Real happiness

За окном стояла ночь — морозная, несмотря на ясные, яркие звезды, будто бы из чистого стекла. Машина мягко урчала, позволяя обгонить тех кто спешит. Намджун держал руль расслабленно, но ехал так медленно, словно впереди его ждали вечность и безмятежность. Будто все было идеально. Но идеально не было ничего. На заднем сиденье, свернувшись в калачик, спал мальчик — его внук. Маленький, хрупкий, словно иней, только что осевший на стеклах. Ровное дыхание ребенка будто пыталось успокоить этот тревожный мир. На пассажирском сиденье сидел Тэхён, погруженный в свои мысли. Лунный свет стелился по его лицу, идеально холодному, с застывшей задумчивостью, будто высеченному из мрамора. Лицо человека, которому нечего терять. – Твой папа знает об этом? – спросил Намджун нарушая тишину. Его голос был ровным, как будто речь шла не о шокирующем признании, а о погоде. Ему хотелось задать миллион вопросов Тэхёну, но больше всего интересовало его именно это. Тэхён поднял глаза, и лицо его оставалось все такой же холодной. Казалось бы, Тэхён вообще ничего не чувствует, как будто разучился. – Если бы знал, – бросил он, – то отправил бы меня куда угодно, только не в Корею. – И даже так? – Намджун бросил на сына долгий испытующий взгляд. Он будто смотрел не просто на Тэхёна, а сквозь него, в его душу. Тэхён промолчал, и в этой тишине звучал весь спектр его эмоций: злость, и что-то ещё, что-то что не понятно для невооруженых глаз. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Хотелось кричать, спорить, но вместо этого он просто молчал. – Это всё ради ребенка, – наконец произнес Намджун, аккуратно подбирая слова, как будто прогуливался по минному полю. – Нельзя его заставлять. Чонгук для него пока что никто. Он никогда его не видел. Не слышал о нем. Ему нужно время. Тэхён резко отвернулся к окну, но выражение его лица ясно говорило: "Не согласен. Совсем". – Ты, Чонгук и ребенок будете проводить время вместе. Три раза в неделю. Месяц, – подытожил Намджун таким тоном, что любые возражения умирали в зародыше. Тэхён хмыкнул, прикрывая лицо рукой. Это звучало как приговор. – Отлично. Осталось только плакат нарисовать: "Семейная терапия! Каждый вторник, четверг и воскресенье!" Его сарказм не впечатлил Намджуна. – Это лучше, чем просто отдать ребенка ему, того кого не знаешь от слово совсем. Хоть он и отец ребенка, ему нельзя просто так взять и доверять, если я не ошибаюсь, вы с ним не жили "счастливо" много лет, прежде чем идти по разным путям. Пойми, Хёну должен сначала привыкнуть Чонгуку, после, отдашь ребенка с чистым сердцем. Тэхён тяжело вздохнул. Он понимал, что отец прав. И, что еще хуже, знал: от этого никак не отмахнуться. Но внутри все равно бушевала буря. Ему казалось, что каждый компромисс — это шаг назад. А возможно, это был просто страх. Но чего именно боялся Тэхён, не знал даже он сам. С тяжёлым сердцем Тэхён огляделся по салону машины, где царила тишина, нарушаемая лишь мягким урчанием мотора. Его взгляд остановился на профиле Намджуна, чьё сосредоточенное лицо освещалось тусклым светом уличных фонарей. Он вёл машину молча, глядя на дорогу, но в его глазах блуждала какая-то непостижимая мысль, невидимая для остальных. Прошло всего восемь лет, но как сильно изменился его отец. Седина проложила свои пути по некогда густым, угольно-чёрным волосам. Морщинки, словно невидимые нити времени, собрались у его глаз, украшая лицо следами прожитых лет. Но они не шли ему. Тот красивый, уверенный в себе Намджун, которого Тэхён помнил из детства, будто растворился. Теперь его плечи осунулись, руки уже не выглядели такими крепкими, как раньше, а в глазах больше не светилась прежняя жизнерадостность. Казалось, он даже стал меньше, словно время забрало часть его силы и величия. Он больше не казался тем защитником, за плечи которого могла бы спрятаться вся семья... Самое пугающее — это забывчивость. Тэхён начал замечать с приезда: отец стал всё чаще путать имена, забывать важные мелочи. Но что хуже всего, теперь он носил очки. Постоянно. Они, конечно, шли ему, придавали какую-то мудрость и даже привлекательность. Будь Намджун моложе, Тэхён, возможно, с лёгкой усмешкой сказал бы, что в них он выглядит сексуально. Но этот «артефакт», как мысленно назвал их Тэхён, стал символом перемен. Несправедливых. Грустных. Намджун не должен был носить очки. Он не должен был стареть. И уж точно он не должен был однажды оставить Тэхёна одного. Тэхён бы такого не пережил. А как же себя почувствует Хёну, когда Тэхён его бросит? Возможно обрадуется... – Скажешь папе? – тихий, но уверенный голос Намджуна прорезал тишину салона, вырывая Тэхёна из его размышлений. Тэхён растерянно вздрогнул и уставился на отца. Он заметил, как тот мельком посмотрел на него, но в этом взгляде была не строгость, а мягкость – та самая, что всегда утешала его в детстве. Намджун что-то почувствовал. Увидел боль, которая скрывалась в глазах сына. – Наверное, – сдавленно ответил Тэхён, пытаясь совладать с эмоциями. Он посмотрел в окно, как будто ища ответ где-то во внешнем мире, но его мысли продолжали крутиться вокруг одного вопроса. – Он должен знать. Но... – Но что? – Намджун слегка повернул голову, вопросительно посмотрев на сына. Тэхён замолчал, словно застрял в какой-то внутренней борьбе. Его губы дрогнули, но ни одно слово не сорвалось. Намджун отвёл взгляд, крепче сжав руль, но его руки слегка дрожали. Он понимал, что что-то происходит, но, возможно, боялся узнать правду. - Он не поймёт... *** – Мне кажется... – голос человека, зашедшего в комнату, дрогнул, но в нём всё ещё была решимость. Однако эта решимость угасла мгновенно, как только взгляд упал на фигуру Чонгука. Тот просто сидел у окна, небрежно облокотившись на подлокотник кресла. Хосок нахмурился, но тут же поднял бровь в немом вопросе. Он остановился в нескольких шагах от младшего брата, внимательно вглядываясь в его задумчивое лицо. Его взгляд метнулся к тлеющей сигарете в тонких пальцах Чонгука, которая постепенно сжигалась, отравляя и без того мрачный воздух едким запахом никотина. Глаза Чонгука, словно покрытые лихорадочным блеском, были полуприкрыты, но в них читалась глубокая внутренняя боль. Казалось, он был готов вот-вот разрыдаться, но что-то держало его, словно невидимая нить. Хосок задержал дыхание. Несмотря на тяжёлую атмосферу комнаты, он почувствовал внезапное облегчение. Его плечи слегка опустились, и на мгновение он позволил себе тихий выдох. Чонгук всё ещё сидел. Это было странно. Это было важно. Он должен был лежать на полу – без сознания, с пустыми глазами, беспомощный, под действием той дозы, которую явно принял. Доза была слишком большой, чтобы остаться в здравом уме. Но он был здесь. Он не только был в сознании, он даже выглядел на удивление... целым. И всё же, Хосок видел в этих блестящих глазах нечто, что заставило его тревогу вспыхнуть. Он обрадовался. Сильно. Его сердце почти подпрыгнуло от облегчения – он не увидел того, чего больше всего боялся. Он не увидел лезвия, лежащего рядом. Не увидел пустого взгляда, холодной воды в ванной или верёвки на шее брата. Но радость была мимолётной. – Чонгук, – тихо произнёс он, подойдя ближе. Его голос был ровным, но слегка дрожал. Младший поднял на него свои глаза, и этого взгляда Хосок боялся больше всего. В нём не было ни злости, ни мольбы. Только отчаяние. – Ты снова думаешь о нём, да? – голос Хосока стал чуть громче. Он опустился на корточки перед креслом, сжимая руками подлокотник, чтобы не дать брату отвернуться. Чонгук слабо усмехнулся, сделав затяжку. – Разве я когда-нибудь переставал быть готовым? – голос Чонгука звучал тихо, но в нём проскальзывали отчаяние и странная радость, будто он наконец нашёл что-то, ради чего стоило продолжать. Он откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от ошарашенного Хосока. На лице блеснула улыбка – не радостная, а скорее маниакальная, какая бывает у тех, кто слишком долго жил в собственных мыслях. – Прикинь, брат, – продолжил он, в его голосе слышались ноты истерического возбуждения. – Он здесь. Он вернулся! Спустя восемь лет ожиданий он просто взял и вернулся, как будто ничего не было! Чонгук резко выпрямился, опуская сигарету в пепельницу. Его глаза сверкнули в полумраке комнаты, а голос стал громче, почти пронзительным. – Будто это не он говорил мне умереть восемь лет назад, – добавил он с горькой усмешкой, но в этой усмешке было столько боли, что Хосок непроизвольно сжал кулаки. Чонгук вскочил с кресла и шагнул к окну, резким движением распахнув его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом никотина. – Такой наглый , такой красивый, – почти шёпотом произнёс он, глядя куда-то вдаль, словно видел перед собой образ, который преследовал его все эти годы. – Изменился. Он вдруг повернулся к Хосоку, и на его лице появилась улыбка – странная, неестественная, пугающая. – А знаешь, – продолжил он, его голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций. – Пришёл не один, а с подарком! На последних словах Чонгук резко засмеялся, запрокинув голову. Это был не просто смех – это был истерический, нервный смех человека, который находится на грани. Он смеялся так громко и долго, что Хосок почувствовал, как по его коже побежали мурашки. – Чонгук, хватит, – тихо произнёс он, поднимаясь с места и делая шаг к брату. Но тот лишь махнул рукой, продолжая смеяться. Когда смех наконец утих, Чонгук посмотрел на Хосока. В его глазах сверкала опасная смесь радости, боли и какого-то извращённого облегчения. Хосок не мог поверить в то, что услышал. Он ещё от Юнги слышал, что Тэхён посетил их годовщину, но всё равно не мог представить, что те двое встретятся. Что Чонгук вообще решится пойти на праздник. Что Тэхён вернётся спустя восемь лет. Всё шло под откос, словно жизнь, едва начавшая выравниваться, снова рушилась. Но было одно, что давало Хосоку крохотную надежду. Чонгук за всё это время ни разу не напомнил о том, что он должен умереть... *** – Я хочу с тобой поговорить, пап, – голос Тэхёна звучал глухо, но в нём проскальзывали напряжённые нотки. Его руки, сжимающие телефон, дрожали, а костяшки побелели от напряжения. – О Хёну. Он не сразу решился поднять взгляд на Намджуна, который сидел напротив на стуле. Отец выглядел спокойным, возможно, даже слишком спокойным. Его лицо не выражало ни осуждения, ни сомнения, только тихое, беззвучное подбадривание. Для Тэхёна следующие слова могли показаться слишком простыми, но он знал, что каждая буква несёт вес. Этот разговор был неизбежным, и всё же он боялся – не самого разговора, а реакции родителя. – Дело в том, – продолжил он, делая паузу и сглатывая, – что я решил отдать его Чонгуку. Думаю, так будет лучше. На мгновение в комнате повисла тишина, такая плотная, что Тэхён почти слышал, как в тишине тикают невидимые часы. Тэхён нахмурился, смутившись от его молчания, и посмотрел на экран телефона. Абонент уже отключился. Он удивлённо уставился на трубку, пытаясь понять, что только что произошло. – Не думал, – раздался наконец голос Намджуна, медленный и задумчивый, – что вы так быстро поговорите на эту тему. – Он сказал, что завтра прилетит вместе с Гёмом...