Написано в бреду между слитым баннером и третьей кружкой растворимого кофе

Дыши. Глубже.

Нет. Стоп. Не смей дышать глубоко.

      Если ты сделаешь нормальный вдох, пластины корсета с треском врежутся в ребра. Ткань платья натянется. Парча слишком жесткая, она зашуршит, заскрипит, выдаст тебя. Выдаст твой судорожный, жалкий выдох. В этой золотой клетке нельзя издавать звуки. Нельзя, чтобы они слышали, как ты дышишь. Слышать твое дыхание — значит знать, что ты еще жива. Знать, что ты еще дёргаешься. А это знание здесь слишком дорого стоит. Слишком дорого. Они не должны знать.

Дыши тише. Едва заметно. Дыши.

      Страх ведь не приходит снаружи. Нет, он всегда внутри. Под кожей. Копошится. Прямо сейчас он копошится липким пустынным гадом где-то между лопатками. Ровно там, где ткань платья трется об уродливый, рваный след от падения. Зудит. Чешется. Напоминает. Сколько тебе тогда было лет? Десять? Одиннадцать? Десять или одиннадцать, какая разница, возраст не имеет значения.              Вообще ничего не имеет значения, когда ты лежишь на острых камнях и захлебываешься собственной кровью. Кровь течет в рот, а люди... они просто смотрят. Смотрят и смотрят. И прикрывают рты ладонями, чтобы спрятать улыбки. Ты видишь эти глаза над ладонями? Они до сих пор смотрят на тебя из углов этой комнаты.             Ты ведь не всегда была такой. Не всегда. Старые сказки, которые читал отец... отец бывал дома так редко. Но он читал. И сказки упрямо твердили: принцессы должны быть добрыми. Добрыми, послушными, тихими. Они должны терпеть. Терпеть, молиться и ждать. И ты ждала. Каждый день ждала. Ты сносила подрезанные платья. Сносила испорченные игрушки. Ела этот холодный, склизкий суп со смиренной, робкой улыбкой. Улыбайся и терпи. Терпи и улыбайся. Ты верила, что твоё послушание все исправит. Верила, что докажешь отцу, Сулейману, что ты достойна. Достойна любви. Достойна взгляда. Несмотря на то, что родилась девчонкой. Бастардом. Ошибкой. Гарем ведь считал тебя ошибкой, верно? Они все так считали.

Ошибка. Ошибка. Ошибка.

      Какая же ты была наивная. Дура.             В тот день ремни седла лопнули. Они лопнули, и ты полетела на камни Белого Оазиса. Отца не было. Его никогда не было рядом. Земля уходит из-под ног, а его нет. Вечные дела империи. Великие дела. Они уносили его прочь от женского крыла дворца, прочь от тебя.              Он любил тебя? Да, наверное. Но какая польза от слепой любви, когда шакалы выходят на охоту? Никакой. Абсолютно никакой пользы. Ты падаешь, а его нет. Шакалы близко, а его нет.             Тебя принесли в покои. Испуганную, ободранную, с дикой, разрывающей болью в спине. Ты сидишь на краю постели. Лекари накладывают повязки, а ты сжимаешь простыни. Сжимаешь так, что пальцы сводит судорогой. Ткань трещит под ногтями. Ты ждёшь. Ты вся — одно сплошное, больное ожидание. Дверь должна распахнуться. Вот сейчас. Или сейчас. Она должна войти. Твоя мать. Единственный взрослый. Единственный человек в этом удушающем, проклятом замке. Она прижмёт тебя к себе. Обязательно прижмёт. Утрёт слёзы. Прикажет казнить тех, кто подрезал поводья. Она ведь сделает это? Должна сделать. Ты сидишь, сжимаешь простыни и ждёшь.

Ждёшь. Ждёшь. А за дверью — тишина.      

      Спина. Рана. Горит. Горит под повязками. Жжёт, рвёт сухую кожу, тянет вниз, к полу, к раскаленным камням. Тебя принесли. Бросили на самый край постели, как сломанную куклу. Пальцы судорожно, до белых костяшек, сжимают шёлк простыни. Ткань скользкая. Слишком скользкая. Скользкая, как кровь. Как та кровь на камнях. Кровь алая-алая. Твоя кровь. Ремни лопнули. Лошадь упала. Упала. Братья смеялись. Этот смех бьёт в уши. Навязчиво. Без остановки. По кругу, по кругу, по кругу: ха-ха-ха. Какая неловкая девочка. Неловкая. Глупая. Братья смеялись.       Где отец? Отца нет. Вечные караваны. Пыль. Пустота. Тебе страшно. Господи, тебе так дико, по-детски страшно. Тебе всего десять? Или одиннадцать? Или сто? Какая разница, боль стирает цифры, стирает время. Ты просто хочешь, чтобы тебя спрятали. Накрыли, защитили, заставили этот смех замолчать. Нужен кто-то большой. Кто-то взрослый.

Мама. Мама. Мама.

      Мысль стучит в висках, как навязчивый бред. Стучит. Мама. Приди. Мама.             Айше-Сеневир пришла. Не сразу. Далеко не сразу. Только после того, как твоя старая кормилица со слезами на глазах буквально умоляла её. На коленях. Умоляла навестить раненую, истекающую кровью, собственную дочь.             Дверь скрипит. Тяжёлый, удушливый скрип. Она входит. Ты открываешь глаза сквозь слёзы и замираешь. Воздух застревает в горле от удушающего, парализующего благоговения. Тяжело. Дышать тяжело.             Ты смотришь на неё — и видишь своё собственное будущее в зеркале. Тот же точёный, идеальный, убийственный профиль. Те же пугающе тёмные, пустые глаза, в которых никогда — слышишь? — никогда нет тепла. Кожа — как белый холодный мрамор. Ни одной морщинки. Ни одного изъяна. Словно этот дворец, этот яд и тонны чужой ненависти вообще не способны её коснуться. Идеальная. Смертоносная. Лицо-капкан. От неё пахнет тяжёлой, горькой, удушливой миррой. Запах заполняет комнату, вытесняет кислород. Горько. На её пальцах горят, полыхают массивные рубины. Похожие на застывшие, глянцевые капли той самой крови, которой ты сейчас исходишь на постели. Рубины как кровь. Кровь как рубины. Ты унаследовала это лицо. Эту проклятую, роковую красоту. И сейчас эта красота медленно, бесшумно идёт к тебе.             Ты всхлипываешь, ломая ногти о скользкую простыню. Тянешь к ней дрожащие, испачканные в дорожной пыли руки. Ты веришь. Ты всё ещё глупо, наивно, по-идиотски веришь, что она защитит. Спаси меня. Защити. Ты ведь любишь меня, мама?             — Мама… — изо рта вырывается жалкий, хриплый скулёж. — Мамочка, мне больно… Это они. Братья. Они подрезали… Пожалуйста, забери меня. Защити. Расскажи отцу, пусть он их накажет!             Ты тянешься к ней всем телом, ломая спину, умоляя о пощаде. Каждая мышца кричит от боли.             Айше-Сеневир садится на край. Плотное одеяние шуршит — сухо, зловеще. Она не отталкивает. Она мягко, пугающе нежно обнимает тебя за плечи. Но от этого эмпатии не больше, чем от удавки. Её ладонь — прохладная, гладкая, безупречная — касается твоей горящей, заплаканной щеки. Лёд и пламя. Гладит. Медленно. Тошнотворно медленно. Пальцы с рубинами очерчивают твои скулы. Свои же скулы. Своё отражение. Она баюкает тебя, качает из стороны в сторону, как мнертвую куклу, а в её глазах — ледяное, бездонное, удушающее разочарование.             — Меня поражает, насколько моя дочь слаба и наивна… — её шёлковый голос звучит как тихая, усыпляющая колыбельная.             Но внутри тебя всё сжимается. Сжимается от дикого, парализующего неверия. Неверие. Боль. Почему? Почему она говорит это? За что? Тебе ведь больно. Спина горит. Повязки промокают. За что она так с тобой?             — Посмотри на себя, Т/И. Плачешь. Умоляешь. Напомни мне, чья ты дочь? Отец безумно любит тебя, ты его сокровище. Так почему ты до сих пор не научилась пользоваться этим в полной мере? Почему ты приползла рыдать ко мне, вместо того чтобы заставить своих врагов захлебнуться собственной кровью?             Ты замираешь под её лаской. Намертво. Боясь сделать даже крошечный, поверхностный вдох. Воздух в лёгких превратился в стекло. Страх опутывает горло, давит, душит, сжимает трахею. Мама не защитит. Нет. Не защитит. Мама не пойдёт к отцу. Понимаешь? Она не пойдёт. Осознание бьёт наотмашь. Неверие жжёт изнутри сильнее, чем разорванная кожа на спине. Жжёт. Горит. Ты одна. Совсем одна.             — Всё это началось с меня самой, — её пальцы ласково, тошнотворно нежно перебирают твои спутанные, липкие от пота волосы, убирая их со лба.             Этот жест... он такой любящий. Такой материнский. Родной. А слова — чистый, концентрированный мышьяк. Травит тебя. Закачивается под кожу с каждым прикосновением. Холодные пальцы. Мышьяк. Кап-кап.             — И всё же знаешь ли ты, отчего никто не подбрасывает в моё ложе мёртвых скорпионов или змей? Отчего вода в моей ванной всегда теплая и благоухающая? Отчего стол мой всегда обилен, отчего никто не смеет творить со мной то, что сегодня сотворили с тобой? Хочешь, я открою тебе секрет, моя милая?             Ты мелко, судорожно, ломая шею, киваешь. Голова тяжёлая, как свинец. Спина кричит от этого движения, но ты упрямо утыкаешься носом в её холодное, пахнущее горькой миррой шёлковое плечо. Шёлк скользит по твоей заплаканной щеке. Холодный. Чужой. Ты просто хочешь, чтобы этот шёпот прекратился. Пожалуйста. Пусть он замолчит. Пусть этот вкрадчивый, удушливый голос перестанет бить в барабанные перепонки.

Замолчи. Замолчи. Замолчи...      

      — Они страшатся меня, — женщина наклоняется ещё ниже, её тяжёлое тело нависает над тобой, перекрывая блёклый свет ламп. Она целует тебя в лоб. Губы сухие, ледяные, как у покойника. Рубины на её пальцах вспыхивают в полумраке зловещими багровыми искрами. Прямо перед твоими глазами. Близко. Слишком близко. — Оттого и помыслить не смеют о подобной дерзости. А некоторые из них даже питают ко мне нечто похожее на благоговение. Разумеется, тех, кто чувствует ко мне отвращение и презрение, тоже не счесть. Но даже такие лишь сторонятся меня, не смея видеть во мне жертву своих издевательств. Ибо я для них — слишком грозная сила.             Мать плавно, без единого лишнего звука убирает руки. Тепло исчезает. Обрывается. Было ли оно вообще?       Остаётся только звенящий, абсолютный холод её идеального лица. Воздушный поток в комнате меняется, когда она отстраняется. Она смотрит на тебя сверху вниз — монументальная, недосягаемая, чужая. И её идеальные, застывшие губы медленно кривятся в ласковой, страшной, мертвенной улыбке. Ты смотришь на эту улыбку и понимаешь: капкан захлопнулся.             — Запомни хорошенько. Сильное и прекрасное вызывает страх и восхищение. А прекрасное и слабое — становится добычей. Особо здесь, в этих стенах. Любовь твоего отца — это щит, Т/И, но ты должна сама держать его в руках, а не прятаться за его спину. Если не желаешь, чтобы тебя безжалостно растоптали бесчисленные хищники, что станут охотиться за тобой, тебе следует хотя бы никогда больше не выдавать своей слабости. Никому. Даже мне.             Метроном в твоей голове сходит с ума. Тяжёлый, глухой маятник бьёт прямо в черепную коробку: скрывай слабость, скрывай слабость, скрывай слабость. По кругу. Без остановки. В такт пульсу. В такт ударам сердца. Скрывай.             В ту секунду детство закончилось. Старая сказка умерла. Захлебнулась, утонула в горькой, удушливой мирре её духов. Воздух стал ядовитым. Твоя мать — твоё идеальное, безжалостное зеркало — нежно, ласково, с безупречной улыбкой на устах навсегда отказала тебе в праве быть ребёнком. Ей не нужно было избитое, плачущее дитя. Ей не нужны были твои слёзы. Ей нужна была копия. Ей нужна была грозная сила.       

Сила. Сила. Сила.

      Навязчивый, бьющий в виски метроном застучал быстрее, яростнее, заполняя каждую клеточку твоего существа, выжигая остатки кислорода: стань силой, стань силой, стань силой.             И ты стала. Изменения не произошли за одну ночь. Они въедались в тебя постепенно, миллиметр за миллиметром, с каждым глотком остывшего, затхлого воздуха в этом замке. Ты выжгла в себе прежнюю наивность. Дотла. Как выжигают раскаленным железом чумную язву. Ты надела её лицо — лицо Айше-Сеневир — как парадную, каменную маску. Ты заперла себя внутри этой маски. Скрывала за идеальными, точёными скулами и ледяным, мёртвым взглядом искусанные в кровь, дрожащие губы.             Ты научилась платить им той же монетой. Играючи. Безжалостно. Так, чтобы они сами задыхались от собственного бессилия.       Служанка, что принесла тебе остывший чай с горьким привкусом яда? На следующий день она сама, захлёбываясь, пила гнилую воду из грязного колодца, пока ты лично, до судороги в пальцах, держала её за волосы, ломая ей шею о каменный край.              Брат, подрезавший подпругу? Он выл, катался по земле над своим лучшим, породистым жеребцом, которому ты лично — собственноручно, тёмной, душной ночью — перерезала сухожилия. Лезвие резало плоть, а ты смотрела. Ты заставила их всех харкать кровью. Ты заставила их пятиться, вжиматься в стены, стоило тебе просто войти в залу.

Ошибка гарема? Нет. Грозная сила.

      Но скрывать эту удушающую, подступающую к горлу слабость перед всем миром каждый божий день в одиночку — невыносимый, адский, калечащий труд. Это как держать рушащийся потолок голыми руками. Метроном не затихал ни на секунду. Он продолжал шелестеть, копошиться ядовитым скорпионом прямо под рёбрами, впиваясь жалом в сердце: тебя всё ещё хотят убить, тебя хотят убить, тебя убьют.             Паранойя. Дикая, парализующая паранойя. Тебе до дрожи, до темноты в глазах нужен был хоть кто-то, кто не подсыплет дохлых крыс в твой суп. Кто-то, кто не вонзит нож в открытую спину. Кто-то, кто увидит твою уязвимость, но не использует её как оружие. Опора. Нужна опора, иначе стены этого дворца просто раздавят тебя.             Именно так ты начала смотреть на Джамиля Вайпера.             Ты вычленила его из толпы слуг. Выдернула своим цепким, больным взглядом. Калим шумел. Калим глупо, раздражающе улыбался. Калим вёл себя как травоядная, слепая добыча. А Джамиль послушно стоял за его спиной, опустив голову. Тень. Просто покорная тень.             Сначала ты его искренне презирала. Смотрела на пирах сквозь тяжёлую золотую вуаль, от которой чесалось лицо, и кривила губы от брезгливости. Калим шумел. Калим глупо улыбался. Калим вел себя как беззащитное мясо. А Джамиль послушно стоял за его спиной, согнув шею, ловя каждое слово своего господина. Поклон. Ещё поклон. Тебя тошнило от этой собачьей, рабской покорности. Тошнота подступала к самому горлу, мешая дышать. Твоя мать... Айше-Сеневир учила тебя презирать слабых. Презирать. Давить.              Но ты была слишком умна, чтобы верить маскам. Слишком изломана этим дворцом. Ты росла среди хищников, ты знала физику их движений, повадки, замах перед ударом. И ты быстро научилась видеть изнанку. Ты начала замечать. Замечать то, что скрыто от остальных.             Вот Калим берёт золотой кубок. Джамиль на долю секунды задерживает взгляд на его пальцах — хищно, расчётно, сканируя каждый глоток. Будто считает крупицы яда. Вот Калим совершает очередную непростительную глупость, и на лице Джамиля едва заметно, на одну пульсацию крови, дёргается мускул у челюсти. Зубы сжимаются. В его глазах не было преданности. Слышишь? Ни капли. Там был холодный, параноидальный, загнанный в самый глухой угол гнев. Бешенство. Такой же гнев, как у тебя под кожей. Такой же яд. Вы оба задыхались в удушье этого гарема. Вы оба дышали этим воздухом. Просто ты выпускала шипы наружу, колола и резала, а он — прятал клыки под вежливыми поклонами. Прятал, чтобы однажды перекусить горло. Он был равен тебе по разуму. Равен по паранойе. Единственный живой человек во всем этом проклятом, выжженном оазисе.             Ты начала свои тайные проверки. Безумные. Опасные. Проверки на выживание. Ты демонстративно отказывалась от дворцовой еды, неделями умирая от голода. Живот скручивало судорогой, голова кружилась от слабости, но ты не прикасалась к тарелкам. Ждала. Твой саботаж сработал. Он вынудил Джамиля приносить подносы лично в твои покои.             Ты до сих пор помнишь, как его длинные, изящные пальцы медленно, без стука ставили перед тобой тарелку. Металл о дерево — глухой звук. На этих пальцах не было чужой крови. Не было зависти. От него пахло иначе, чем от всего дворца. Не удушливыми духами, не сладкой смертью. От него пахло чистым порохом, мылом и сухим, жгучим песком. Запах безопасности. Воздух вокруг него казался чище, его хотелось вдохнуть полной грудью. Настоящий воздух.             «Ты сам это готовил, Вайпер?» — хрипло спрашивала ты, сжимая зубы от голодного спазма.             И он кивал. Спокойно. Понимающе. Глаза в глаза. Без лишних слов. Без фальшивых улыбок. И ты ела. Жадно, глотая через силу, ела только из его рук. Потому что его личная, выверенная паранойя стала твоей единственной гарантией жизни. Твоим вторым щитом.             А потом был день, когда твой старый шрам на лопатке воспалился. Кожа горела, полыхала багровым огнём, тебя била крупная, удушливая лихорадка. Лёгкие сжались, ты задыхалась. Воздуха не было. Вообще не было. И тогда ты приказала прийти ему. Обнажать перед слугой спину, показывать уродливую, рваную, беззащитную кожу было противно. Противно до тошноты, до спазмов в сухом горле.             Но его руки... его пальцы. Они коснулись твоих лопаток с пугающей, вышколенной, хирургической аккуратностью. Прохладно. Спокойно. Он молча мазал рану лечебной мазью. Не задавал вопросов. Не жалел. Не смотрел с фальшивым сочувствием. И в этой его тяжёлой, звенящей тишине ты впервые за четырнадцать лет смогла сделать глубокий, полноценный вдох. Вдохнуть и не бояться, что прямо сейчас тебе вонзят нож между рёбер. Он стал твоей единственной, параноидальной точкой доверия. Точка спасения. Единственное существо во всей этой проклятой вселенной, кто видел твою кровь, но не попытался тебя добить. Не наступил на горло.             И вот сейчас круг замыкается. Снова. Навязчивая, липкая паника опять скребётся под кожей. Зудит, душит. Воздух в комнате застаивается. Отец приезжает сегодня. Сегодня. И уезжает всего через три дня. Три дня. Семьдесят два часа. Вечные дела империи. А потом за Джамилем и Калимом приедет чёрная, глухая карета из Колледжа Ночного Ворона. Они уедут. На несколько лет. Карета увезёт их прочь из оазиса. Увезёт твой воздух.             Ты останешься одна. Совсем одна. Без его безопасной еды. Без его прохладных мазей. Против тридцати голодных, отчасти кровных родственников и их змеиных матерей. Тридцать хищников. Они уже скалят зубы, почуяв запах твоей скорой изоляции. Почуяв, что твой страж покидает оазис. Они просто ждут. Ждут, когда колеса кареты скроются за горизонтом, чтобы броситься и сожрать тебя.       

Разорвать. Растоптать. Убить.      

      Значит, у тебя нет времени. Часики тик-так. Нужно действовать на опережение. Бить первой.             Ты медленно открываешь глаза и смотришь в мутное зеркало. За твоей спиной, бледный, неподвижный и холодный, как мраморная статуя, стоит он. Твой Джамиль. Твоя единственная гарантия. Его длинные пальцы как раз затягивают последнюю, тугую ленту на шнуровке твоего парадного золотого платья. Корсет с силой сжимает рёбра. Больно. Дышать опять тяжело, но эта боль — другая. Она отрезвляет. Пора сделать ход. Ты больше никогда не будешь чужой добычей. Никогда.             Ты резко, всем телом разворачиваешься на каблуках. Физика движения взрывает тишину: тяжёлый, расшитый золотом подол с сухим, плотным шуршанием мажет по его коленям. Ткань бьёт по ногам. Джамиль едва успевает отдёрнуть руки, спасая пальцы от твоих резко взметнувшихся волос. Секунда — и его лицо мгновенно каменеет. На глазах. Возвращает покорную, серую маску идеального, преданного слуги. Захлопнулся. Спрятался.             — Вы закончили, госпожа? — его голос звучит ровно, вежливо, пугающе стерильно. Так говорят с капризными, избалованными детьми. — Если наряд вас устраивает, я должен вернуться к Калиму.             — Калим подождет, — перебиваешь ты, отсекая его слова, даже не глядя на него.             Ты садишься в резное кресло. Медленно. Картинно, фальшиво вздыхаешь и принимаешься лениво разглядывать свои безупречные ногти.             Джамиль не двигается. Стоит у самой двери, застыв безмолвным изваянием. Но ты чувствуешь: ему не по себе. В воздухе между вами повисло липкое, душное напряжение. Людей пугает излишняя наглость и прямолинейность, ты это знаешь. Гаремные хищники не действуют в лоб. Если ты сейчас сорвёшься и скажешь: «Джамиль, я хочу, чтобы ты стал моим мужем», он решит, что у тебя тепловой удар или бред. Сбежит. Скроется за своей безупречной маской слуги, и ты больше никогда до него не дотянешься. Надо тоньше. Резать по-живому. Как учила Айше-Сеневир. Пользуйся ресурсами. Выжимай из ситуации кровь.             — Скажи, Вайпер, — ты хмыкаешь, склонив голову набок. Шпильки в волосах тихо звенят. — Тебе ведь рад приглашению о поступлении в Колледж Ночного Ворона? Ты выглядишь почти счастливым от мысли о побеге. Но вот какая незадача... Вы уезжаете. Калим будет сиять на солнце, ты будешь вытирать за ним пыль, как и всегда. А кто будет следить за моей безопасностью, Джамиль? Кто перепроверит ремни на моём новом седле? Кто осмотрит замки на дверях моих покоев? Кто будет следить за моей кухней?             — Повара гарема подготовят для вас...             — Повара гарема вчера принесли мне суп, в котором плавало что-то подозрительно похожее на сушёный крысиный хвост, — ты говоришь это абсолютно буднично, ледяным тоном, но Джамиль внутренне подтягивается. Ты видишь, как на долю секунды расширяются его зрачки. Профессиональный триггер параноика сработал. — Я не собираюсь умереть от истощения или яда в судорогах, пока ты прохлаждаешься на другом конце света, Вайпер. Мне нужен человек, который будет официально, железной рукой контролировать каждую тарелку, каждый засов и каждую тень, поступающую в моё крыло. Понимаешь, к чему я клоню? К какому статусу?             Джамиль тихо вздыхает. На его лице на мгновение проскальзывает классическое, утомлённое: «О боже, эта мелкая девчонка опять устраивает капризную истерику». Какая удобная маска.             — Госпожа, я всего лишь слуга Калима. Я не имею права распоряжаться имуществом вашего крыла и вмешиваться в дела вашей охраны. Если вам нужны новые защитники, попросите отца, когда он вернется. Он ни в чем вам не откажет.             — О, папа, конечно, не откажет, — ты лениво, плавно поднимаешься с кресла.             Тяжёлая парча парадного платья шуршит, заполняя звуком душную комнату. Ты медленно сокращаешь дистанцию. Шаг. Ещё шаг. Физически загоняешь его в угол. Джамиль инстинктивно выпрямляет спину, каменеет, глядя на тебя сверху вниз. Тебе всего четырнадцать, ты ниже его, но в твоих глазах сейчас нет ничего детского — там выжженная пустыня и паранойя хищника.             — Он так сильно меня любит, что готов приставить ко мне хоть целый полк. Навесить на меня тонны бесполезного, слепого мяса. Вот только папа уезжает через три дня. Мне не нужен полк, Джамиль. Мне нужен один конкретный человек. С законными, железобетонными правами на моё крыло. Правами, которые никто во дворце не посмеет оспорить. Даже братья.             Ты подходишь почти вплотную. Между вами пара сантиметров. Пространство сузилось до предела, дышать нечем. Воздух между вашими телами кажется раскалённым. От Джамиля пахнет мылом, чистым порохом и сухим песком. Твой личный маркер безопасности. Ты видишь, как бешено пульсирует жилка на его шее. Он напряжён до предела, его мозг лихорадочно пытается просчитать твой каприз, найти скрытый нож, понять, какую ловушку устроила ему дочь султана.             — Я тут подумала, — ты говоришь это легко, играючи, словно предлагаешь сменить цвет шёлковых занавесок в зале. — Единственный легальный способ дать слуге Вайперу абсолютную, непререкаемую власть над моим крылом дворца и защитить мою еду, мою спину, мою жизнь — это сменить его статус. Папа подпишет любые бумаги. Абсолютно любые, если я очень попрошу.             Джамиль хмурится. Взгляд становится острым, как кинжал, а голос суше пустынного песка:             — Какой еще статус, госпожа? О чём вы говорите?             — О нашей помолвке, конечно, — ты выдаёшь это без всякого пафоса, без надрыва.             С лёгкой, застывшей полуулыбкой — маской Айше-Сеневир — ты смотришь прямо в его расширившиеся от шока, потемневшие глаза.       

Поймала. Загнала.

      — Через три дня возвращается отец. Три дня. Я скажу ему, что выбрала тебя. Мы подпишем никах до того, как за вами приедет чёрная карета из твоего колледжа. До того, как ты скроешься за горизонтом. К моим шестнадцати годам, когда ты доучишься, сыграем свадьбу.             Наступает оглушительная, звенящая, невыносимая тишина. В комнате будто разом выключили все звуки. В его чертогах разума — синий экран смерти. Замкнуло. Логика сломалась. Два года разницы в этом возрасте — пропасть. Огромная ментальная бездна. Он считает себя взрослым, расчётливым парнем, способным контролировать всё вокруг, а тут эта четырнадцатилетняя девчонка стоит перед ним в золотых парчовых доспехах и буднично, ледяным тоном планирует его женитьбу. Его жизнь. Распоряжается его будущим. Свобода, к которой он так рвался, только что превратилась в золотую клетку.             — Вы... вы хоть понимаете, что сейчас сказали? — Джамиль впервые теряет свой идеальный, выверенный годами тон. Маска слуги трещит и осыпается. Его голос срывается на глухой, испуганный шёпот. Физика его тела выдаёт его с головой: он делает резкий шаг назад, умирая от тесноты этой комнаты, и со стуком упирается лопатками в жёсткий деревянный косяк двери. Ловушка. Выхода нет. — Помолвка? Со мной? Вашему отцу достаточно будет одного слова, чтобы стереть мою семью в порошок за такую дерзость! Вы ребенок, Т/И, вы начитались любовных романов или...             — Или я просто хочу жить, Джамиль, — тихо, почти невесомо перебиваешь ты, и вся смехотворность момента мгновенно испаряется, оставляя после себя голый, удушливый ужас.             Ты протягиваешь руку. Медленно. Плавно. И ласково, едва касаясь кожи, проводишь кончиками пальцев по его напряжённой щеке — в точности, до миллиметра копируя пугающий, тошнотворный жест своей матери. Пальцы у тебя ледяные, как у мертвеца. Мрамор. Лёд. Капкан закрылся.             — Моя мама говорит, что прекрасное и слабое здесь становится добычей. Калим — добыча, Джамиль. Слепое, глупое мясо. Ты тратишь свою жизнь, выковыривая яд из его зубов, ловя его кубки, потому что твои родители заперли тебя в этой собачьей конуре. Смирился. Стал тенью. А я не хочу быть добычей. Я не лягу на камни второй раз. И я достаточно сильна, чтобы забрать тебя себе. Сделать своей опорой. Личным стражем. Навсегда.             Джамиль каменеет под твоей рукой. Физически застывает, боясь шевельнуться. Твоя ладонь на его щеке ощущается как раскалённое, калечащее клеймо. Лёд пальцев обжигает его горячую от ярости кожу. Он судорожно, лихорадочно ищет в твоих глазах хоть каплю девичьего смущения, кокетства, глупого флирта — хоть чего-то, что объяснило бы этот дикий, нереальный абсурд. Но там нет ничего. Пустота. Выжженная дотла тревога и ледяной, хирургический, взрослый расчёт. Она не влюблена. Ей не нужен роман. Она предлагает сделку на выживание, где его согласие — единственный способ для неё дышать.             — Ты уедешь в свой колледж, Вайпер, — ты плавно, без лишних движений убираешь ледяную руку от его лица и делаешь один расчётливый шаг назад, мгновенно возвращая себе каменную маску высокомерной, недосягаемой принцессы. Отрезала. Дистанция восстановлена. — Но ты уедешь моим официальным женихом. Через два года ты вернёшься и заберёшь абсолютную власть над этим дворцом вместе со мной. А взамен я дам тебе то, чего Калим никогда, слышишь? — никогда не сможет тебе дать. Твою свободу.             Ты отворачиваешься к глухому окну, давая понять, что эта аудиенция окончена. Твой позвоночник идеально прямой. Лопатки сведены, натягивая жёсткую ткань платья. Рана на спине горит, но ты упрямо стоишь, зажав кулаки в тяжёлых складках золотой парчи. Сжимаешь пальцы до хруста, до боли, чтобы он ни за что на свете не увидел, как мелко, позорно дрожат твои руки от удушающего страха.             Навязчивый, бьющий стук в висках взрывается лихорадочным ритмом: только не оборачивайся, только не показывай страх, стой ровно, дыши тише, стой. Если он сейчас откажется... Если он посмеет рассмеяться тебе в лицо — ты уничтожишь его. Разотрёшь. Казнишь. Но ты никогда больше не покажешь свою слабость. Никому.             Джамиль стоит в удушливом полумраке покоев, тяжело, прерывисто дыша. Воздуха в комнате критически мало. Его гордость, его эго горит, полыхает от уязвленности. Мелкая, четырнадцатилетняя девчонка переиграла его на его же поле, загнала в угол и поставила перед фактом. Это чистое безумие. Это смертельно опасная игра.             Но его мозг параноика уже запустил лихорадочную работу. Логические цепочки выстраиваются сами собой, со свистом шестерёнок. Статус любимой дочери султана. Официальный, железобетонный брачный контракт. Легальный, законный способ навсегда выйти из душной тени Калима, о котором он не смел даже мечтать под своими рабскими поклонами. Капкан захлопнулся. Змея встретила другую змею. Навязчивый, калечащий твой страх наконец-то нашёл своё самое надёжное, смертоносное противоядие.             Тишина взрывается тихим шуршанием его одежд. Джамиль медленно прижимает ладонь к сердцу и склоняется перед тобой в поклоне. Намного ниже, глубже, уважительнее, чем когда-либо в своей жизни он кланялся твоему глупому брату. Физика его покорности теперь настоящая.             — Как пожелаете... моя госпожа.