Красный обожур

Припять, апрель 1986 года. Глухая ночь. Холодный ветер гонит по улицам сухие листья. Она появилась на пустыре за жилым массивом резко, словно её вытолкнули из темноты. Ни вспышки, ни звука. Просто секунду назад её не было, и вот она стоит, дрожа в лёгкой куртке, оглядываясь по сторонам. Вокруг — спящий город. Пятиэтажки с тёмными окнами, редкие фонари, запах тополей и тишина. Тот особенный вид тишины, какой бывает только глубокой ночью в провинциальном городке. Она не знала, где находится. Не знала, какой год на календаре. Не знала даже, как её зовут в этой реальности память путалась, рассыпалась на осколки. Одно она помнила точно: она не должна быть здесь. И ей некуда идти. Она брела вдоль домов, пока не вышла к зданию с вывеской «Припятский городской отдел внутренних дел». Свет в окнах не горел, только дежурная лампа на первом этаже. Она уже хотела пройти мимо, но дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина. Молодой, лет двадцати пяти, в форменной рубашке с расстёгнутым воротом. Уставший, растрёпанный, с сигаретой в зубах. Он посмотрел на неё равнодушно, потом внимательнее. — Вы к кому? — голос низкий, хрипловатый. Она попятилась, но он уже заметил, что она одна, без вещей, без компании. — Я... заблудилась, — сказала она, и это было чистой правдой. Костенко докурил, затушил окурок о перила. Вздохнул. — Заблудилась, — повторил он. — В два часа ночи. В Припяти. — он окинул её взглядом: лёгкая куртка, джинсы, кроссовки. — Откуда ты? Не местная? — Издалека, — она не знала, что ещё сказать. Он молчал несколько секунд, рассматривая её. Потом вдруг спросил: — Документы есть? Она покачала головой. — Деньги? Снова нет. — Ночевать где будешь? Она опустила глаза, и этого оказалось достаточно. Он выругался сквозь зубы — тихо, незлобливо. Провёл рукой по лицу, будто решая нелёгкую задачу. Потом кивнул в сторону улицы. — Ладно. У меня квартира рядом. Переночуешь, утром разберёмся. Она подняла на него удивлённые глаза. — Вы меня не знаете, — сказала она. — Я могу быть кем угодно. Он усмехнулся — криво, устало. — Ты выглядишь как человек, которому нужна помощь. А я, знаешь ли, присягу давал. — он развернулся и пошёл, не глядя, следует ли она. — Не стой столбом. Идём. Она пошла. Что ей оставалось? Квартира оказалась маленькой, скудно обставленной, но чистой. Пустой холодильник, торшер с красным абажуром в углу, на стене плакат Высоцкого. И запах табак, старые книги, одиночество. — Располагайся, — он кивнул на старенький диван. — Туалет в конце коридора. Утром придумаем, как тебя устроить. Она села на край дивана, не снимая куртки. Он прошёл на маленькую кухню, загремел посудой. — Чай будешь? — Да, спасибо. — Я мигом. Ты пока согревайся. Он скрылся за дверью. Она слышала, как зашумела вода, как звякнула кружка. Усталость навалилась внезапно тяжёлой, липкой волной. Она прилегла, не раздеваясь, положив голову на подушку, пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё тем самым, чем пах он: табаком и честностью. Глаза закрылись сами собой. — Аня, — позвал он из кухни. — Ты как, живая? Сейчас кофе будет. Она не ответила. Он вышел с двумя кружками, в одной из них позже отколется ручка, но сейчас она ещё цела. Поставил на столик, повернулся к дивану. Пусто. Диван был аккуратно примят, но пуст. Куртки нет. Девушки нет. Окно закрыто, дверь заперта изнутри он сам проверял. Костенко замер с кружкой в руке. Обошёл квартиру, заглянул в ванную, на кухню, в кладовку. Никого. Он вернулся в комнату, поставил кружки на стол, сел на диван. Провёл рукой по тому месту, где она лежала. Ткань ещё хранила тепло. — Как? — спросил он пустоту. Никто не ответил. Он просидел так до утра. Не спал, курил в форточку, пытаясь понять было или показалось. К утру он убедил себя, что привиделось. Бессонница, нервы, тревожные слухи в городе. Он выбросил остывший кофе, вымыл кружки. И больше никогда не вспоминал. До того дня, когда она снова появится на пороге его кабинета. Спустя пятнадцать лет. Только теперь он — полковник, она — такая же молодая, и в его памяти нет ни этой ночи, ни квартиры, ни красного абажура. Но сердце — оно почувствует. А она — она запомнит всё. И эту ночь. И его руки, заваривающие кофе.