хэдканоны

Наруто. Солнечный луч ласково скользит по вашему лицу, щекочет ресницы — и вы невольно морщитесь, медленно возвращаясь из мира снов в реальность.  Просыпаетесь, ещё не до конца осознавая, где заканчивается сон и начинается явь. Но тут же вас окутывает редкий, почти волшебный аромат: у кровати стоит поднос с сырниками, щедро политыми красным сиропом, от которого поднимается едва заметный дымок, и чашка кофе — с тонкой короной молочной пены на поверхности.Рядом, слегка загнувшись по краям, лежит записка: «Прости, получились подгорелыми, но я старался! Ушёл на работу, дела Хокагэ не ждут». Видимо, он потратил всё утро на этот завтрак сам не поел.Вы садитесь, потягиваясь, и взгляд невольно задерживается на неровных краях сырников — точно так же, как и его попытки быт заботливым: неуклюжие, местами неловкие, но от этого ещё более трогательные Саске. Резкий звук хлопанья дверей — и вы тут же проснулись. Несколько минут вы лежали неподвижно, прислушиваясь к утренней тишине, а затем, вздохнув, всё же встали с кровати. Дверь, к вашему удивлению, была полностью открыта — видимо, Саске плохо ее закрыл, оставив щель, сквозь которую пробивался бледный рассвет. Вы прошли в ванную комнату, машинальна выполняя привычные утренние ритуалы. Тело еще хранило тепло сна, а разум медленно пробуждался. Потом вы ступили на кухню — и замерли на пороге. На столе, в лучах раннего солнца, стояла тарелка. Онигири были аккуратно сложены горкой, каждый — идеальной формы, с едва заметной тенью от рисовых зёрен на гладкой поверхности.  Рядом — чашка зелёного чая, еще дымящаяся, с тонким узором пара над краем. Улыбнувшись, вы откусили кусочек. Вот так просто — завтрак, без записки, тихо приготовленный. Шикамару. Вы просыпаетесь резко, будто от толчка, и вскакиваете с кровати. Взгляд метнулся к часам— восемь ноль две. — Чёрт, — выдыхаете вы, на ходу натягивая одежду. — Приготовить завтрак я уже вряд ли успею… Вы мчитесь в ванную, попутно пытаясь привести себя в порядок: пригладить волосы,сполоснуть лицо, застегнуть ремень. Время тает, как лёд на солнце. Но когда вы влетаете на кухню, замираете на пороге: на столе стоит тарелка с тостами с какой-то начинкой, рядом — чашка чёрного чая, ещё дымящегося, а сверху— маленькая записка: «До кровати было лень нести». — Шикамару, — смеётесь вы вслух, — написать не лень, а нести лень? Но спасибо!—хватаете еду и выбегаете из дома. Итачи. — Проснуться рано утром от будильника — вот что настоящий ад, — думаете вы, вставая с кровати и потягиваясь.  Тело ещё хранило тепло сна, а разум упирался, не желая отпускать ночные видения.Вы ненавидели каждое утро делать одно и тоже: просыпаться от пронзительного звона будильника, натягивать форму, проверять снаряжение, собираться на миссию. Будто дни сурка — одинаковые, серые, предсказуемые. Но сегодня что‑то было иначе. Вы вышли из душа, вытерли запотевшее зеркало и замерли на пороге кухни. На столе стояла яичница — идеально ровная, с золотистой корочкой по краям. А на поверхности желтков парень аккуратно вывел символы вашего клана и клана Учиха: тонкие линии, будто нарисованные соевым соусом. Рядом лежала записка. Вы взяли её в руки,ощущая, как бумага чуть шероховата под пальцами, и прочитали вслух: — Буду поздно. В груди что‑то дрогнуло. Итачи редко оставлял знаки внимания — он был скуп на слова и жесты. Но в этой яичнице, в этих символах, в этой короткой фразе было больше, чем тысяча признаний. Какаши. Сегодня вы проснулись не от будильника, а от поцелуя. Мягкого и такого любимого — лёгкого прикосновения губ ко лбу, будто первый луч рассвета. Простонав и открыв глаза, вы увидели Какаши.Без маски, настоящего, вашего. Его волосы слегка растрёпаны, глаза улыбаются, а в руках— поднос с вашим любимым завтраком. — Это мне? — спросили вы, ещё не до конца осознавая реальность. — Ты так удивляешься, будто я так делаю не каждый день, — проговаривает парень, снова вас целуя. Вы садитесь, подтягивая одеяло к груди, и не можете сдержать улыбку. — Просто… это так приятно, — шепчете вы. — Особенно когда не ждёшь. Хатаке ставит поднос вам на колени, садится рядом,беря вашу руку в свою. — Я хочу, чтобы каждое твоё утро начиналось так, — говорит он тихо. — С тепла, с заботы, с меня. Вы наклоняетесь к нему, целуете в щёку и шепчете: — Тогда я готова просыпаться хоть на час раньше. Он смеётся, и этот звук — самый уютный звук на свете. Обито. Звук масла на сковородке и кипения воды — и вы просыпаетесь. Вы пытаетесь окончательно проснуться после тяжёлой миссии: тело ноет,веки будто налиты свинцом. Всё же встав, вы поплелись на кухню, шаркая тапочками по полу. Вашему взору открылось чудесное зрелище.Обито стоит за плитой — в штанах и в одном фартуке, повязанном на талии, — и что‑то сосредоточенно помешивает в сковороде. От плиты поднимается ароматный пар,смешиваясь с запахом жареного бекона и тостов. На столе уже стоят чашка кофе и ваза с фруктами. Вы улыбаетесь и подходите, обнимая его за торс. Он чуть вздрагивает, но тут же расслабляется, накрывая вашу руку своей. — Проснулась? — спросил Учиха, оборачиваясь через плечо. Его волосы слегка растрёпаны. — Да, доброе утро, — вы прижимаетесь щекой к его спине, вдыхая родной запах — смеси древесного аромата геля для душа и утренней кухни. — Я подумал, тебе нужно что‑то сытное, — говорит он, возвращаясь к плите.— Омлет с овощами и беконом. И тосты с авокадо. — Звучит как рай, — вы садитесь за стол,наблюдая, как он ловко раскладывает еду по тарелкам. Когда Обито ставит перед вами дымящееся блюдо, вы поднимаете взгляд и ловите его мягкую улыбку — ту самую, которую он дарит только вам. — Спасибо, — шепчете вы. — Это именно то, чтонужно. Он садится напротив, берёт вашу руку икоротко сжимает пальцы. — Отдыхай. Сегодня никуда не спешим.