Люди ненастоящего города

Металлический скрип телеги уже больше часа нарушался лишь смачным чавканьем лошадиных копыт по раскисшей грунтовой дороге. Оставляемые следы тут же заполнялись рыжей, в цвет ржавчины, водой. Черный хвост кобылы нервно бил по крупу, отгоняя стайки вредных кровососущих насекомых, которые пользовались тем, что воз проходил по безветренному участку дороги. ─ Не. Ну серьезно, Тюра, какого лешего ты надоумил меня по Сибирскому тракту ехать? Застрянем ─ сам будешь толкать, и не посмотрю, что белоручка. Кион хлопнул себя по щеке, прибив очередного комара, идея отправится на телеге, а не на дрезине нравилась ему все меньше. Но всё же такие поездки являлись маленькой отдушиной в его бесконечных однообразных днях. Посмотреть, как люди живут в окрестных деревнях, передать вместе с грузом первые новости, а возможно услышать что-нибудь новое. Вот ради чего он согласился на работу ямщика, пусть в пределах Кенера, но обрести мнимую свободу перемещения. ─ Хочешь бедной лошадке переломать все ноги? Лично у меня нет битума, чтобы починить основную дорогу. ─ пробурчал друг, не отрываясь от очередной книги. ─ А такой груз на велодрезине боюсь и с места не сдвинешь. Тюрагай сидел рядом, скрючившись над небольшой книгой в тёмно-коричневом переплете. Почесывая средним пальцем кончик носа, он с головой, не обращая внимания на зудящий рой комаров, погрузился в изучение чертежей на испачканных масляными пятнами страницах. ─ А ты знал, что двигатели внутреннего сгорания могут работать на спирте? Ну помнишь машины были на бензине такие. Вот бы собрать одну такую. Может быть и легче было бы... ─ через некоторое время мечтательно произнес он, любуясь изумрудными кронами берёз. ─ Когда ты последнюю машину видел? Боюсь спирта всех алкашей нашего города не хватит, чтобы куда-нибудь поехать. ─ усмехнулся Кион, сгоняя вожжами особо наглого слепня с лошадиного крупа. ─ Да и охота тебе усложнять жизнь? По-моему, из-за этого усложнения мы и вынуждены здесь гнить. Из-за этой науки столько людей полегло, отец, тетя Даша... Полгорода повырезали. Думаешь я этого не помню? Мелкий был, но помню. Разве ты никогда не хотел посмотреть в глаза тем выродкам? Посмотреть на их мнимое право построить эти стены? Тюрагай захлопнул книгу и удивлённо взглянул на друга, как будто впервые услышал от него столь радикальные мысли. ─ Ладно я, у меня чисто научный интерес, но ты хочешь пойти против своих земляков? Какое бы ни было сейчас правительство там, снаружи, если про нас они забыли, нам же и лучше. Напряжённое молчание прервал тоненький писк, донесшийся из кучи льняных тюков, возвышающейся над уже поредевшим после выгрузки в Качкашуре грузом. После невнятной возни из темных глубин высунулась тонкая рука и, сверкая браслетами, пригрозила парням кулаком. Кион взглянув на столь внушительную угрозу звучно расхохотался, заставляя кобылу испуганно прижать уши. ─ Обращаюсь к нашему зайцу, в курсе ли он что баба с возу, кобыле легче? ─ нарочито громко спросил Кион и, не дожидаясь ответа, отвернулся. Отогнув средний палец с острым коготком, рука так же беззвучно исчезла недрах тряпичной горы. Унябей была, как всегда, в своем репертуаре. Подкараулив воз на выезде из города она, как будто зная, что они именно сегодня поедут по рабочим делам, сайгаком запрыгнула на телегу, а на немой вопрос ответила, что ей тоже крайне необходимо в туже сторону. Спустя полчаса кобыла перешагнула через незримую границу обжитых территорий села, куда Кион должен был доставить остаток груза. Село Октябрьский было, пожалуй, самым крупным поселением после города в пределах Кенера. За множеством разномастных утопающих в зелени и огороженных нехитрыми заборчиками домов, виднелись серые стены бывшего мебельного цеха. На бесхозных крышах некоторых заброшек уже начали прорастать первые, ещё не окрепшие берёзки. На окраине села возвышалась, встречая путников и развивая по ветру обрывки проводов, одинокая железная опора ЛЭП. Соседние опоры уже успели разобрать на металлолом ещё в самом начале изоляции, а ее оставили, словно памятник индустриальному прошлому. Но если залезть на самую вершину, доступную лишь птицам, можно было увидеть выжженную ойкумену земли за Кенером. Но всё, что было дальше терялось в синеве бескрайних лесов. ─ Давай после разгрузки слазим на самую вершину? Там кусочек Кенера видно. Всё хотел тебе эту красоту показать... ─ мечтательно сказал Кион, задирая голову. Размышления прервал, нестройный вой дюжины детских глоток, разорвав полуденную дремоту сельской жизни. Взрослые в это время были на полях, наказ на прополку огородов был выполнен ещё утром и теперь до самого вечера, когда необходимо будет встретить коров с пастбища, детям ничего не оставалось кроме как висеть обезьянами на нажнем ярусе опоры в ожидании чего-то или кого-то. Завидев издалека приближающийся воз, они бросились навстречу, наперебой дразня тех, кто бежит последним. ─ Не кричите! Вы хотите разбудить страшную бабайку? ─ обратился к ребятне Тюрагай. ─ Я не вру. Она вон в этой куче спит. Малышня, как один, уставились округлившимися глазами на таинственную, чуть подёргивающуюся, кучу тряпья. ─ Палэсмурт? ─ глаза некоторых мальчиков загорелись огнём в ожидании новой страшилки. ─ Ты видел Палэсмурта? Расскажи! ─ Палэсмурт? Видите две ноги торчат из воза? Это точно не Палэсмурт. Но она куда страшнее, хе ─ Кион ехидно бросил через плечо, чуть притормаживая шаг кобылы. ─ Мне мама говорила, если до заката не вернусь домой, то он придет с автоматом и... и... полулю-ююю-юд, ─ затянул навзрыд самый младший из компании. Девочка чуть постарше в зелёном сарафане, бесцеремонно растолкав мальчишек, закутала младшего брата в своих объятьях. Под её гневным взором стремительно исчезал негласный пакт о неприкосновенности гостей. ─ Палэсмурты за Кенером, здесь они вас не тронут, ─ Тюрагай чуть смутился, но затем почти шёпотом, заговорчески прищурившись, продолжил. ─ Но! Я чисто случайно захватил с собой оружие от любых бабаек. Они этого страх как боятся! ─ почти шёпотом, заговорщически прищуриваясь, продолжил он. Развязав завязки вещмешка, он сделал вид что выискивает то самое секретное оружие среди пары книг и записной книжки и, когда самые из нетерпеливых уже начали подпрыгивать, достал из рюкзака дюжину небольших палочек. Младшие успели разочароваться, когда старший из них, рыжий мальчик лет восьми с россыпью веснушек на щеках доверчиво протянул руку. ─ Не знал, что ты свистульки из ивы вырезаешь, ─ удивился Кион, глядя через плечо. ─ Не всё же тебе на гитаре бренчать. Коли уж на моих ушах отплясал не один медведь, а целое семейство, остается только и делать что детские игрушки, ─ улыбнулся он, раздавая свои поделки. Получив подарки, дети в рассыпную бросились по деревне, шугая свистом тьму в колодцах и в темных сараях, куда и при свете дня боялись заходить. ─ Ну за что-о? ─ потянулось сонное гневное непонимание из кучи. ─ Приехали уже, бабайка ты наша, ─ ответил Кион, глядя на лохматые с торчащими перьями волосы подруги. ─ Тебе десять минут на то, чтобы привести товар в порядок. Не хватало ещё, чтобы Кузьмич мне потом причитал за тебя. Твою кочерыжку, ты чем всю ночь занималась? Тюра, держи вожжи, вон к тому красному зданию в конце улицы веди. Передав полномочия возничего другу, Кион перебрался на заднюю часть телеги и нехотя помог Унябей выпутаться из ее мягкого кокона. Но недосчитавшись одного браслета, соскользнувшего с руки во время сна, девушка с головой нырнула обратно, навалившись своим плоским животом на колени парня. Опустив глаза Кион невольно засмотрелся на округлую филейную часть в обтягивающих шортах, на упругое тело с ароматом весеннего ветра, что извивалась сейчас в его руках. Он прекрасно видел столь непрозрачные намеки девушки, он чувствовал, как его организм отзывается животным желанием размножения, но не более. В мире, где каждый знает друг друга, ему не хотелось портить столь невинное создание как Унябей, ведь в качестве его жены она никак не воспринималась. Да и не хотел он женится. Может она найдет кого-нибудь кто будет более достоин. Устав ждать Кион ухватил подругу за талию и одним рывком посадил на борт телеги. Взъерошенная она сидела, словно мокрая сова, и негодующе молчала, изредка сдувая надоедливую прядь волос, что упорно лезла в глаза. ─ Дура ты, ─ устало сказал он, наспех поправляя последний тюк с шерстяной тканью для пальто. Тем временем чавканье грязи сменилось шуршанием кирпичной крошки и осколков шифера, заботливо рассыпанных перед сельской администрацией, одноэтажным зданием из старого, местами потрескавшейся красного кирпича. Распугав стайку копошащихся в камнях рыжих кур, Тюрагай спрыгнул с телеги и привязал кобылу к коновязи, длинной горизонтальной поперечине, установленной близ здания. Лошадь радостно фыркнула, учуяв свежий овес, насыпаемый ей в торбу, что висела тут же на деревянной жерди. Благодарно потершись щекой о плечо парня, она погрузила свою морду в сумку. ─ Хей! Да кого я вижу! Вчера только весточку передал, а уже всё готово? ─ раздался голос из сумрачного нутра здания. Навстречу, щуря глаза от яркого июльского солнца, вышел, прихрамывая на одну ногу, сухощавый добродушный мужчина шестидесяти лет. Оттопыренные красные от солнца уши весело подпрыгивали в такт каждого его слова, а шершавые в многолетних трудовых мозолях руки постоянно норовили лишний раз отереться об одежду от невидимой сельской грязи. ─ Кузьмич! Ты нас всех на уши поставил своей просьбой. Кто ж в сенокос без последней косы остаётся? А вам ещё рожь убирать, ─ спросил Кион, по-приятельски, обнимая старосту села. ─ Скажешь тоже последняя. Это я так... С десяток осталось ещё. Трава что ль нынче такая, что все косы поломало, что и не заточить уже. Думал протянем это лето уж, а оно воно как вышло, ─ виновато разводя руками ответил Кузьмич. ─ Ладно уж, я тут лопаты новые привез вдобавок, да и так, по мелочевке, тряпки всякие. Да не боись, сумма осеннего сбора такая же останется. Зачем нам больше коли сами не съедим? По осени и рассчитаешься. Разгрузив на пару с Тюрагаем доставленный груз под чутким руководством хозяйственного Кузьмича, Кион лежал теперь на выщербленных досках телеги, вертя на пальцах найденный браслет подруги. Тонкий обруч из циркония отливал сине-зеленым цветом и казался чем-то внеземным, волшебным, как и сама хозяйка, что уже десять минут как отлучилась размять ноги. ─ Умели же наши раньше делать. Тюра, держи браслет, а то проклянет ещё если сломаю. ─ Кион передал браслет другу, продолжая лежать в телеге. Машинально положив браслет в рюкзак, Тюрагай продолжил читать книгу и поэтому не сразу заметил Унябей, возвращающуюся неровной походкой. Ее яркие зелёные глаза вдруг выцвели на побелевшем лице, а губы что-то тихо шептали. Сорвавшись с места, парни бросились к девушке, но не получив внятных объяснений, поспешили в сторону откуда она пришла. За ними, опираясь на трость, отправился староста села. За поворотом, в неприметном закутке между зданием сельсовета и сараем, к деревянному столбу электропередач толстой веревкой был примотан невысокий мужчина. По его остекленевшему глазу ползала, потирая передние лапки, большая навозная муха, мерцая зеленым блеском. Коричневые, выбитые через один, зубы безуспешно пытались разгрызть завязанное тугим узлом засаленное полотенце может чес назад, может быть вчера. Восковыми подтёками по лицу навсегда застыла гримаса ужаса. Отожравшиеся на бесплатном пиру оводы лениво выползали из крупных щелей берестяной коробочки, привязанной между ног. Кион шумно выдохнул и, стараясь не вдыхать запах смерти, закрыл рукой веки усопшего. Что бы не сделал человек при жизни, а к смерти стоило относится достойно. Тюрагай же, бледнея с каждой секундой, отчего веснушки на его щеках вспыхивали всё ярче, принялся распутывать верёвку. ─ Это... Ну и бегаете вы... ─ пытаясь отдышаться начал Кузьмич. ─ Он внучку мою, осьми лет отроду, совратил. Пришла вся зареванная, говорит сосед к речке уволок... Вот я и решил проучить чтоб неповадно было не тем местом думать. Что? Помер?! Да я ж ведать не ведал что от такого помереть то можно. На загорелом лице мужчины читалось безграничное удивление произошедшими событиями. Да и берестяная коробочка, сделанная видимо от невинных глаз, указывала на отсутствие злонамеренности деда. ─ Кто дал вам право на линчевание? ─ спросил Тюрагай, после того как они уложили бездыханное тело на траву. ─ Какое бы ни было преступление, его для начала надо доказать и слов маленькой девочки здесь явно недостаточно. Все преступники должны быть отправлены в город, где уже отмоют себя от греха честным трудом. Я буду вынужден передать городскому совету. Какими бы благими не были твои намерения, но преступать через человечность ни в коем случае нельзя. И похороните его по-человечески. Кузьмич пытался что-то сказать парням, хоть как-то оправдаться, но те уже его не слушали. Понурые, погруженные каждый в свои думы, они вернулись к телеге, где их ждала Унябей. ─ Я не могу в таком состоянии возвращаться в город. ─ сказал Тюрагай, отвязывая лошадь. ─ Давайте посидим где-нибудь, где нет людей. К тому же вроде дождя не обещается. ─ Тут неподалеку охотничий домик есть один. Возле речки. ─ Я за. ─ согласилась девушка, поднимая руку и все также продолжая смотреть в никуда. Проехав ещё четыре километра по Сибирскому тракту, Кион направил лошадь по дороге, заросшей до еле заметной тропки. Здесь, вблизи Кенера, места были дикие, поскольку люди не горели особым желанием селится в столь опасном месте. На пригорке возле заросшего тиной небольшого пруда стоял посеревший от времени дом из необструганных, покрытых мхом бревен. Заколоченные накрест окна и непроходимые в человеческий рост заросли крапивы говорили о заброшенности этого места. Дом не посещался лет пять минимум. Порой именно в такие места хочется погрузиться с головой и, слушая голос предков, в тишине разобраться со своими демонами. Лошадь нервно фыркнула, выражая свое крайнее нежелание оставаться в подобном месте, но согласилась на компромисс в виде опушки сочного, растущего в тени клевера.  Отодвинув небольшой засов, подпирающий входную дверь снаружи, троица вступила в полутемное, покрытое слоем пыли пространство. Скрип половиц от каждого шага отзывался шорохом неведомых существ по углам. На стене, там, где обычно висят ружья и другие охотничьи артефакты, нашлась отличная удочка. Распутывая на ходу леску, Тюрагай стал продираться к пруду сквозь заросли прибрежного тростника. Унябей, обнаружив под большим мотком спутанной верёвки небольшую плетёную корзинку, без лишних слов исчезла в тени раскидистой ели. Кион пожал плечами и скуки ради принялся ржавым серпом хоть как-то приводить поляну перед домом в порядок. ─ Да как такое возможно?! ─ воскликнул он после получаса усердной работы. ─ Я же его нормальным считал! Если каждый будет вытворять такое, то, чем мы будем отличаться от зверей?! ─ Тише ты, рыбу распугаешь. ─ упрекнул друга Тюрагай, глядя на вонзенный в стену дома серп. Раздутые ноздри Киона нервно вдыхали насыщенный запахами трав лесной воздух в попытках охладить разум. Мысли уже начали нагнетаться по третьему кругу, когда кто-то подсунул между зубов помимо его воли тонкий зелёный стебель с корзинкой нежно розовых цветов на конце. ─ Валерьяна. Не боись, не отравлю. ─ шепнула на ухо Унябей. ─ Разводи костер. Придерживая полную корзинку различных трав, девушка направилась, как всегда, виляя бедрами в дом, где долго ожесточенно гремела посудой. День склонился к вечеру, когда над головой стали скапливаться облака. Словно белоснежные волки, они плясали вокруг далёкого солнца, норовя ухватить за рыжий бок, а тот только и знал, что отмахивался от назойливых мух, рассекая их крылья золотистыми стрелами. Но волки зверели, постепенно меня окраску от нежно-бежевой до всепоглощающей и необъятной тьмы. Они уже не играли с солнцем, а сговорившись, отрывали от него куски огня, постепенно гася его. ─ Тюрагай, я тебе голову оторву! Кто обещал ясную ночь? ─ от былой ярости не осталось и следа. Друг, до того спокойно сидевший на поваленном дереве и читавший книгу, от неожиданности упал навзничь. ─ Я ничего не говорил, да и какого Макара тебе ясная ночь? Полуночник Палэсмурта! Сильные с проступающими венами руки метнулись было к костру, чтобы выхватить головёшку и наподобие факела отправить его вслед за ботинком, но вместо этого поправили вертел. Упитанная щука, пойманная другом час назад, уже покрылась золотистой корочкой и истончала сладостный аромат.  Потирая ушибленной лоб Тюрагай отложил книгу и решительно сел напротив. Можно было подумать, что друг уже метит на самый лакомый кусок щуки. Но глаза, искрящиеся в темноте словно два топаза, смотрели прямо и зорко, словно пытаясь вгрызться в саму душу и разорвать её в клочья, стремясь добраться до истины. ─ Что у тебя с Унябей? – спросил он неожиданно. ─ Думаешь я не заметил, как вы сзади возились? Ну, конечно, о чём ещё говорить и думать, как не о той немного сумасшедшей особе, что сейчас чем-то бренчала в охотничьем домике? Кому как не впечатлительному Тюрагаю думать о ней? Но… Кион оторвался от лицезрения будущего ужина и поднял глаза на друга и рассмеялся. Немного страшно было слушать басовый смех, разносящийся далеко окрест, и, многократно отражаясь от многочисленных еловых хвоинок, возвращающийся обратно чуть приглушённым эхом. ─ Всё же втюрился. Что ты смотришь на меня как голодный волк на жирную овцу? Никто она мне, никто. Ну липнет и что? Я же не затаскиваю ее после каждого шабаша в ближайшие кусты. Тюрагай опустил глаза и начал хаотично рыться веткой в углях. Почему же он просто не подойдёт и прямо не скажет? Зачем тянуть, томить своё сердце в томительном ожидании, задавать себе вечный вопрос «да или нет?» Почему бы просто не встать прямо перед ней, на её пути, неважно, и сказать эти важные слова. Почему? Застенчивость? Возможно. Стремление жить по книгам, что успел уже прочитать за столь недолгую жизнь. Да, можно читать толстенные фолианты, но ничто, даже самые мудрые мысли самых маститых писателей не заменят того опыта, что даёт тебе реальная жизнь, живое общество. ─ Прекращай читать книги, открой глаза и трезво посмотри на этот мир. Помнишь я тебе дал браслет? Предлагаю вернуть хозяйке. ─ подмигнул Кион. Если Тюрагай любит Унябей, он это скажет, даже не смотря на свою врождённую застенчивость, переступит через себя, через своё убитое Я. -Уня! – позвал он её зычным голосом. Тюрагай встрепенулся, хотел было перебить друга, но поздно. Девушка, видение, что неоднократно приходило ему во сне, теперь шла наяву к нему навстречу. Белоснежные кудри весело подпрыгивали в такт каждого шага, а от двух деревянных кружек в ее руках доносился пряный аромат лесного чая. ─ Уня, ─ прошептал Тюрагай вставая, и, чтобы кружки ненароком не упали из ослабевших рук, придержал их снизу. Кион с интересом наблюдал за сценой, но, заметив косой взгляд девушки, направленный на него, полного удивления и некого разочарования, сник. С минуту Тюрагай смотрел прямо в глаза девушки, точнее пытаясь поймать её взгляд, но потом отступил, забирая свою кружку. Как будто что-то поняв и решив для себя, он взял в руки старую семиструнную гитару, найденную в домике. Опустошённая наполовину кружка сиротливо стояла возле тлеющих углей, а руки уже перебирали расстроенные струны. Ходили по ладам, что держались на честном слове. Кион пытался все это время пока коптилась рыба настроить гитару, но идеального звука добиться так и не удалось.  Немного удивительно было наблюдать, как человек, который чисто психологически не мог иметь никакого дела с этим инструментом и ему подобными, извлекал чарующие звуки. Ничем не примечательные в обыденной жизни, здесь, в обители Нюлэсмурта, они вводили в некий транс, в мир печали и тоски.

Крестов я в жизни повидал немало

Немало в жизни придётся повидать

Любовь, разлуку, горечь пораженья…

Такая видно у меня судьба.

Ну что ж свыкнусь ли, едва ли

Карабкаясь по жизни

И падать снова вниз

Жизнь она как лестница крутая

Иль бездна с холодом в ночи

Горящий крест на теле женском

В моей душе сгорает всё дотла

И вот друзья последний тост поднимут

И молча помянув, шляпы снимут

Кем был для них, когда водились деньги?

И кем ты стал, пустой и круглый ноль?

Душа твоя горит в аду

Но не сгорает чувство

К той женщине, которую люблю

Горит в костре, всё в адском пламени

Горит и тело, и душа

Но не сгорает чувства к женщине

Что Лапушкой когда-то называл…

Тихий голос смолк, а пальцы ещё долго перебирали струны, как будто не веря в то, что прекрасно-печальная повесть кончилась, но вот они обвисли безмолвными плетьми. Уже ничто не напоминало того ветра, что прорывался в самое сердце, той тихой мелодии, что заставляла душу выжать из себя все до единого слёзы. Каждый из нас поэт, писатель, художник, проблема лишь в том, что мы не можем найти себя или же просто не хотим меняться. Но существуют моменты, когда даже в самой чёрствой, бездушной и бездарной душе просыпается гений. Зачем? Чтоб сообщить миру о своих чувствах, рассказать ему, непросвещённому деревенщине об очередной тайне мира, и затем уйти в никуда. Также и Тюрагай. Вскоре он забудет о том, что когда-то в руки брал гитару, и этот маленький непроизвольный концерт будет тем единственным моментом, когда он раскрыл свою сущность, осмелился снять со своего лица будничную маску. Щетинистой щеки Киона коснулся веер ослепительно белых волос. Никому, не говоря ни слова, лишь долгим и бесконечно печальным взором окинув Тюрагая, девушка пошла, чуть ли не побежала в сторону леса. Конечно, можно было её остановить, сказать, что всё хорошо и Тюрагай просто притворялся. Кион так и хотел сделать, но что-то его остановило. Навернувшиеся на глазах девушки слёзы, которых он не мог видеть, но чувствовал всем своим сердцем и бездонная пропасть тьмы в душе друга, которую он видел в его глазах, разрывали его тело на части, не давали вздохнуть.