что бегала с Поттером. Воровала книги из моей библиотеки. Спала с рыжим выродком. Она оскверняла Хогвартс своим дыханием двенадцать лет. — Волдеморт сделал паузу, чтобы эта мысль пропиталась в воздух. — И сегодня я дарю тебе честь, Нарцисса Малфой. Ты отправишь её к предкам. Он протянул ей палочку. Не свою — чужую, трофейную. Палочку Грейнджер. Нарцисса взяла. Дерево было тёплым — чужим, живым. Она чувствовала, как внутри пульсирует магия Гермионы. Упрямая, сильная, непокорная. Совсем как её хозяйка. — Incendio, — тихо сказал Волдеморт. — Всего одно слово. И ты станешь героиней нового мира. Нарцисса подошла к Гермионе. Та подняла голову. Единственный здоровый глаз смотрел без страха. Без надежды. Без всего. Просто констатация факта: сейчас меня убьют. — Мерзко, да? — прошептала Гермиона. Губы не слушались, слова выходили мокрыми, с кровью. — Чистокровная леди марает руки о такой мусор, как я. Нарцисса подняла палочку. Кончик упёрся в лоб Гермионы. Между бровей. Туда, где у Гарри был шрам. И ничего не произошло. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. — Что ты ждёшь? — голос Люциуса прозвучал резко, с металлическим скрежетом. Он стоял в первом ряду Пожирателей, сжав трость так, что побелели костяшки. — Исполняй приказ. Нарцисса опустила палочку. — Я… — голос у неё сел. Она сглотнула. Горло пересохло, словно по нему наждаком прошлись. — Я не могу. Тишина. Абсолютная. Даже ветер затих, будто сама природа захотела послушать, что будет дальше. — Не можешь? — Волдеморт наклонил голову. Змеиное лицо выражало искреннее любопытство. — Объясни, Нарцисса. Я плохо расслышал. Тебе показалось, что это просьба? Она упала на колени. Не перед Волдемортом — перед Гермионой. Схватила его мантию — чёрную, тяжёлую, пропахшую дымом и смертью. Пальцы вцепились в край. — Прошу вас, — прошептала Нарцисса. Её голос разбивался на осколки. — Я не могу. Я никогда никого не убивала. Я не могу смотреть, как горит живой человек. Это… это неправильно. Это неправильно даже для нас. Она заплакала. Не красиво — с подведёнными глазами, с идеальной укладкой. Нет. Это были уродливые, размазанные слёзы, сопли, трясущиеся губы. Из горла вырывались всхлипы — такие жалкие, что Беллатрикс за спиной хмыкнула, а Пожиратели зашептались. — Смотрите-ка, — протянул Волдеморт. — Леди Малфой плачет над грязнокровкой. Как трогательно. Люциус, ты знал, что твоя жена такая сентиментальная? Люциус сделал шаг вперёд. Его лицо было белым, как мел. Он подошёл к Нарциссе и с силой толкнул её локтем в ребра. — Жена, — прошипел он сквозь зубы, не поворачивая головы. — Ты меня убиваешь. Сделай это. Просто сделай. Ради Драко. Ради нашей семьи. Ради всего святого, тупая сука, подожги её. Нарцисса подняла на него красные, мокрые глаза. — Люциус… я не могу. Ты не понимаешь. Я вижу её. Она не… она не чудовище. Она просто девочка. — Она грязнокровка! — закричал Люциус. Впервые за много лет он повысил голос на жену. — Она не человек! Лорд сказал! Мы все сказали! Сделай это, или… — Или что? — Волдеморт говорил спокойно. Даже весело. — Ты убьёшь её сам, Люциус? Нет. Ты будешь стоять и смотреть. Как жена позорит твой род. Он спустился с возвышения. Шёл медленно, словно прогуливался по саду. Подошёл к Нарциссе, которая всё ещё сжимала край его мантии. Взял её за волосы. Схватил так, что кожа на голове натянулась, а глаза расширились от боли. — Вставай, — сказал он. Она не могла. Он поднял её сам — резко, за волосы, поставил на ноги. Она вскрикнула — коротко, надрывно. Изумрудные туфли скользили по камням, вымазанным кровью. — Ты ослушалась меня, Нарцисса. Публично. При всех. — Он приблизился к её лицу. Носа у него не было, и дышал он через щели в лице — противно, свистяще. От него пахло змеиным ядом и старым могильным прахом. — Ты знаешь, что за это положен огненный круг. Но ты — леди Малфой. Твоя фамилия стоит дорого. Люциус сделал ещё один шаг вперёд. Его трость задрожала. — Мой Лорд, умоляю, — голос Люциуса был едва слышен. — Она просто… она нездорова. После войны у неё нервы. Я сам накажу её. Дома. Как положено. Я запру её в подвале на месяц. Она будет молить о смерти. Просто… не здесь. Не при всех. — О, я согласен, Люциус, — улыбнулся Волдеморт. — Не при всех. Я дам вам привилегию уединиться. Он отпустил волосы Нарциссы. Она рухнула обратно на колени, ударившись коленями о камень. Всхлипнула. — Тогда вы две сучки будете жить вместе, — произнёс Волдеморт, обводя взглядом сначала Гермиону, потом Нарциссу. — Камера Ходкина. В подвале Хогвартса. Вы будете делить постель. Еду. Ведро. Всё. Я хочу, чтобы леди Малфой прочувствовала, каково это — быть грязнокровкой. Изнутри. Кожа к коже. Дыхание в дыхание. Надеюсь, ты не передумаешь жалеть её, когда она будет ссать в углу, потому что ты заняла единственное ведро. Нарцисса подняла голову. Её лицо было мокрым, опухшим, некрасивым. На фоне изумрудной мантии — жалким пятном. — А если… если я сделаю это сейчас? — прошептала она. — Если я подожгу её прямо сейчас? — Слишком поздно, — Волдеморт развернулся. — Возможность была одна. Ты её упустила. А теперь — убирайтесь обе. Я не хочу видеть ваши рожи до тех пор, пока от вас не начнёт вонять на весь замок. Он щёлкнул пальцами. Двое Пожирателей — огромные, молчаливые, в масках — схватили Нарциссу и Гермиону под мышки и потащили. Нарцисса пыталась оглянуться на Люциуса. Увидела его лицо — серое, мёртвое, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он не пошёл за ней. Часть вторая: Подвал Камера Ходкина находилась на минус втором уровне. Туда никто не спускался добровольно — даже завхоз Филч обходил эти коридоры стороной. Стены были сложены из дикого камня, покрытого слизью. В воздухе стоял запах стоячей воды, мочи и чего-то сладковато-гнилостного — то ли сдохла крыса, то ли гнил кто-то из прежних узников. Их бросили на пол. Буквально — разжали пальцы, и тела шлёпнулись в грязь. Гермиона приземлилась лицом в холодную жижу. Рот наполнился чем-то солёным и вонючим. Она с трудом перевернулась на спину, тяжело дыша. Лёгкие хрипели — три ребра были сломаны, одно, кажется, прокололо что-то внутри. Нарцисса лежала в двух метрах. Её изумрудная мантия впитала в себя всё, что было на полу. Дорогая вышивка намокла, отяжелела, потемнела. Она смотрела в потолок — каменный, низкий, с проступающими каплями воды. — Зачем ты это сделала? — спросила Гермиона. Нарцисса не ответила. — Я спрашиваю, блядь, — Гермиона кашлянула. Кровь брызнула на подбородок. — Почему ты не сожгла меня? Ты бы была дома. В тепле. С сыном. С этим своим… Люциусом. А теперь ты здесь. Со мной. В дерьме. В подвале. — Потому что, — голос Нарциссы звучал так, будто она разговаривала сама с собой, — я не хочу быть тем, кто смотрит, как горит человек. Даже если этот человек — ты. — Благородно, — выплюнула Гермиона. — Тебя это спасёт? Нарцисса медленно повернула голову. Её глаза — красные, заплаканные — встретились с единственным здоровым глазом Гермионы. — Нет. Но я хотя бы смогу смотреть в зеркало. Когда его снова мне дадут. Они замолчали. Где-то над ними хлопнула тяжёлая дверь. Защёлкнулись замки. Тишина стала полной — абсолютной, давящей, как вода глубоко под землёй. Гермиона закрыла глаз. — Добро пожаловать в ад, леди Малфой, — прошептала она. — Надеюсь, ты прихватила с собой чувство юмора. Оно нам понадобится. Нарцисса не ответила. Она лежала в грязи, в собственных слезах, в остатках изумрудной мантии, и думала только об одном: как долго человек может не сходить в туалет, если нет нормального ведра и нет сил даже встать? Ответа она не знала. Но очень скоро ей предстояло узнать. *** День первый. Дно Они пролежали в грязи несколько часов. Может, два. Может, пять. Время в подвале текло иначе: оно не шло, а сочилось, как вода по камню — медленно, монотонно, сводя с ума отсутствием событий. Гермиона очнулась от того, что замёрзла. Не просто — ей стало холодно до костей, до зубовного скрежета, до того состояния, когда тело уже не дрожит, потому что дрожать нечем. Она попыталась сесть и зашипела сквозь зубы — выбитое плечо отозвалось тупой, пульсирующей болью, которая отдавала в шею и в голову. — Твою мать, — прошептала она, прижимая здоровую руку к груди. Рядом завозилась Нарцисса. Леди Малфой всё ещё лежала на боку, поджав колени к животу, в позе эмбриона. Её изумрудная мантия превратилась в мокрую тряпку, холодную и тяжёлую. Губы посинели. — Вставай, — сказала Гермиона голосом, в котором не было ни злобы, ни сочувствия. Только констатация факта. — Если не встанешь сейчас, не встанешь уже никогда. Нарцисса не ответила. Она смотрела в стену — сырую, чёрную, с выступающими корнями, которые проросли сквозь камень от Запретного леса. — Я сказала вставай, — Гермиона пнула её ногой. Пнула слабо — сил почти не было, но этого хватило, чтобы Нарцисса вздрогнула и медленно, с трудом выпрямилась. — Не трогай меня, — прошептала она. — Не трогай? — Гермиона усмехнулась. Губы треснули, из нижней сочилась сукровица. — Леди Малфой, мы в одной камере. С одним ведром. С одной миской. Мы будем не то что трогать — мы будем спать вплотную, потому что иначе замёрзнем насмерть. Так что засунь своё «не трогай» в своё идеальное аристократическое… — она запнулась, не договорила. Не из вежливости. Сил не хватило даже на оскорбление. Дверь лязгнула. В маленьком окошке появилась чья-то тень. — Еда, — глухо сказал голос с той стороны. Под дверью появилась щель — ровно настолько, чтобы просунуть деревянную миску и глиняный кувшин. Потом щель закрылась. Гермиона подползла к миске. Внутри была серая жижа — овсянка, сваренная на воде, без соли, без сахара, без всего. От неё пахло затхлым деревом и мышами. — Сначала вода, — пробормотала Гермиона. Открутила крышку кувшина, понюхала. Пахло плесенью и ржавчиной. Она сделала глоток, поморщилась, но пила долго — жажда была сильнее отвращения. Потом передала кувшин Нарциссе. Та взяла. Посмотрела на мутную жидкость. Её передёрнуло. — Это не вода, — сказала она. — Это вода, — ответила Гермиона. — Просто в ней плавает что-то. Пей. Или не пей. Мне всё равно. Нарцисса сделала маленький глоток. Её вырвало. Рвотные массы — жидкие, кислые, потому что в желудке ничего не было — растеклись по каменному полу, смешиваясь с грязью. Гермиона смотрела на это без выражения. Потом пододвинула миску с кашей. — Съешь это. Потом, может, перестанешь блевать. — Я не могу, — простонала Нарцисса, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дорогая ладошка, никогда не знавшая грубой работы, сейчас была в собственных же соплях и желчи. — Можешь, — отрезала Гермиона. — Ты или съешь это, или завтра ты уже не встанешь. Голод убивает быстрее холода, а холод — быстрее всего остального. Ты здесь не в отеле «Дырявый котёл». Ты в подвале. Здесь выживают. Нарцисса подняла на неё глаза. Красные, опухшие, совершенно пустые. — С чего это ты такая эксперт по выживанию, грязнокровка? Гермиона не ответила на оскорбление. Просто подвинула миску ближе. — С того, что я была в бегах год. Без дома, без еды, без магии, с Пожирателями на хвосте. Я знаю, что такое гнить заживо, леди Малфой. Я знаю, сколько дней человек может не есть, прежде чем его мозг начнёт отключаться. А вот знаешь ли ты — не уверена. Нарцисса взяла миску. Пальцы дрожали. Она поднесла ложку к губам — деревянную, шершавую, чужую — и закрыла глаза. Проглотила. Не жевала. Просто протолкнула комок каши в горло, как змея глотает яйцо. Желудок сжался, но на этот раз рвотный рефлекс не сработал. — Молодец, — сухо сказала Гермиона. — Ещё раз. Так они съели половину миски на двоих. Вторая половина осталась на завтра — Гермиона спрятала её в углу, прикрыв грязной тряпкой, которая когда-то была рукавом Нарциссиной мантии. Потом наступила ночь. Ночь первая Свет в окошке погас. Тьма была абсолютной — не просто чёрной, а плотной, материальной, как вода на глубине. Гермиона вытянула руку перед лицом и не увидела пальцев. — Ты спишь? — спросила она. — Нет, — ответила Нарцисса из тьмы. Голос был рядом — метрах в полутора. — Мне тоже не спится. Пауза. Где-то в стене заскреблась крыса. — Что ты делала в бегах? — спросила вдруг Нарцисса. — Ты сказала, год. Где вы жили? — В лесах. В пещерах. В домах, где нас приютили, а потом приходилось убегать через чёрный ход. Мы спали в палатке — Гарри достал какую-то волшебную, с расширенным пространством. Но внутри не было отопления. Зимой мы спали втроём, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Грязные, голодные, сонные. И всё равно счастливые. — Почему счастливые? — Потому что мы были вместе, — Гермиона замолчала. Потом добавила тише: — Теперь их нет. Крыса заскребла громче. Нарцисса долго молчала. Потом, словно преодолевая себя, спросила: — Драко… он действительно улыбался? Когда вешали Уизли? Гермиона не ответила сразу. Ей хотелось солгать. Сказать, что нет, что она обозналась, что в полутьме всё перепутала. Но она не могла. Не после того, как Нарцисса отказалась её сжигать. — Да, — выдохнула Гермиона в темноту. — Улыбался. Широко. Как на Рождество, когда получаешь то, что давно хотел. Нарцисса всхлипнула. Один раз. Коротко. И затихла. Гермиона не стала её утешать. Она просто легла на бок, поджала колени к животу и попыталась уснуть. Но холод не пускал. Пол тянул тепло из тела, как пиявка — кровь. Каждые полчаса она просыпалась от того, что зубы выстукивали дробь. Под утро, сама не помня как, она оказалась рядом с Нарциссой. Не специально — просто тело само потянулось к теплу другого тела, как котёнок к печке. Нарцисса лежала, свернувшись калачиком. Она не отодвинулась. Они проспали так часа два — спина к спине, через тонкий слой грязной одежды, слушая, как бьются два сердца в унисон. Не от любви. От страха смерти. День второй. Ведро Утром (Гермиона поняла, что утро, потому что в окошке снова зажёгся тусклый свет), они проснулись от того, что нужно было в туалет. Точнее — Гермиона проснулась от того, что мочевой пузырь трещал по швам. Она села, огляделась. Ржавое ведро стояло в углу. Без крышки. Рядом — рулон жёсткой серой бумаги, похожей на наждак. — Отвернись, — сказала она Нарциссе. — Что? — Я сказала — отвернись, — повторила Гермиона. — Я иду ссать. Нарцисса замерла. В её мире леди Малфой никогда не произносила слово «ссать». Она вообще не произносила слова, связанные с низом тела. Для этого существовали горничные, отхожие места, изящные эвфемизмы. — Иди к стене, — сказала Гермиона. — Смотри в угол. Не оборачивайся. Нарцисса послушалась. Она встала, прошла в противоположный угол и уставилась в стену, как нашкодившая школьница. Её плечи были напряжены. Гермиона на корточках подошла к ведру. Стянула штаны — грязные, заскорузлые, пахнущие потом и кровью. Присела. Звук льющейся воды в тишине подвала показался оглушительным. Ей казалось, что его слышат не только Нарцисса, но и все Пожиратели наверху, и сам Волдеморт, и даже мёртвые. Она закрыла глаза и стиснула зубы. Когда всё кончилось, она вытерлась жёсткой бумагой (бумага царапала, как наждак — она даже поморщилась), застегнула штаны и отошла. — Теперь ты, — сказала она. Нарцисса обернулась. Её лицо было белым. — Я… не могу. — Можешь. Физиология одна. — Нет, я имею в виду… — Нарцисса запнулась. — Я не могу при тебе. — Тогда обделайся в штаны, — Гермиона пожала здоровым плечом. — Выбирай. Я не смотрю. Вот, отвернулась. Видишь? Она повернулась спиной к ведру, скрестив руки на груди. Стояла тишина. Потом — шорох ткани. Потом — долгая, мучительная пауза. — Я не… — донеслось сзади. — Не получается. — Расслабься, — сказала Гермиона в стену. — Представь, что ты одна.Меня не существует. — Ты не понимаешь. Я никогда… меня всю жизнь учили, что это неприлично. Что тело — грязное. Что даже мыться надо так, чтобы никто не видел. Гермиона усмехнулась, не оборачиваясь. — У меня для тебя плохие новости, леди Малфой. Тело — это просто тело. Оно ест. Оно пьёт. Оно ссыт и какает. И если ты сейчас этого не сделаешь, оно сделает это само, без твоего разрешения, когда ты будешь спать. И тогда будет гораздо хуже. Нарцисса всхлипнула. Но через минуту послышался долгожданный звук. А потом — тихие, сдавленные рыдания. Гермиона не оборачивалась. Она стояла и смотрела в стену, на которой проступал мох, и думала о том, как странно устроен мир: ещё неделю назад эта женщина пила чай из фарфоровой чашки, а теперь плачет, потому что впервые в жизни пописала в ведро при свидетеле. — Вытрись, — сказала Гермиона равнодушно. — И иди сюда. Я хочу есть. Они снова съели половину миски. Каша уже прокисла — Гермиона всё равно заставила Нарциссу есть. Та давилась, но глотала. Зубы ныли от кислятины, желудок сворачивался в узел, но она ела. — Почему ты помогаешь мне выжить? — спросила Нарцисса, отодвигая пустую миску. — Я — твой враг. Мой муж охотился на твоих друзей. Мой сын… — она не договорила. — Потому что, — Гермиона посмотрела на неё тяжело, с болью, которую нельзя было вылечить магией, — если я позволю тебе умереть, я останусь одна. А я не хочу быть одна, леди Малфой. Я не хочу умирать одна в этом вонючем подвале. Нарцисса опустила голову. — Я тоже не хочу умирать одна. — Значит, мы в одной лодке. — В одном ведре, — поправила Нарцисса. И вдруг, первый раз за два дня, слабо улыбнулась. Улыбка была кривой, мокрой, жалкой. Но это была улыбка. Гермиона не улыбнулась в ответ. Но что-то внутри неё чуть-чуть оттаяло. День третий. Грязь К третьему дню они перестали стесняться. Не потому, что привыкли — привыкнуть к такому невозможно. Просто у них не осталось сил на стыд. Ведро воняло. Даже в холодном подвале запах распространялся быстро, смешиваясь с сыростью и плесенью. Гермиона отодвинула его в дальний угол, но запах оставался — едкий, аммиачный, от которого щипало глаза. — Надо как-то проветрить, — пробормотала она, сидя на корточках и рассматривая дверь. — Но здесь нет вентиляции. — Я… — Нарцисса сидела у противоположной стены, обхватив колени руками. Она больше не носила мантию — та превратилась в лохмотья, и они постелили её на пол, чтобы не лежать на голом камне. — Я не могу больше это нюхать. — А ты не нюхай. — Как? — Дыши ртом, — посоветовала Гермиона. — И думай о чём-нибудь другом. О розах. О море. О чём угодно. Нарцисса послушно открыла рот, вдохнула. Воздух был холодным и влажным, но без запаха — язык и горло «отфильтровывали» вонь. — Работает, — удивилась она. — Я много чему научилась в бегах, — ответила Гермиона, присаживаясь рядом. — Например, не есть заплесневелый хлеб, если можешь содрать плесень. Спать сидя, если холодно лежать. И… не думать о будущем. Будущего нет. Есть только сейчас. Она замолчала. Потом вдруг спросила: — Тебя когда-нибудь били? Нарцисса подняла бровь. — В каком смысле? — В прямом. Люциус. Драко. Твои родители. Кто-нибудь из них поднимал на тебя руку? Пауза. Долгая. Такая долгая, что Гермиона уже пожалела о вопросе. — Отец, — сказала Нарцисса тихо. — Когда я была маленькой. Если я плохо вышивала. Или неправильно обращалась к гостям. Или если он был пьян. — А Люциус? — Люциус… — она усмехнулась, но без радости. — Люциус никогда меня не бил. Он был слишком воспитан для этого. Он просто… унижал. Словами. Взглядами. Молчанием. Он мог не разговаривать со мной неделями, если я делала что-то не так. Гермиона кивнула, как будто ожидала этого ответа. — А ты его любила? — Не знаю. Наверное, да. В начале. Потом… я не знаю, что такое любовь, Грейнджер. Я знаю, что такое долг. Что такое честь семьи. Что такое закрыть глаза и терпеть. А любовь… Она не договорила. Гермиона не стала давить. Вместо этого она протянула руку и коснулась плеча Нарциссы — того места, где изумрудная ткань превратилась в грязную тряпку. — Ты сильная, — сказала она. — Сильнее, чем думаешь. Иначе ты бы не отказалась меня сжечь. Иначе ты бы сейчас не сидела здесь, в грязи, с грязнокровкой, и не нюхала бы собственное дерьмо. Нарцисса посмотрела на неё. В её глазах — всё ещё красных, с тёмными кругами — мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Я никогда не думала, что скажу это, — прошептала она. — Но… я рада, что ты не сгорела. Гермиона усмехнулась. — Рано радуешься, леди Малфой. У нас ещё будет время передумать. Так прошли первые три дня. Впереди были недели. Может быть, месяцы. А может быть, они умрут завтра, когда Волдеморт вспомнит о них и пришлёт кого-нибудь, чтобы «проведать». Но пока они были живы. Пока они были вместе. И это было больше, чем они могли надеяться. *** День четвёртый. Крыса Она пришла под утро. Гермиона проснулась от того, что что-то коснулось её пальцев. Мокрое. Тёплое. Она дёрнулась, ударилась головой о стену и замерла. В темноте что-то скреблось и попискивало. — Нарцисса, — прошептала она. — Не шевелись. — Что такое? — Крыса. Тишина. Потом — тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип, но это был не всхлип. Это Нарцисса сдерживала крик. — Я их ненавижу, — прошипела она. — Ненавижу. Они грязные. Они переносят болезни. — А ещё они — мясо, — ответила Гермиона. В голосе Грейнджер не было ни капли отвращения. Только холодный расчёт. Она медленно, бесшумно села, опираясь здоровой рукой о стену. Глаза привыкли к темноте — она уже различала силуэты. Крыса была крупной, с ладонь размером, и обнюхивала край миски, в которой ещё оставалось несколько ложек вчерашней каши. — Что ты собираешься делать? — голос Нарциссы дрожал. — То, чему меня научил голод. Гермиона сняла с себя лохмотья, которые когда-то были рубашкой. Скрутила их жгутом. Осторожно, сантиметр за сантиметром, подползла к миске. Крыса подняла морду. Усы зашевелились. Гермиона замерла. Она смотрела на зверька и чувствовала, как внутри поднимается что-то древнее, животное. Не злоба. Не жестокость. Голод. Простой, чистый, не знающий пощады голод. Резкий бросок. Жгут накрыл крысу. Та завизжала — тонко, пронзительно, забилась, царапая голые руки Гермионы острыми когтями. Кровь брызнула. — Дави её! — закричала Гермиона, не понимая, к кому обращается. — Дави, мать твою! Нарцисса не двинулась. Она сидела в углу, прижав ладони к ушам, и раскачивалась вперёд-назад, как больная. Гермиона справилась сама. Она нашла камень — острый, с краю миски — и ударила. Один раз. Второй. Визг прекратился. Тишина стала тяжёлой. Гермиона сидела, тяжело дыша, сжимая в руке мёртвую крысу. Кровь капала на каменный пол. Её собственная кровь смешивалась с крысиной — на руках, на груди, на лице. — Ты… ты убила её, — прошептала Нарцисса из темноты. — Да, — сказала Гермиона. — А теперь ты будешь помогать её разделывать. — Я не могу. — Можешь, — отрезала Гермиона. Она подползла к Нарциссе и сунула тёплый, ещё дёргающийся труп ей в руки. — Держи. Не выпускай. Если выпустишь — мы не едим сегодня. Нарцисса закричала. Коротко, отрывисто, как от боли. Но не выпустила. Её пальцы — тонкие, холёные, с обломанными ногтями — вцепились в мокрую шерсть. — Что делать? — спросила она, задыхаясь. — Сдирай шкуру. Я покажу. Гермиона села рядом. Взяла камень поострее. Сделала надрез у головы. Потянула. Шкура слезла с мясом, хрустнули сухожилия. Нарцисса отвернулась, её вырвало — но руки не разжала. — Ты справишься, — сказала Гермиона. — Это просто мясо. Еда. — Еда, — повторила Нарцисса, как заклинание. — Еда. Еда. Еда. Они разделали крысу за полчаса. Мясо — жёсткое, тёмное, с прожилками — они нарезали на мелкие куски и съели сырым. Гермиона жевала медленно, закрыв глаза, представляя, что это говядина. Или курица. Или что угодно, кроме вонючего грызуна, который час назад копался в дерьме. Нарцисса ела и плакала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и жиром. Она не вытиралась. — Завтра, — сказала Гермиона, когда от крысы остались только кости и шкурка, — ты сделаешь это сама. — Я не смогу. — Сможешь, — повторила Гермиона. — Как и я. Она легла на холодный пол, прижавшись спиной к Нарциссе. Та не отодвинулась. — Ты пахнешь кровью, — прошептала Нарцисса. — А ты — рвотой, — ответила Гермиона. — Заткнись и спи. День пятый. Болезнь Гермиона проснулась от того, что не могла дышать. Не в переносном смысле — просто лёгкие отказывались набирать воздух. Каждый вдох давался со свистом, как через соломинку. И было горячо. Нестерпимо, нечеловечески горячо, хотя подвал оставался ледяным. — Ты горишь, — услышала она голос Нарциссы. Голос был далёкий, словно с другого конца тоннеля. — Твоя кожа… она как печка. — Ерунда, — прохрипела Гермиона. — Пройдёт. Не прошло. К обеду рана на ноге — та самая, из-за осколка, которую Нарцисса промывала в первый день — распухла до размеров яблока. Кожа вокруг стала багровой, горячей, с жёлтыми прожилками. Из раны сочился гной — густой, зелёный, с отвратительным сладковатым запахом. — Сепсис, — сказала Нарцисса. Она говорила спокойно, но руки дрожали. — У тебя заражение крови. — Откуда ты… знаешь… — Гермиона не договорила — её скрутил приступ кашля. На губах выступила кровь. — Я не дура. Я изучала магическую медицину. До замужества. — Нарцисса уже стаскивала с себя остатки рубашки, разрывая ткань на полосы. — Надо вычистить рану. Будет больно. — Всё уже болит, — усмехнулась Гермиона. — Давай. Нарцисса взяла камень — тот самый, острый. Облила его водой из кувшина. Воды оставалось на донышке — Люциусу, видимо, надоело приносить свежую. Или он просто забыл. — Я не смогу без магии, — прошептала Нарцисса. — Мне нужны антисептики. Нужна чистая вода. Нужны… — Она замолчала, глядя на гниющую рану. — Нужно то, чего у нас нет. — Тогда делай… что можешь, — выдавила Гермиона. Нарцисса взяла её ногу в руки. Пальцы дрожали, но движения были точными — как у того, кто когда-то учился, но никогда не применял навыки на практике. Она раздвинула края раны. Гермиона заорала. Она кричала долго, громко, не стесняясь — пусть слышат Пожиратели, пусть слышит сам Волдеморт. Ей было плевать. Боль была такой, что мир сузился до одной точки — до гниющей дыры в ноге, из которой Нарцисса выковыривала кусочки мёртвой плоти. — Терпи, — шептала Нарцисса, и слёзы капали на открытую рану. — Терпи, пожалуйста, терпи. Когда гной был удалён, она прижала к ране полоску чистой ткани (чистой относительно — это была внутренняя сторона её собственной рубашки, которая не касалась пола). Завязала туго, почти до онемения. — Если не поможет, — сказала она, — ты умрёшь через два дня. — А если поможет? — Тогда через четыре. Гермиона усмехнулась. Улыбка вышла кривой, мокрой от крови. — Ты не умеешь утешать, леди Малфой. — Я не умею врать, Грейнджер. Всю ночь Гермиона металась в жару. Ей снились мёртвые — Гарри с пустыми глазами, Рон с раскроенным черепом, Джинни, которая всё ещё сжимала палочку в мёртвой руке. Она разговаривала с ними, плакала, звала. Нарцисса сидела рядом. Она не спала. Она держала Гермиону за руку, когда та кричала, и вытирала пот с её лба — грязный, липкий, с запахом болезни. — Не умирай, — прошептала она в темноту. — Ты не имеешь права умирать. Не после того, как я отказалась тебя сжечь. Не после того, как я… — она запнулась. Не договорила. Что она? Пожалела? Привязалась? Или просто поняла, что без этого грязного, упрямого, невыносимого голоса, который спорил с ней на равных, даже в подвале станет слишком тихо? Нарцисса не знала ответа. И боялась его узнать. День шестой. Визит Люциуса Дверь открылась неожиданно. Не раз в сутки, как обычно, когда просовывали еду. А посреди ночи. С грохотом, лязгом замков, скрежетом камня о камень. Гермиона не спала — жар спал, но слабость осталась. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, когда дверь распахнулась, и в проёме появилась фигура в чёрном. — Нарцисса, — голос Люциуса Малфоя был тихим, хриплым, как у заядлого курильщика. — Выходи. Быстро. У нас три минуты. Нарцисса поднялась с пола. Её лицо в тусклом свете казалось восковой маской. — Зачем ты пришёл? — За тобой. Лорд смягчился. Он сказал, что если ты поклянёшься на крови, что больше никогда не ослушаешься, и лично казнишь троих маглорождённых из списка, то он… — Люциус запнулся, увидев, в каком состоянии жена. — Мерлин, что они с тобой сделали? — Кто «они»? — переспросила Нарцисса. — Волдеморт? Или ты, когда не заступился? — Я не мог. Ты знаешь. — Знаю, — кивнула Нарцисса. Она посмотрела на Люциуса долгим, тяжёлым взглядом. — Ты не заступился. Ты толкнул меня локтем. Сказал: «Сделай это, тупая сука». Люциус побледнел. — Это было… я просто хотел… — Знаю, что ты хотел. Ты хотел сохранить свою шкуру. Как всегда. — Нарцисса шагнула к нему. В лохмотьях, грязная, с распухшими от слёз глазами, она была похожа на привидение. — А теперь уходи. — Нарцисса… — Уходи! — Она почти крикнула, и эхо заметалось по каменным стенам. Люциус отступил на шаг. Потом посмотрел на Гермиону — ту, что лежала в углу, прижимая к груди завязанную ногу. — Это из-за неё, да? — спросил он с отвращением. — Ты отказываешься от свободы из-за грязнокровки? — Я отказываюсь от свободы, потому что цена — три жизни. Не её одной. Трёх незнакомых мне людей, которые не сделали ничего, кроме того, что родились не в той семье. — Они — грязнокровки! — А я — та, кто сидит в дерьме по приказу твоего Лорда! — закричала Нарцисса. — Иди и расскажи ему, что его план не работает. Что я не сломалась. Что я лучше буду гнить здесь, чем стану такой, как вы. Люциус постоял секунду. Потом развернулся и вышел. Дверь захлопнулась. Замки защёлкнулись. Нарцисса сползла по стене на пол. Села, обхватив колени руками. Не плакала. Просто смотрела в пустоту. — Ты могла уйти, — сказала Гермиона. Голос был слабым, но спокойным. — Знаю. — Почему не ушла? Нарцисса повернула голову. Их взгляды встретились в полутьме. — Потому что тогда ты бы осталась одна, — сказала она. — А я не хочу, чтобы ты умерла одна. Даже если ты — грязнокровка. Даже если я — леди Малфой. Это не имеет значения, когда за стеной — тьма и смерть. Гермиона долго молчала. Потом медленно, с трудом, протянула руку. — Иди сюда, — сказала она. — Холодно. Нарцисса подползла. Легла рядом. Сначала спиной к Гермионе. Потом — чувствуя, как холод пробирает до костей — повернулась лицом. Они лежали в темноте, глядя друг на друга — хотя видно было только глаза, блестящие в отблесках редкого света из-за двери. — Я боюсь, — прошептала Нарцисса. — Чего? — Всего. Смерти. Того, что завтра не наступит. И того, что наступит. Гермиона медленно, очень медленно подняла здоровую руку и коснулась щеки Нарциссы. Пальцы были холодными, шершавыми, с ободранной кожей. — Я тоже боюсь, — сказала она. — Но вдвоём бояться легче. Они лежали так долго. Может быть, час. Может быть, всю ночь. Гермиона чувствовала дыхание Нарциссы на своей шее. Тёплое. Живое. И впервые за много дней ей не хотелось умирать. День седьмой. Первое прикосновение Оно случилось неожиданно. Как и всё в этом подвале. Гермиона проснулась от того, что ей было тепло. Не так, как вчера — от жара, от болезни. Нет. Тепло было ровным, живым, идущим откуда-то изнутри. Она открыла глаза и поняла, что лежит, прижавшись грудью к спине Нарциссы, и её рука обнимает талию леди Малфой. Она не помнила, когда это произошло. Во сне. Тело само потянулось к теплу. Она хотела отодвинуться, но не смогла. Или не захотела? Она не знала. Нарцисса не спала. Она чувствовала, как рука Гермионы лежит на её животе. Чувствовала каждый палец — шершавый, тёплый, живой. — Грейнджер, — прошептала она. — Мм? — Твоя рука. — Знаю. — Убери. — Не могу, — честно ответила Гермиона. — Замёрзла. И ты замёрзла. — Я не замёрзла, — солгала Нарцисса. Гермиона усмехнулась ей в затылок. — Ты дрожишь. — Это не от холода. — А от чего? Нарцисса не ответила. Она лежала, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее, чем должно. Как кожа покрывается мурашками — не от страха. От чего-то другого. Чего-то, что она не испытывала много лет. Осторожно, словно боясь спугнуть, она положила свою ладонь поверх руки Гермионы. — Не знаю, — наконец сказала она. — От тебя, наверное. Гермиона замерла. — От меня? — Ты… — Нарцисса запнулась. — Ты пахнешь не так, как другие. Даже сейчас. Когда мы в грязи и крови. Ты пахнешь… чем-то живым. Настоящим. — Это называется «не мылась неделю», — сухо заметила Гермиона. — Нет, — Нарцисса повернулась. Повернулась лицом к Гермионе — так, что их носы почти коснулись. — Не смейся. Я серьёзно. Раньше я думала, что грязнокровки… что от них воняет. Что они грязные изнутри. Но это не так. Это ты… ты не такая. Они смотрели друг на друга. В темноте. В холоде. В запахе мочи, гноя и сырой крысы. Гермиона медленно подняла руку и провела пальцами по щеке Нарциссы. По скуле. По губе, потрескавшейся от холода. — Ты красивая, — сказала она. Сказала так, словно констатировала факт: небо голубое, трава зелёная, ты красивая. Нарцисса закрыла глаза. — Не надо. — Чего? — Не говори так. Я не выдержу. — Чего не выдержишь? Нарцисса открыла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, не от страха. От чего-то, чему она не знала названия. — Если ты скажешь что-то ещё, — прошептала она, — я захочу тебя поцеловать. А я не могу. Потому что если я тебя поцелую… это будет конец. Всему. Тому, кем я была. Тому, кем меня растили. Я не могу, Грейнджер. Понимаешь? Не могу. Гермиона смотрела на неё. Видела, как дрожат губы. Как расширены зрачки. Как часто бьётся жилка на шее. — А если я тебя поцелую? — тихо спросила она. Нарцисса не ответила. Просто смотрела, не дыша. Гермиона приблизилась. Медленно, очень медленно, давая время отстраниться, отказаться, оттолкнуть. Нарцисса не отстранилась. Их губы встретились. Это не было красиво. Не было нежно. Губы были сухими, потрескавшимися, с привкусом крови и грязи. Во рту у Гермионы пахло болезнью, у Нарциссы — голодом и кислой рвотой. Они пахли подвалом, и смертью, и отчаянием. Но это был поцелуй. Первый за много лет, который не был обязанностью. Не был долгом. Не был «так надо». Он был просто: ты здесь, я здесь, мы живы, и мне больше не страшно. Поцелуй длился несколько секунд. Потом Нарцисса отстранилась. Её лицо было мокрым от слёз. — Не надо больше, — прошептала она. — Пожалуйста. Если мы продолжим… я не смогу остановиться. — А кто просит останавливаться? — спросила Гермиона. Нарцисса покачала головой. — Ты не понимаешь. Если я позволю себе… если я захочу тебя… это будет предательством. Всего. Моей семьи. Моего имени. Всего, ради чего я жила. — Твоя семья бросила тебя здесь, — тихо сказала Гермиона. — Твоё имя — это просто буквы на бумаге. А ты — здесь. Со мной. В дерьме. И ты целуешь грязнокровку. Значит, всё, ради чего ты жила, уже не важно. Нарцисса закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Гермиона не стала её трогать. Она просто лежала рядом и ждала. Через минуту Нарцисса убрала руки. Её глаза были красными, опухшими, но в них появилось что-то новое. Что-то, похожее на решимость. — Ещё раз, — сказала она. — Что? — Поцелуй меня ещё раз. Гермиона улыбнулась — первый раз за всё время в подвале. — С удовольствием, леди Малфой. Она поцеловала её снова. Дольше. Глубже. Не так, как целуют от отчаяния — как целуют, когда хотят жить. Нарцисса ответила. Её пальцы вцепились в грязные волосы Гермионы, притягивая ближе, сильнее, словно она боялась, что в любой момент это исчезнет. Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. — Я хочу тебя, — прошептала Нарцисса. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я хочу тебя так, что мне страшно. Я никогда никого не хотела. Люциус был… долгом. А ты — не долг. Ты — это… это как огонь. Я боюсь обжечься. — А ты уже обожглась, — ответила Гермиона. — В тот момент, когда не подожгла меня во дворе. Нарцисса посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Что мы делаем? — спросила она. — Не знаю, — честно сказала Гермиона. — Но мне кажется, мы делаем правильно. Хотя бы потому, что нам больше нечего терять. Нарцисса кивнула. И, поколебавшись секунду, снова прижалась к Гермионе — всем телом, от груди до колен. — Тогда не отпускай, — прошептала она. — Пожалуйста. Даже если мы умрём завтра. Не отпускай. Гермиона обняла её здоровой рукой, прижимая к себе. — Не отпущу, — сказала она. — Обещаю. В подвале было холодно, темно и воняло дерьмом. *** Восьмой день. Ночь, которая всё меняет К вечеру восьмого дня Гермиона уже не чувствовала холода. Или, может быть, привыкла. Тело превратилось в один сплошной ноющий комок боли — нога пульсировала, плечо ныло, рёбра отзывались при каждом вздохе. Но она была жива. Нарцисса сидела рядом, прислонившись плечом к её плечу. Они давно уже не соблюдали дистанцию. Не было сил. Не было смысла. — Расскажи что-нибудь, — попросила Нарцисса. Голос сел — они мало пили в последние два дня, кувшин приносили раз в сутки, и воды хватало только на несколько глотков. — О чём? — О чём угодно. О том мире, где нет войны. Где мы не здесь. Гермиона подумала. — Я хотела стать юристом. Защищать права маглорождённых. Гарри смеялся — говорил, что я рождена для того, чтобы спорить. Рон… — она запнулась. Имя Рона всё ещё резало горло. — Рон говорил, что я слишком много думаю. Что надо иногда просто… чувствовать. — И ты умеешь? Чувствовать? Гермиона повернула голову. Их лица были в нескольких сантиметрах. — Думала, что нет. А теперь — не знаю. Она снова поцеловала Нарциссу. Не так, как в прошлый раз — осторожно, вопросительно. А уверенно, с требованием. Нарцисса ответила. Её рука легла на затылок Гермионы, пальцы запутались в грязных спутанных волосах. Поцелуй затянулся. Стал глубже. Языки встретились — непривычно, почти пугающе, но Нарцисса не отстранилась. Наоборот — прижалась сильнее, словно боялась, что Гермиона исчезнет. — Я боюсь, — прошептала Нарцисса, когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. Губы блестели в полутьме. — Знаю. — Я никогда не делала этого. С женщиной. — Я тоже, — призналась Гермиона. — С мужчиной — да. С Роном. Но это было… не то. С ним — будто по учебнику. А с тобой… — Что — со мной? Гермиона провела пальцами по щеке Нарциссы, по шее, вниз, к ключице, выглядывающей из рваного ворота. — С тобой я хочу не по учебнику. Нарцисса замерла. Дыхание сбилось. — У нас ничего нет, — сказала она. — Ни кровати. Ни нормальной одежды. Ни воды, чтобы помыться. Мы воняем. Мы грязные. Мы… — Мы живы, — перебила Гермиона. — Это единственное, что у нас есть. Я не хочу умереть, ни разу не узнав, каково это — быть с тем, кто выбрал меня. Не потому, что надо. А потому, что хочет. Нарцисса долго смотрела на неё. В темноте глаза блестели — может быть, от слёз, может быть, от чего-то другого. — Я хочу, — наконец сказала она. Так тихо, что Гермиона едва расслышала. — Я очень хочу. Но я не знаю как. Я всегда просто… лежала. И терпела. Люциус делал своё быстро, с выключенным светом, и уходил. Гермиона взяла её руку. Поднесла к своим губам, поцеловала пальцы — грязные, с обломанными ногтями. — Тогда ложись, — сказала она. — И ничего не делай. Позволь мне. Они легли на лохмотья — изумрудную мантию и остатки гриффиндорской формы, которая когда-то была Гермиониной гордостью. Холодный камень давил на спину, но они уже почти не чувствовали. Гермиона медленно, осторожно, не торопясь, расстегнула остатки пуговиц на рубашке Нарциссы. Та лежала с закрытыми глазами, губы дрожали. — Если хочешь остановиться — скажи, — прошептала Гермиона. — Я не обижусь. — Не хочу останавливаться, — выдохнула Нарцисса. Гермиона поцеловала её в шею. В ключицу. В плечо. Ладонь скользнула под рубашку, нащупала живот — впалый от голода, кожей чувствовались рёбра. Нарцисса выгнулась, тихо застонав. — Не бойся, — шептала Гермиона. — Это просто я. Ты не одна. Она раздела её почти полностью — оставила только нижнюю рубашку, потому что в подвале было слишком холодно, чтобы лежать совсем голыми. Провела ладонью по животу, по бёдрам, по внутренней стороне бедра. Нарцисса дышала часто, прерывисто, вцепившись пальцами в плечо Гермионы. — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Впервые в жизни… я не хочу, чтобы останавливались. Гермиона послушалась. Её пальцы двигались медленно, изучающе, почти благоговейно. Она не знала, что делает — но тело подсказывало. Каждый стон, каждый вздох Нарциссы был как карта: «здесь хорошо, здесь нет, здесь — продолжай». Когда всё кончилось, Нарцисса лежала, глядя в потолок. Её щёки были мокрыми. — Ты плачешь, — сказала Гермиона, ложась рядом. — Да, — прошептала Нарцисса. — Впервые в жизни я плачу от того, что мне было хорошо. Не больно. Не страшно. Хорошо. Она повернулась, обняла Гермиону, уткнулась лицом в её грязные волосы. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что не спросила разрешения. Если бы ты спросила — я бы сказала «нет». Я всегда говорю «нет». Даже когда хочу «да». — А теперь? Нарцисса подняла голову. Посмотрела в глаза Гермионы — пристально, серьёзно, без тени кокетства. — Теперь я хочу, чтобы ты была рядом. Не для этого. Просто — рядом. Гермиона поцеловала её в лоб. — Я никуда не уйду, — сказала она. — Куда мне идти? Они уснули в обнимку — голые под лохмотьями, переплетённые, как два дерева, которые срослись корнями, чтобы выжить в бурю. Девятый день. Утро после Свет в окошке зажёгся поздно — надзиратель проспал или забыл. Гермиона проснулась от того, что её лицо было прижато к груди Нарциссы, а рука лежала на её бедре. Она не убрала руку. Нарцисса не отстранилась. — Ты не спишь? — спросила Гермиона. — Нет, — ответила Нарцисса. — Думаю. — О чём? — О том, что я не знаю, кто я теперь. Леди Малфой, которая трахается с грязнокровкой в подвале? Женщина, которая счастлива впервые за двадцать лет? Или просто труп, который ещё не понял, что умер? Гермиона приподнялась на локте, посмотрела на неё. — Ты живая, — сказала она. — Это главное. А кто ты — решишь потом. Если будет «потом». — Ты веришь в «потом»? — Нет, — честно ответила Гермиона. — Но я верю в «сейчас». А сейчас я хочу тебя снова. Нарцисса слабо улыбнулась — впервые за много дней. Не криво, не через силу, а настоящей улыбкой, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — Ты невыносима, Грейнджер. — Знаю. — Я тоже хочу, — прошептала Нарцисса. — Но теперь — я. Можно? Гермиона кивнула. Они поменялись местами. На этот раз руки Нарциссы дрожали сильнее — она никогда не делала этого первой. Никогда не брала. Только отдавала — тело, время, жизнь. — Медленно, — попросила Гермиона. — Я… у меня ещё болит нога. И плечо. — Я буду осторожна, — пообещала Нарцисса. Она касалась Гермионы так, словно та была из стекла. Пальцы — неуверенные, но нежные — скользили по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног. Гермиона закрыла глаза, закусила губу, чтобы не закричать — не от боли, от того, что было слишком много чувств. — Не молчи, — попросила Нарцисса. — Я хочу слышать тебя. — Тогда… не останавливайся. Нарцисса не остановилась. Она исследовала тело Гермионы так, будто учила новую карту — впадины, холмы, тропинки, по которым можно пройти только пальцами и губами. Когда её рука скользнула между бёдер, Гермиона выгнулась дугой, вцепившись в лохмотья. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. Да. Нарцисса вошла внутрь — медленно, осторожно, чувствуя, как тело Гермионы принимает её, сжимается, пульсирует. Двигалась в такт дыханию, в такт тихим стонам, которые Грейнджер уже не могла сдерживать. — Ты мокрая, — прошептала Нарцисса, и в её голосе было удивление, почти восторг. — Я сделала это. Ты… ты хочешь меня. По-настоящему. — Да, — простонала Гермиона, выгибаясь ей навстречу. — Да, чёрт возьми. А ты сомневалась? Нарцисса заплакала. Не переставая двигать рукой. Плакала и улыбалась одновременно — страшно, некрасиво, счастливо. Когда Гермиона кончила — тело выгнулось, пальцы вцепились в плечи Нарциссы, а из горла вырвался долгий, почти животный стон — Нарцисса упала рядом, тяжело дыша. — Я никогда не была так близко к кому-то, — сказала она. — Даже когда… ну, ты понимаешь. — Когда трахалась с мужем? — сухо уточнила Гермиона. — Не трахалась. Терпела. Гермиона повернулась к ней, погладила по щеке. — Теперь не надо терпеть, — сказала она. — Теперь ты можешь просто… быть. Нарцисса кивнула. И заплакала снова. Десятый день. Скандал Люциус спустился в подвал ночью. Без разрешения, рискуя жизнью. Он принёс тёплое одеяло, флягу с огневиски и кусок пирога, завёрнутый в салфетку. Он хотел увидеть жену. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Нарцисса и Гермиона спали в обнимку. Голые. Лохмотья сползли, обнажая бледную кожу, спутанные волосы, руки, переплетённые на животе. Гермиона уткнулась лицом в шею Нарциссы. Нарцисса обнимала её за талию. Люциус стоял, не дыша. Сначала он не понял. Потом понял. Одеяло упало на пол. Фляга с огневиски покатилась к стене. Пирог выпал из онемевших пальцев. — Что это? — спросил он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. Нарцисса проснулась. Открыла глаза. Увидела мужа и — странное дело — не испугалась. — Ты что здесь делаешь? — спросила она спокойно. Гермиона зашевелилась рядом, села, натянув лохмотья на грудь. — Я спрашиваю — что это, Нарцисса? — Люциус шагнул в камеру. Его трость — та самая, с серебряным набалдашником — задрожала в руке. — Ты спишь с ней? С грязнокровкой? — Не твоё дело. — Не моё?! — Он закричал. Кричал так, что эхо заметалось по подвалу. — Ты моя жена! Ты носишь мою фамилию! Ты мать моего сына! И ты позволяешь этой… этой твари прикасаться к себе?! — Я не твоя собственность, Люциус, — голос Нарциссы был ледяным. — Ты бросил меня здесь. Ты не заступился. Ты толкнул меня локтем и сказал «сделай это, тупая сука». Я запомнила каждое слово. — И поэтому ты решила трахаться с ней? — он указал дрожащей рукой на Гермиону. Та сидела, не двигаясь, смотря на него тяжёлым взглядом. — Ты опустилась до уровня животного! — Впервые в жизни я чувствую себя человеком! — закричала Нарцисса в ответ. Она встала — голая, грязная, с синяками на бёдрах, но с глазами, в которых горело что-то, чего Люциус никогда в ней не видел. — С ней я не боюсь. С ней я могу быть собой. А с тобой я двадцать лет притворялась мёртвой. Люциус замер. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд на Гермиону. — Ты, — сказал он. — Ты сделала это. Ты опоганила мою жену. — Твоя жена сама сделала выбор, — ответила Гермиона. Холодно, без страха. — Впервые в жизни. Люциус поднял трость, но не ударил. Он стоял, тяжело дыша, с побелевшим лицом. — Ты пожалеешь, — прошептал он. — Вы обе пожалеете. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Нарцисса опустилась на пол. Её трясло. — Он расскажет Волдеморту, — сказала она. — Теперь всё. Теперь он нас убьёт. Гермиона обняла её. Крепко. Так, что затрещали рёбра. — Тогда умрём вместе, — сказала она. — Как и жили. Одиннадцатый день. Гнев Лорда Волдеморт пришёл сам. Не прислал Пожирателей. Не вызвал их в Большой зал. Пришёл лично — в подвал, к камере Ходкина, в сопровождении Люциуса, который шёл на полшага сзади, опустив голову. — Откройте, — приказал Волдеморт. Голос звучал тихо, но от него стыла кровь. Дверь распахнулась. Нарцисса и Гермиона сидели в углу — одетые на этот раз, но следы ночи были видны невооружённым взглядом. Спутанные волосы. Синяки на шее у Нарциссы (не от побоев — от поцелуев). Губы Гермионы припухшие. Волдеморт посмотрел на них долгим, змеиным взглядом. Потом медленно повернулся к Люциусу. — Ты говорил, они… — он сделал паузу, подбирая слово, — …спят вместе. — Да, мой Лорд. Я видел собственными глазами. Они были голыми. В обнимку. Волдеморт усмехнулся. Усмешка была страшной — на змеином лице она выглядела как оскал. — Я думал, ты преувеличиваешь, Люциус. Думал, что ревность застилает тебе глаза. Но, похоже… — он шагнул в камеру. — Моя леди Малфой действительно предпочла грязнокровку собственному мужу. Нарцисса подняла голову. — Я предпочла человека, который не бросил меня в дерьме, — сказала она. — Заткнись, — Волдеморт даже не взглянул на неё. Он смотрел на Гермиону. — А ты, Грейнджер. Ты — последняя из Золотого трио. Последняя надежда этого гнилого мира. И ты трахаешься с женой Пожирателя в подвале. Как низко ты пала. Гермиона усмехнулась. Кровь на губах запеклась чёрной коркой. — Ниже, чем ты, Лорд Волдеморт, мне уже не упасть, — сказала она. — А ты — всего лишь полуж—… Она не договорила. Волдеморт взмахнул палочкой, и Гермиону отбросило к стене. Она ударилась головой, сползла на пол. — Не смей! — закричала Нарцисса, бросаясь к ней. — Стоять! — рявкнул Волдеморт. Тело Нарциссы сковало невидимой силой. Она замерла в шаге от Гермионы, как статуя. — Мне плевать, с кем вы спите, — сказал Волдеморт, обращаясь к обеим. — Мне плевать, что вы — две грязные сучки, которые лижут друг другу между ног. Но мне НЕ плевать на публичное унижение, которое вы мне устроили. Ты, — он ткнул палочкой в Нарциссу, — ослушалась меня. Ты, — палочка переметнулась на Гермиону, — заразила её своей грязнокровной скверной. Вы обе заслуживаете смерти. Он замолчал. В подвале было слышно, как капает вода. — Но я не убью вас, — наконец сказал он. — Это будет слишком быстро. Вы будете жить. Порознь. — Нет! — закричала Нарцисса. — Нет, прошу! Только не разлучайте нас! — Разлучить? — Волдеморт притворно удивился. — О, нет, леди Малфой. Я не разлучаю любящие сердца. Я просто… перераспределяю пространство. Он щёлкнул пальцами. Пожиратели, стоявшие за дверью, вошли в камеру. Схватили Нарциссу. Схватили Гермиону. — Нарциссу Малфой — в северную башню, — распорядился Волдеморт. — В личные покои. С ванной, кроватью и нормальной едой. Люциус дёрнулся. — Мой Лорд, вы же не хотите… — Хочу, — перебил Волдеморт. — Пусть она живёт в роскоши. И пусть смотрит в окно на восточный двор. Там мы повесим грязнокровку. Через месяц. Или два. Когда она достаточно оголодает. — А… а Грейнджер? — спросил Люциус. Волдеморт посмотрел на Гермиону. Та лежала у стены, не в силах подняться. Её нога — та самая, гниющая — распухла ещё сильнее, кожа на лодыжке почернела. — А Грейнджер, — сказал он равнодушно, как о сломанной игрушке, — в темницу на минус третьем уровне. Туда, где нет света. Нет воды. Нет еды. И где крысы крупнее, чем у вас здесь. — Ей нужна помощь! — закричала Нарцисса, вырываясь. — У неё заражение! Если её не лечить, она… — Умрёт? — Волдеморт улыбнулся. — Да. Умрёт. Но не быстро. Нога будет гнить дальше. Поднимется выше колена. Потом выше бедра. Потом она будет умирать неделю, крича от боли, пока её внутренности не откажут. И я буду слушать это из своего кабинета. Как музыку. Нарцисса закричала. Забилась в руках Пожирателей, пытаясь вырваться, дотянуться до Гермионы. — Не надо! Не разлучайте нас! Я сделаю что угодно! Вернусь к Люциусу! Буду целовать ему ноги! Только не отправляйте её туда! Она умрёт! — Да, — кивнул Волдеморт. — Умрёт. И ты будешь знать, что это из-за тебя. Если бы ты просто сожгла её тогда — она умерла бы быстро. Теперь она будет мучиться. Спасибо за это твоей жалости, леди Малфой. Он повернулся и вышел. Нарциссу утащили вверх по лестнице. Она кричала, звала по имени — «Гермиона! Гермиона!», пока голос не сорвался. Гермиона лежала на полу, глядя в потолок. Её нога пульсировала огнём. Крысы уже начали вылезать из щелей, чувствуя скорую поживу. Она не плакала. Она просто закрыла глаза и представила руки Нарциссы на своём теле. В последний раз. Двенадцатый день. Темница На минус третьем уровне не было окошка. Не было двери — только каменный мешок, куда Гермиону бросили, как мешок с картошкой. Пол был земляным, сырым, пахло гнилью и смертью. Нога почернела до колена. Гермиона знала, что это конец. Не сегодня, так завтра. Она чувствовала, как гниение поднимается выше, как кровь отравляет остатки живого тела. Она думала о Нарциссе. О том, как та плакала, когда впервые коснулась её. Как шептала «я боюсь». Как улыбалась потом — сквозь слёзы, сквозь грязь, сквозь страх. — Я люблю тебя, — прошептала Гермиона в темноту. Никто не услышал. Даже крысы. — Я люблю тебя, дура. Белая ворона. Леди из дерьма. Где-то наверху, в тёплой башне с видом на восточный двор, Нарцисса сидела на кровати с шёлковыми простынями и смотрела в стену. Ей принесли еду — жареного цыплёнка, свежий хлеб, красное вино. Она не ела. Не пила. Не спала. Она просто сидела и повторяла, как молитву: — Держись. Держись. Я приду за тобой. Даже если придётся сжечь этот замок дотла. Но она не знала, как спуститься на минус третий уровень. Не знала, жива ли Гермиона ещё. Не знала, есть ли в ней силы на чудо. Она знала только одно: она никогда больше не будет терпеть. *** День первый в темнице. Гниение Минус третий уровень Хогвартса не был создан для людей. Это была яма — вырубленная в скале камера без окон, без вентиляции, без магии. Стены сочились водой, пол был земляным и склизким. Воздух стоял такой, что можно было резать ножом — спертый, гнилостный, с привкусом плесени и смерти. Гермиону бросили на землю, как куль с костями. Дверь — тяжёлая, железная, с тремя замками — захлопнулась. Свет погас. Абсолютная тьма. Она лежала на боку, прижимая больную ногу к животу. Гангрена поднялась уже выше лодыжки — кожа почернела, набухла, местами лопнула, и из трещин сочилась сукровица, смешанная с гноем. Запах был такой, что даже в этой вонючей яме он выделялся — сладковатый, тошнотворный, трупный. Я ещё жива, — подумала Гермиона. — Но пахну уже как мертвец. Она попыталась сесть. Не получилось — нога отказала. Она просто висела на мышцах и сухожилиях, чёрная, опухшая, горячая. Гермиона коснулась её — и отдёрнула руку. Кожа была липкой и неестественно тёплой, как у печки. — Ну что ж, — прошептала она в темноту. — Сама себя вылечу. Или умру. В любом случае, делать мне здесь больше нечего. Она сняла с себя рубашку. Разорвала её на полосы. Нашла в темноте самый острый камень — он был холодным, скользким от сырости, но край подходил. — Ты справишься, Грейнджер, — сказала она себе голосом Гарри. — Ты всегда справлялась. Она сделала надрез на черной коже. Боль была такой, что мир исчез. Детальная борьба с гангреной. Дни и ночи без счёта Первый надрез Гермионе пришлось разрезать мёртвую ткань, чтобы выпустить гной. Камень был тупым — она пилила, а не резала. Звук был мокрым, хлюпающим, как при разделке сырого мяса. Она кричала. Кричала долго, пока не охрипла, а потом кричать перестала — просто разевала рот, и из горла выходил беззвучный хрип. Гной хлынул наружу — тёплый, густой, зелёный, с комочками. Он пах так, что Гермиону вырвало прямо на собственную ногу. Рвотные массы смешались с гноем и кровью, и эта жижа растеклась по земляному полу, привлекая крыс. Но Гермиона не остановилась. Она выскребала мёртвую плоть куском камня, ощупью, в полной темноте, потому что не могла позволить себе роскошь увидеть, что она делает. Если бы она увидела — остановилась бы. А останавливаться было нельзя. Когда гной перестал течь, она промыла рану мочой. Своей. Потому что другой жидкости не было. — Урина стерильна, — прошептала она, цитируя книгу по выживанию, которую прочитала когда-то в «Гарри Поттере и Дары Смерти» (в палатке, при свете волшебной палочки, когда Рон храпел, а Гарри дежурил). — Некоторое время. Пока нет инфекции. А у меня уже есть. Так что — неважно. Она перевязала рану полосой рубашки. Затянула так туго, что онемели пальцы. Потом легла на землю и потеряла сознание. Третья ночь (или день — без разницы) Она очнулась от того, что кто-то тронул её за плечо. — Гермиона, — голос был тихим, испуганным. — Гермиона, пожалуйста, не умирай. Она открыла глаза. Рядом стояла Нарцисса. Это была галлюцинация. Гермиона знала, что это галлюцинация, потому что в темнице не было света, а Нарцисса была видна совершенно отчётливо — бледная, в изумрудной мантии, с распущенными волосами. — Ты ненастоящая, — прохрипела Гермиона. — Ненастоящая, — согласилась галлюцинация. — Но я здесь. Так что давай, рассказывай, что с ногой. Я помню, как лечила тебя в прошлый раз. — Ты не помнишь. Ты — мой мозг. — Я — ты. А ты знаешь, что делать. Гермиона села. Нога пульсировала, но уже не так, как в первый день. Мёртвая ткань подсыхала, но граница между чёрным и живым розовым поднималась всё выше — уже к колену. — Нужно ампутировать, — сказала она галлюцинации. — Ниже колена. Иначе гангрена убьёт меня. — У тебя нет инструментов. Нет магии. Нет обезболивающего. — Знаю. — Ты умрёшь от болевого шока. — Знаю, — повторила Гермиона. — Но если я не попробую — я точно умру. А так — есть шанс. Галлюцинация посмотрела на неё глазами Нарциссы — испуганно, но с надеждой. — Тогда делай, — сказала она. — Я буду держать тебя за руку. Гермиона взяла камень. Поострее. И начала пилить. Ампутация Она делала это три часа. Кость пилилась камнем — медленно, с ужасающим скрежетом, от которого сводило зубы. Кровь хлестала — Гермиона перетянула бедро полосой рубашки выше колена, как жгут. Туго. Так, что нога ниже жгута посинела, но кровотечение стало слабее. Боль была такой, что она проваливалась в чёрное каждые несколько минут. Но чёрное выталкивало её обратно — тело не хотело умирать. Галлюцинация сидела рядом и говорила: — Дыши. Не останавливайся. Ты сильная. Ты справишься. Гермиона пилила. Плакала. Кричала. И продолжала пилить. Когда кость наконец хрустнула и нога отделилась, в темноте стало тихо. Гермиона сидела, обливаясь кровью, сжимая в руках камень. — Теперь прижги, — сказала галлюцинация. — Чтобы остановить кровь. — Чем? — Землёй. Горячей земли здесь нет. Но есть раскалённый камень, если ты сможешь натереть его до температуры. Гермиона не смогла. Вместо этого она взяла землю — холодную, сырую — и затолкала её в открытую рану, чтобы создать хоть какую-то пробку. Земля смешалась с кровью, превратилась в грязевую корку. Потом она перевязала культю остатками рубашки. И отключилась. Седьмая «ночь» (она потеряла счёт) Она выжила. Когда она открыла глаза, культя болела, но не пульсировала той ужасной, гниющей болью. Нога ниже колена осталась на полу — мёртвая, чёрная, с торчащей костью, похожая на обглоданную крысами куриную ногу. Крысы действительно её грызли. Гермиона видела их тени в полной темноте — нет, не видела, чувствовала — скребущиеся, пищащие. — Убирайтесь, — прошептала она. — Моё мясо вам рано жрать. Я ещё жива. Она не знала, сколько прошло времени. Может, день. Может, неделя. Она пила воду, которая сочилась по стенам — слизывала языком капли со мха. Ела мох. Жевала землю, чтобы обмануть желудок. Культя заживала. Медленно, грязно, воспалённо — но заживала. Края раны стянулись, покрылись розовой корочкой. Гангрена не пошла выше. Гермиона победила. — Слышишь, Салазар Слизерин? — прошептала она в темноту. — Я отрезала себе ногу камнем. В подвале. Без магии. Что скажешь о грязнокровках теперь? Тишина не ответила. Но Гермионе показалось, что где-то далеко, в каменных стенах, эхо прошелестело: «Уважаю». Часть четвёртая. Ночные визиты Нарциссы Первый визит. Десятый день заточения Гермионы (по её подсчётам) Она услышала шаги за дверью раньше, чем поняла, что это не крысы. Шаги были лёгкими, быстрыми, сбивчивыми. И знакомыми. — Гермиона! — голос Нарциссы был приглушён железом, но его нельзя было спутать ни с чем. — Ты здесь? Ты жива? — Здесь, — прохрипела Гермиона. — Жива. Пока. Лязгнули замки. Гермиона не знала, как Нарцисса их открыла — может быть, украла ключи, может быть, договорилась с кем-то. Неважно. Дверь открылась. Тусклый свет факела из коридора ударил в глаза — Гермиона зажмурилась, ослепшая от многодневной тьмы. — Мерлин, — выдохнула Нарцисса. — Твоя нога… — Её больше нет, — сказала Гермиона. — Пришлось… удалить. Сама. Камнем. Нарцисса опустилась на колени рядом с ней. Её руки дрожали, когда она касалась культи, перевязанной грязными тряпками. — Ты… — она не могла говорить. Слёзы текли по щекам, капая на земляной пол. — Ты отрезала себе ногу. Без магии. Без обезболивания. Ты… — Я не хотела умирать, — просто сказала Гермиона. — Я хотела увидеть тебя ещё раз. Нарцисса разрыдалась. Она обняла Гермиону — осторожно, боясь сделать больно — и прижала к себе. — Я принесла еду, — сквозь рыдания говорила она. — И воду. И бинты. И мазь. Я украла из лазарета. Убьют — но мне плевать. Она достала из-под мантии свёрток: хлеб, сыр, вяленое мясо, кувшин с водой, флакон с зелёной мазью, пахнущей мятой и йодом, и чистые полотна ткани. — Ешь, — велела Нарцисса. — Сначала ешь. Потом я перевяжу тебя. Гермиона ела. Медленно, маленькими кусочками — желудок отвык от пищи, и его тошнило после каждого глотка. Но она ела. Понимала, что это её шанс. Нарцисса обрабатывала культю. Снимала грязные тряпки, промывала рану водой (чистой! настоящей!), наносила мазь. Пальцы её были нежными, но уверенными. — Теперь не трогай этот бинт два дня, — сказала она. — Я приду снова. Принесу ещё. — Как ты спускаешься? — спросила Гермиона. — Как прошла мимо охраны? — Я — леди Малфой, — усмехнулась Нарцисса, и в её усмешке впервые за долгое время появилось что-то опасное, почти злое. — У меня есть деньги, связи и страх, который я вселяю в слуг. Сторожа — просто люди. Каждому из них есть что терять. Она поцеловала Гермиону — быстро, в губы, наспех. — Я вернусь, — сказала она. — Держись. И ушла, унося факел. Тьма сомкнулась снова. Но теперь Гермиона знала, что она не одна. Второй визит. Двенадцатый день На этот раз Нарцисса принесла костыль. — Ты с ума сошла, — сказала Гермиона, когда увидела его. — Как ты вынесла костыль из больничного крыла незамеченной? — Сказала, что у меня растяжение лодыжки, — пожала плечами Нарцисса. — Я леди Малфой. Мне верят на слово. Она помогла Гермионе встать. Впервые за двенадцать дней — после ампутации — Гермиона поднялась на ноги (ногу). Опираясь на костыль, она сделала два шага. — Я хожу, — сказала она. — Я, блядь, хожу. — Ты ругаешься как сапожник, — заметила Нарцисса. — Я заработала. Они рассмеялись. Обе — сквозь слёзы, сквозь грязь, сквозь боль. Смех в подвале звучал как вызов — мёртвым, Пожирателям, самому Волдеморту. — Посмотри на нас, — сказала Нарцисса, вытирая глаза. — Леди Малфой и Грейнджер. Грязная, одноногая грязнокровка и предательница чистокровного рода. Какая пара. — Лучшая, — ответила Гермиона. — Из всех возможных. Пятый визит. Двадцатый день Нарцисса пришла с картой. — Я нашла выход, — сказала она, разворачивая пергамент на земляном полу. Тусклый свет факела падал на набросок — подземные ходы Хогвартса, ведущие к Запретному лесу. — Тайный тоннель. От подвала к хижине Хагрида. Там — за периметром. — Как ты его нашла? — У меня было двадцать дней. И очень много страха. Страх — отличный мотиватор. — Нарцисса подняла глаза. — Я вытащу тебя. Завтра ночью. — А если поймают? — Если поймают — нас убьют. Обеих. — Нарцисса взяла Гермиону за руку. — Ты готова рискнуть? Гермиона посмотрела на свою культю. На грязные стены. На крысу, которая сидела в углу и смотрела на них чёрными бусинками глаз. — Я готова, — сказала она. — Я готова уже двадцать дней. Часть пятая. Флешбэки. Как они стали теми, кем стали Флешбэк Нарциссы. 1973 год. Малфой-мэнор Она была маленькой девочкой с белыми волосами и серыми глазами, которые смотрели на мир с детской жестокой честностью. — Не плачь, — сказал отец, когда она упала с лошади и разбила коленку. — Леди Малфой не плачут. Леди Малфой терпят. Она терпела. Когда мать закалывала ей волосы так туго, что слёзы наворачивались на глаза — терпела. Когда Беллатрикс била её по рукам линейкой за неправильные руны — терпела. Когда Люциус, тогда ещё просто жених, сжал её запястье на балу так, что остались синяки — улыбнулась и сказала: «Как прекрасен этот вечер, милорд». Она никогда не хотела Люциуса. Не хотела Малфой-мэнор. Не хотела сына, который будет похож на отца. Но она терпела. Двадцать лет. А потом появилась грязнокровка, которая сказала: «Ты можешь не терпеть». И Нарцисса поверила. Флешбэк Гермионы. 1987 год. Лондон, дом Грейнджеров Она сидела в своей комнате, окружённая книгами. Родители не понимали её — девочка, которая говорит о зубах, растущих заново, и о письмах, которые приходят от сов. Они думали, что она сумасшедшая. — Гермиона, может, сходишь к врачу? — спросила мама, заглядывая в комнату. — Я не больна, мама. Я просто… другая. Она всегда была другой. В школе её дразнили «всезнайкой». Дети смеялись над её торчащими передними зубами и вечно поднятой рукой. У неё не было друзей. До одиннадцати лет. А потом пришла сова с письмом, и мир раскрылся. Гермиона ухватилась за него зубами. Она училась лучше всех. Она спорила с учителями. Она спасла Гарри от дементоров, Рона — от глупости, а весь Хогвартс — пыталась спасти от Тёмного Лорда (вместе с ними, но она внесла вклад, чёрт возьми). А потом Гарри умер. Рон умер. Все умерли. И она осталась одна. Но теперь — не одна. Часть шестая. Спасение. Последняя ночь Нарцисса пришла в полночь. С ключами, с костылём, с картой и с палочкой — украденной у одного из Пожирателей, которого она напоила сонным зельем. — Вставай, — сказала она. — Мы уходим. Гермиона встала. Культя болела, но терпимо. За три недели она научилась ходить на костыле почти бесшумно. — Ты знаешь, что будет, если нас поймают? — спросила Гермиона. — Знаю, — ответила Нарцисса. — Но я предпочту смерть жизни, в которой нет тебя. Они вышли в коридор. Пусто. Нарцисса подкупила стражу — не золотом, а страхом: «Я скажу Тёмному Лорду, что вы спали на посту. Знаете, что он делает с теми, кто спит?». Стража исчезла. Тоннель начинался за бочкой в конце коридора. Узкий, грязный, пахнущий крысами и землёй. Ползти на одном костыле и одной ноге было мучительно. Гермиона стиснула зубы и ползла. Нарцисса шла впереди, освещая путь палочкой. — Не останавливайся, — шептала она. — Мы почти пришли. Тоннель закончился у корней огромного дерева. Хижина Хагрида была пуста — её сожгли в первую неделю после падения Хогвартса. Над головой — небо. Живое, настоящее, с миллионами звёзд. Гермиона заплакала. — Мы вышли, — прошептала она. — Мы на свободе. — Не совсем, — сказала Нарцисса. — За периметром — патрули. Нам нужно пересечь Запретный лес. Там есть деревня. Мой эльф Добби ждёт нас с порталом. Я подготовилась. — Ты подготовилась, — повторила Гермиона. Посмотрела на Нарциссу — грязную, с распущенными волосами, в изодранной мантии, с синяками под глазами от бессонницы. — Ты — невероятная женщина, леди Малфой. — Я просто женщина, которая влюбилась в грязнокровку, — усмехнулась Нарцисса. — И которая отрезала себе путь назад. Она помогла Гермионе встать. Обняла. — Бежим? — спросила она. — Не могу бежать, — напомнила Гермиона, кивнув на костыль. — Тогда пойдём. Медленно. Вместе. Они пошли. Нога в ногу. Сердце к сердцу. Часть седьмая. Два года спустя Южная Франция. Дом на скале, у самого моря. Гермиона сидела в плетёном кресле на веранде, закутавшись в плед. Культя уже не болела — она привыкла к ней, как к старому врагу, который в конце концов стал частью её. Протез, сделанный знахаркой в Марселе, позволял ходить почти без хромоты. — Кофе? — спросила Нарцисса, выходя на веранду с двумя чашками. — С молоком и двумя ложками сахара, — кивнула Гермиона. Нарцисса поставила чашки на столик. Села рядом, на подлокотник кресла, и обняла Гермиону за плечи. — Ты знаешь, сегодня Драко прислал сову, — сказала она. — И что пишет твой прекрасный сын? — Что он скучает по матери. Что Люциус поклялся найти и убить меня. Что Волдеморт, наконец, понял, что мы сбежали, и пришёл в ярость. Стандартный набор. Гермиона усмехнулась. — И что ты ответила? — Что я люблю его. Но что домой не вернусь. — Нарцисса поцеловала Гермиону в висок. — Мой дом — здесь. С тобой. Солнце поднималось над морем. Вода была синей — яркой, живой, такой, какой не бывает в Англии. — Как ты думаешь, — спросила Гермиона, — он найдёт нас? — Волдеморт? — Да. Нарцисса помолчала. — Может быть. А может быть, нет. Но если найдёт — мы встретим его вместе. Не как грязнокровка и леди Малфой. Как Гермиона и Нарцисса. Две женщины, которые выжили там, где выжить было невозможно. Гермиона отставила кофе. Повернулась к Нарциссе, взяла её лицо в ладони. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я никогда не говорила этого раньше. В подвале было не до слов. Но теперь — скажу. Я люблю тебя, глупая белокурая аристократка. — А я люблю тебя, упрямая маглорождённая всезнайка, — ответила Нарцисса. — И если это конец света — то пусть. Я встречу его с тобой. Они поцеловались. Солнце вставало над морем, и где-то далеко, в руинах Хогвартса, Темный Лорд пил чай из черепа и строил планы мести. Но здесь, на скале во Франции, им было всё равно. Потому что они выжили. Конец, или нет?)