Обмани меня, если веришь в сказки.

Проклятие не исчезло красиво. Позже Эмма думала, что в сказках это, наверное, должно выглядеть иначе: свет, музыка, объятия, счастливые слезы, кто-то падает на колени, кто-то произносит правильные слова, и мир наконец становится на место. В Сторибруке все было грязнее, громче и больнее. Люди приходили в себя прямо посреди собственной жизни и сразу понимали, что эта жизнь была не их. В больничном коридоре женщины хватались за стены, мужчины звали имена, которых не произносили двадцать восемь лет, кто-то плакал от радости, кто-то — от ужаса, а кто-то просто стоял, глядя перед собой так, будто ему вернули не память, а нож в грудь. Свон стояла у койки Генри и почти не двигалась. Мальчик снова дышал. Живой. Теплый. Слабый, но живой. За этот факт можно было держаться обеими руками, как за край обрыва, но вокруг рушилось слишком много всего сразу. Мэри Маргарет Бланшар стояла в коридоре, держась рукой за стену. Еще минуту назад она была школьной учительницей, женщиной, у которой Эмма снимала комнату и с которой успела странно, почти случайно сблизиться. Теперь бывшая учительница смотрела вокруг так, будто за один вдох вспомнила слишком много: страх, боль, чужие имена, чью-то руку в своей ладони, плач ребенка. Консультант Booth Group видела резкий вдох, расширенные зрачки, побелевшие губы, но не понимала, что именно происходит. Не могла понять. Для нее проклятие только что перестало быть бредом Генри, но это не означало, что она внезапно знала, кто есть кто. Дэвид Нолан добрался до палаты почти бегом. Он выглядел таким же потрясенным, как остальные: бледный, растерянный, словно проснулся не в больнице, а посреди другой жизни. Увидев Мэри Маргарет, мужчина остановился, будто ударился о невидимую стену, а потом выдохнул имя, которое блондинка сначала даже не связала с ней. — Белоснежка… Мэри Маргарет повернулась к нему. — Принц… мой Принц… Они шагнули друг к другу, но почти сразу оба посмотрели на Эмму. Не просто на женщину из Бостона. Не как на соседку, не как на мать Генри, не как на странную гостью Сторибрука. В их взглядах было что-то такое, от чего ей захотелось отступить. Узнавание. Нежность. Вина. Боль, слишком личная для людей, которые знали ее всего несколько дней. — Эмма, — прошептала Мэри Маргарет, и голос у нее сорвался. — Это ты… Свон сжала пальцы Генри чуть крепче. Мальчик лежал на подушке, бледный, измотанный, но уже смотрел на нее. В его глазах было усталое, упрямое «я же говорил», и от этого внутри снова что-то дрогнуло. — Не сейчас, — сказала Эмма. Она сказала это тихо. Не зло. Но достаточно жестко, чтобы Белоснежка остановилась. Принц мягко удержал жену за плечо. В его собственном лице было столько всего, что Свон не смогла смотреть долго: узнавание, вина, любовь, шок. Он тоже помнил. Он тоже потерял дочь. Только сама Эмма ничего не потеряла в Зачарованном лесу, потому что никогда его не помнила. Для них она была ребенком, которого отдали, чтобы спасти. Для нее они были людьми, которых она знала несколько дней. И это было несправедливо ко всем. Доктор Вейл пытался вернуть в больницу хоть какой-то порядок. Получалось плохо. Медсестры сами вспоминали, кем были, пациенты поднимались с кроватей, кто-то в приемном покое звал брата, которого считал погибшим, а в дальнем конце коридора старик в больничном халате рыдал над женщиной, которую, судя по обрывкам слов, искал не одну жизнь. Врач резко повторял, что больница все еще больница, а не площадь для собраний, но его почти никто не слушал. — Ему нужен покой, — сказал Вейл, обращаясь уже не как к мэру, не как к шерифу и не как к Спасительнице, а просто к взрослым, которые мешали ребенку прийти в себя. — Все выйдите. По одному человеку рядом. Максимум. — Я останусь, — сказала Реджина. Эмма медленно повернулась к ней. Мэр стояла у двери палаты, все еще слишком бледная. На ней было то же темное пальто, в котором она казалась почти непобедимой у себя дома, но теперь одежда выглядела чужой, как костюм роли, которую больше нельзя играть. Она не была похожа на остальных. Не хваталась за голову, не смотрела вокруг потерянно, не спрашивала, что происходит. В ее лице были страх за Генри, жесткий контроль и что-то еще, от чего у Свон неприятно холодело внутри. Но знать правду она не могла. Пока не могла. — Нет, — сказала Эмма. Реджина подняла подбородок. — Он мой сын. — И мой тоже. Слова вышли сами. Без подготовки. Без защиты. В палате стало тихо. Генри слабо улыбнулся, но тут же закрыл глаза от усталости. Мэри Маргарет всхлипнула за спиной, и блондинка на секунду пожалела, что услышала это. Нельзя было сейчас думать еще и о ней, иначе все развалилось бы окончательно. — Вы не имеете права, — сказала мэр. — После турновера? — Свон усмехнулась без веселья. — Вы правда хотите говорить о правах? Грэм, стоявший у стены, тихо произнес: — Эмма. Она бросила на шерифа быстрый взгляд. Хамберт выглядел так, будто возвращенные воспоминания разорвали его изнутри. В нем снова был Охотник — это читалось по тому, как он смотрел на Реджину: не только злость, но и боль человека, которому когда-то вырвали сердце и заставили жить с пустотой. И все же мужчина пытался удержать их от новой войны прямо у больничной койки. — Нет, — повторила женщина из Бостона уже тише. — Не сейчас. Вейл воспользовался секундой тишины. — Мисс Свон останется на пять минут. Потом мэр. Потом мальчик спит. Если кто-то из вас решит спорить, я позову санитаров, и мне абсолютно все равно, кто здесь королева, шериф или чья-то потерянная дочь. Фраза была настолько резкой и настолько человеческой, что Эмма почти поверила: мир еще можно собрать обратно из обычных вещей. Доктор. Палата. Ребенок. Сон. Реджина хотела возразить, но Генри едва слышно сказал: — Мама. Брюнетка замерла. — Я здесь, — быстро сказала она. — Не ругайтесь. Два слова. Слабые, сонные, но достаточно точные, чтобы обе женщины замолчали. Мэр вышла первой. Не уступая — отступая. За ней последовал Грэм, потом Вейл почти вытолкал остальных в коридор. Мэри Маргарет задержалась у двери, и Свон почувствовала ее взгляд спиной. — Я рядом, — сказала она. Уже не просто учительница. Но еще не мать, к которой Эмма могла подойти. — Просто рядом. Свон не ответила. Не смогла. Когда дверь закрылась, в палате остались только она и Генри. Писк приборов был тихим и ровным. Эмма села на стул, придвинулась ближе и наконец позволила себе выдохнуть. — Ты идиот, — сказала она. Мальчик едва заметно улыбнулся. — Зато ты поверила. — Это не оправдание. — Немного оправдание. — Генри. Он открыл глаза. Слабость никуда не делась, но упрямство уже возвращалось. — Я знал, что ты спасешь меня. Свон посмотрела на него и вдруг поняла, что злиться на него невозможно. На себя — да. На Реджину — легко. На Августа, на Голда, на весь этот проклятый город — сколько угодно. Но не на мальчика, который рискнул собой, потому что больше никто не слушал. — Ты не должен был доказывать мне это так. — А как? Вопрос был детский только по голосу. По смыслу — совсем нет. Эмма не нашла ответа. Да он его и не ждал. Генри устало моргнул, потом перевел взгляд с нее на стеклянную стену палаты. За ней люди метались по коридору уже не как испуганные пациенты и посетители, а как те, кто только что вспомнил слишком многое. Кто-то плакал, кто-то звал родных, кто-то обнимал почти незнакомого человека так, будто искал его всю жизнь. Но сквозь этот шум все яснее пробивалось другое: злость. У Руби было лицо человека, который вспомнил кровь на снегу и клетку под чужим домом. Бабушка Лукас стояла рядом с внучкой, сжимая ее плечо. Лерой ругался у поста медсестер, и в его голосе уже звучало не растерянное «что происходит?», а глухое, нарастающее «она сделала это с нами». Несколько человек смотрели в сторону Реджины. Не на мэра. Уже нет. На Злую Королеву. Генри тоже это заметил. — Они вспомнили? — спросил он тихо. — Да. — Все? Свон посмотрела на коридор. Белоснежка стояла рядом с Принцем, но взгляд ее снова и снова возвращался к Эмме. В этом взгляде было слишком много, и блондинка пока не могла вынести даже половины. — Похоже на то. — А ты? — Нет. Мальчик нахмурился, но сил спорить уже почти не было. — Но ты теперь веришь? Эмма посмотрела на его руку под своей ладонью. Хотелось сказать «да» сразу, чтобы он успокоился. Хотелось сделать для него хоть что-то простое после всего, что случилось. Но слово застряло. Радужная волна, люди за стеклом, чужие имена, Белоснежка с глазами женщины, потерявшей ребенка, — все это было настоящим. Слишком настоящим. И все равно какая-то упрямая часть внутри цеплялась за привычное: этого не бывает. — Я… — Свон сглотнула. — Я видела, что что-то произошло. Генри устало нахмурился. — Эмма. — Я не говорю, что ты врешь. Уже нет. — Но ты все еще не можешь просто поверить. Она не ответила. И мальчик понял. — Ладно, — прошептал он после короткой паузы. — Тогда пока просто помоги ей. — Кому? Генри с трудом повернул голову к двери. — Реджине. Она все-таки моя мама. За стеклом мэр стояла неподвижно. Лицо у нее было белое, жесткое, но Свон видела: она уже слышала шепот, видела взгляды и понимала, что больница может стать ловушкой. Люди только что получили обратно двадцать восемь украденных лет. Им нужен был виноватый. И он стоял в нескольких шагах от них. — Генри… — Пожалуйста, — прошептал мальчик. — Они ее убьют. Слова прозвучали слишком просто. Без сказочного пафоса, без книги, без пророчества. Просто ребенок просил спасти мать, которая сама едва не убила его, пытаясь избавиться от другой женщины. Свон закрыла глаза на секунду. Потом поднялась. — Лежи. И больше никаких героических десертов. Генри попытался улыбнуться. — Не обещаю. — Генри. — Ладно. Обещаю. Она вышла в коридор. Шум ударил сразу. Кто-то выкрикнул имя Реджины. Потом еще один голос. Потом третий. Грэм пытался удержать людей у дверей, но даже шериф выглядел так, будто сам с трудом держится на ногах после возвращенных воспоминаний. Свон подошла к мэру почти вплотную. — Вам нужно уйти. Брюнетка медленно повернула голову. — Что? — Сейчас. Через черный ход, через лестницу, через окно — мне все равно. Уходите. — Вы защищаете меня? — Не льстите себе. Я защищаю Генри от того, чтобы он проснулся и узнал, что толпа растерзала его мать в больничном коридоре. В глазах Реджины мелькнуло что-то похожее на боль. Или на благодарность, которую она никогда не произнесла бы вслух. — Они имеют право злиться, — сказала она глухо. — Имеют. Но не здесь. Не рядом с ним. Свон шагнула ближе и понизила голос: — Бегите, мадам мэр. Пока они еще вспоминают, а не решили, что именно хотят с вами сделать. Реджина посмотрела мимо нее — на Генри за стеклом. Потом на Белоснежку, на Принца, на людей, которые уже не боялись отводить глаза. Впервые за все время она выглядела не властной и не злой. Загнанной. — Это не конец, мисс Свон. — Знаю. — Вы пожалеете, что отпустили меня. — Возможно. Но сейчас вы уйдете. Хамберт встретился с Эммой взглядом, понял без слов и отступил ровно настолько, чтобы открыть проход к служебной двери. Брюнетка задержалась на секунду, будто ненавидела сам факт, что ей приходится спасаться бегством, затем резко развернулась и исчезла в боковом коридоре. Позади кто-то крикнул: — Где она? Свон встала между людьми и дверью. — Позже, — сказала она громко. Толпа замерла. Не потому что подчинилась. Потому что впервые смотрела на нее не как на чужачку из Бостона, а как на женщину, которая только что разбудила их всех. — Сейчас, — продолжила Эмма, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — у нас в палате ребенок. И если хоть один из вас начнет здесь охоту на ведьм, я лично прослежу, чтобы вы очнулись уже в камере. Лерой открыл рот, но Бабушка Лукас дернула его за рукав. — Она права, — сказала старуха хрипло. — Ребенок сначала. Шум не исчез. Гнев тоже. Но люди отступили на шаг. Этого хватило. Свон обернулась к палате. Генри смотрел на нее сквозь стекло, бледный и живой. Она не знала, что будет дальше — с мэром, с родителями, с городом, с самой собой. Но побег уже начался не у нее одной. Когда Эмма вернулась в палату, мальчик уже снова клевал носом. Он закрыл глаза не только от слабости. Кажется, ему стало спокойнее. Женщина из Бостона сидела рядом, пока его дыхание не выровнялось, и только тогда позволила себе посмотреть в окно. За стеклом уже темнело. Сторибрук просыпался, но не так, как люди просыпаются утром. Скорее как человек приходит в себя после удара: с болью, тошнотой, провалами в памяти и первым ужасом от того, что натворил или потерял. Когда врач снова вошел, он не стал выгонять ее сразу. Постоял у приборов, проверил показатели, поправил капельницу и только потом сказал: — Ему действительно лучше. — Вы звучите так, будто вам это не нравится. — Мне не нравится, когда медицинская картина плюет мне в лицо и уходит смеяться в коридор. Свон посмотрела на доктора внимательнее. После волны он тоже изменился. В глазах появилась жесткость другого человека, но держался он за привычную раздражительность, как за халат. — Вы тоже вспомнили? — Вспомнил достаточно, чтобы понять одно: я не из вашего Зачарованного леса. — Что это значит? Вейл коротко, устало усмехнулся. — Что сегодня я все еще врач. И этого вам пока хватит. Он вышел, оставив ей понять: у каждого здесь теперь было две жизни, и не все собирались отдавать вторую первому встречному. В коридоре стало еще шумнее. Спрятаться не получилось. Стоило двери закрыться за спиной Свон, как на нее обрушились взгляды. Белоснежка стояла рядом с Принцем. Они держались за руки так, будто боялись, что проклятие вернется, если отпустят друг друга. Руби появилась возле автоматов с водой — растрепанная, в куртке поверх формы официантки. Бабушка Лукас сидела у стены так прямо, словно готова была вскочить и вцепиться кому-нибудь в горло. Лерой — или уже Грампи — спорил с медбратом о том, что «карликам тоже можно в реанимацию, если это семейное дело», хотя, насколько Эмма понимала, семейным для него было вообще все, где можно покричать. И все эти люди смотрели на нее. Не как раньше. Не как на чужачку, которая снесла знак и влезла в дела мэра. Теперь в этих взглядах были узнавание, надежда, благодарность и вопросы. Спасительница. Слово, которое Генри повторял снова и снова, вдруг стало не детской выдумкой, а ролью, которую ей пытались положить на плечи без спроса. Свон сделала шаг назад. Белоснежка сразу это заметила. — Эмма? — Мне нужен воздух. — Я пойду с тобой. — Нет. Ответ вышел резче, чем она хотела. Белоснежка остановилась, будто ее ударили, и Свон тут же почувствовала себя последней тварью. Но взять слова назад не смогла. Если эта женщина сейчас пойдет за ней, если назовет дочерью еще раз, если попытается обнять — Эмма либо сорвется, либо убежит прямо тогда, на глазах у всех. Дэвид мягко коснулся плеча жены. — Дай ей минуту. — У нее было двадцать восемь лет без нас, — прошептала Мэри Маргарет. — Сколько еще минут я должна ей дать? Свон услышала. Конечно, услышала. И от этого стало только хуже. Блондинка прошла мимо них, мимо шерифа, который хотел что-то сказать, но передумал, мимо служебного коридора, где недавно исчезла Реджина. Ночной воздух снаружи пах мокрым асфальтом, больничной вентиляцией и морем где-то далеко, хотя моря поблизости вроде бы не было. Или было? В этом городе теперь нельзя было быть уверенной ни в чем. Свон оперлась ладонями о капот желтого «жука» и закрыла глаза. Семья. Она нашла семью. Мать, которая помнила, как отправила ее в другой мир. Отец, который смотрел на нее как на чудо и рану одновременно. Сын, который чуть не умер, чтобы она поверила. Город, полный людей, которые теперь ждали от нее ответов. И никакой инструкции, как быть человеком, которого искали всю жизнь, но нашли слишком поздно. Двадцать восемь лет одиночества не исчезали от одного поцелуя истинной любви. Они сидели в костях: в привычке просыпаться от каждого шороха, в умении уходить первой, в раздражении, когда кто-то слишком быстро говорил «мы», в страхе перед любой дверью, за которой мог оказаться дом. Она достала телефон. Экран был в трещинах после аварии, но работал. Несколько пропущенных от Августа. Одно сообщение: «Я все объясню. Не делай глупостей». Эмма горько усмехнулась. Поздно, Бут.

***

Ночь в Сторибруке не успокаивалась. Где-то в центре города кто-то кричал от радости, кто-то ругался, кто-то пытался найти родственников, потерянных не в расстоянии, а во времени. У больницы подъезжали машины, хлопали двери, люди бежали внутрь, вспоминали, обнимались, ссорились. У всех была причина остаться. У нее тоже была. И именно поэтому ей стало страшнее всего. Ближе к полуночи Свон снова зашла к Генри. Мальчик спал. Рядом дежурила медсестра: после бегства Реджины Вейл запретил оставлять пациента одного, и с этим Эмма спорить не стала. Она постояла у кровати, поправила край одеяла и тихо коснулась пальцами его ладони. — Я вернусь, — прошептала она. Это была правда. Наверное. В коридоре на стуле дремал Дэвид, не выпуская руку Мэри Маргарет. Белоснежка не спала. Она подняла глаза сразу. — Можно? — спросила она. Свон поняла, что та спрашивает не о разговоре. О праве приблизиться. Это было хуже любых объятий без спроса. — Я не знаю, что вам сказать. — Ничего не нужно говорить. — Все ждут, что я что-то почувствую. — Нет. Блондинка посмотрела на нее резко. Белоснежка сглотнула. — Хорошо. Наверное, да. Я ждала. Секунду. Это было эгоистично. Я увидела тебя и… вспомнила все. Как держала тебя. Как отдала. Как думала о тебе каждый день, даже не помня почему. И мне захотелось, чтобы ты тоже вспомнила. Чтобы посмотрела на меня и… — голос сорвался. — Прости. Эмма ненавидела, когда люди плакали. С этим нельзя было спорить. — Я не помню вас. — Я знаю. — Для меня вы были моей соседкой по комнате пару дней назад. — Я знаю. — А теперь вы говорите, что вы моя мать. — Не говорю, — тихо ответила Мэри Маргарет. — Помню. Свон отвернулась. Разница была тонкой, но важной. Бывшая учительница не пыталась заставить ее принять слово «мама». Она просто стояла рядом со своей правдой и не знала, куда ее деть. — Мне нужно время, — сказала Эмма. — Я дам. — Вы так говорите сейчас. — Я потеряла двадцать восемь лет, — произнесла Белоснежка. — Я могу подождать еще немного, если это значит, что ты не убежишь от меня навсегда. Эмма вздрогнула. Слишком точно. Дэвид проснулся от последней фразы. Он поднял голову, мгновенно собираясь, как человек, привыкший просыпаться в опасности. — Эмма? Отец. Прекрасный Принц. Дэвид. Незнакомец. Все сразу. Она не выдержала. — Я не могу сейчас. — Конечно, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Не надо. Мы не будем давить. Именно это окончательно добило ее. Если бы они требовали, обвиняли, тащили в объятия, было бы легче разозлиться. Но они старались быть осторожными. Любящими. Терпеливыми. Настоящими. И Эмма не знала, что делать с людьми, которые не уходили, даже когда ей хотелось заставить их уйти.

***

Ночь растянулась до бесконечности. Генри спал. Белоснежка и Принц оставались в коридоре. Грэм ушел в участок — не потому что хотел, а потому что после падения проклятия город начал разваливаться на жалобы, драки, истерики и попытки выяснить, кто кому кем приходится. Руби с Бабушкой вернулись к закусочной, потому что там собирались люди, которым было некуда идти. Голд исчез почти сразу, и это никого не успокоило. Свон продержалась до трех утра. Потом просто встала. Никто не остановил ее, потому что все либо спали, либо впервые за двадцать восемь лет жили сразу двумя жизнями. Она вышла из больницы через боковую дверь, забрала ключи у механика, который даже не стал брать оплату сразу — только смотрел на нее так, будто вспомнил, что когда-то был кем-то другим, и не знал, нужно ли просить прощения. Желтый «жук» завелся не с первого раза, но завелся. На выезде из города Эмма притормозила у знака «Добро пожаловать в Сторибрук». Того самого знака. Новый еще не поставили. Старый стоял криво, с вмятиной от ее машины, и в предрассветной серости выглядел почти честнее всех людей, которых она оставляла позади. Свон ждала, что появится волк. Дождь. Судьба. Что-нибудь. Ничего не появилось. Только дорога. Она выехала из Сторибрука.

***

Бостон встретил ее шумом, грязным снегом у бордюров и равнодушием большого города. Никто не смотрел на нее как на Спасительницу. Никто не называл дочерью. Никто не ждал, что она объяснит, почему у людей вернулись воспоминания о сказочных королевствах. На заправке кассир даже не поднял глаз от телефона. В другом времени это показалось бы одиночеством. Сейчас — роскошью. Квартира встретила пылью и тишиной. Свеча с дня рождения все еще стояла на столе, рядом с пустой тарелкой из-под пирожного. Блондинка посмотрела на нее и почти рассмеялась. Желание исполнилось. Просто, как обычно, никто не уточнил условия. Она приняла душ, переоделась, легла на кровать и не уснула. Стоило закрыть глаза, она видела Генри на больничной койке, Реджину на кухне после падения мальчика, Мэри Маргарет, шепчущую «это ты», Дэвида, который слишком старался не напугать ее, радужную волну и людей, падающих под тяжестью собственной памяти. Утром Свон поехала в Booth Group. Офис выглядел так же, как всегда: стеклянные перегородки, доска с заметками, стопки файлов, камеры для анализа интервью, монитор с зависшей записью допроса. Нормальный мир. Почти. Секретарь Марта подняла голову от компьютера и замерла. — Эмма? — Выгляжу настолько плохо? — Хуже. — Спасибо за честность. — Август у себя. Свон остановилась. — Он здесь? — Пришел час назад. Сказал, если ты появишься, сразу к нему. — Конечно сказал. Кабинет Бута был в конце коридора. Дверь приоткрыта. На столе — карты, распечатки, старые фотографии, какие-то страницы, похожие на копии из книги Генри. Август стоял у окна, опираясь обеими руками на подоконник. Выглядел он плохо: не просто устало, а так, будто несколько дней подряд пытался удержать ложь, которая наконец стала тяжелее него. — Ты уехала, — сказал он, не оборачиваясь. — А ты удивлен? — Нет. — Тогда не начинай. Бут повернулся. В его лице было столько вины, что Эмма не смогла сразу ударить словами. Это только разозлило сильнее. — Сколько ты знал? — Достаточно. — Не ответ. — С самого начала я знал, что ты не просто Эмма Свон из Бостона. — С самого начала чего? Нашей работы? Моего дня рождения? Моей жизни? Август потер лицо ладонью. — Когда я нашел тебя для Booth Group, я уже знал. Свон медленно закрыла дверь. — Ты меня нашел? — Да. — Я думала, мы случайно встретились на деле в Провиденсе. — Я сделал так, чтобы мы встретились. Тишина в кабинете стала плотной. Свон вспомнила тот день: пропавший свидетель, лживый федерал, Август с мягкой улыбкой и предложением работы, которое тогда казалось шансом наконец перестать бегать по мелким делам. Она думала, что это была ее победа. Оказалось — чужой расчет. — Ты использовал меня. — Я защищал тебя. — Не смей. Он замолчал. — Не называй контроль защитой, — сказала она. — Я только что приехала из города, где одна женщина двадцать восемь лет называла контроль любовью. Не надо повторять. Август вздрогнул. Попала. — Я должен был быть рядом, когда придет время. — А когда именно оно пришло? Когда Генри постучал в мою дверь? Когда он съел отравленный турновер? Когда все начали вспоминать, а я стояла как идиотка и ничего не понимала? — Я не мог заставить тебя поверить. — Но мог сказать правду. — Ты бы не поверила. — Это мое право. Бут опустил глаза. — Да. Это короткое «да» выбило из нее часть злости. Не всю. Но достаточно, чтобы она увидела: Август не оправдывается потому, что победил в споре. Он просто больше не мог лгать. — Нил? — спросила она. Партнер Booth Group напрягся. — Что с ним? — Ты написал, что нашел след. Зачем? — Потому что он отец Генри. — Я знаю, кто он. — Он должен знать. — Ты опять решаешь, кто что должен. — Нет. Пытаюсь исправить то, что уже сломал. Женщина устало рассмеялась. — Плохие новости, Август. Это не чинится одним телефонным звонком. — Я знаю. — Сомневаюсь. Она подошла к столу и взяла одну из распечаток. На фотографии был Сторибрук сверху, граница леса, дорога, знак. Рядом — старый снимок: двое детей у дороги. Один мальчик с деревянной игрушкой в руках. Другой — младенец в одеяле на фоне незнакомого шкафа. Блондинка поняла не сразу. Потом холод прошел по спине. — Это ты, — сказала она. Август не ответил. — Ты был там. — Да. — С самого начала. — Да. — И бросил меня. Фраза вышла тише, чем она ожидала. От этого больнее. Бут поднял глаза. — Я был ребенком. — Я тоже. Он не нашел, что сказать.

***

Несколько дней после этого распались на работу, бессонницу и звонки, на которые Эмма не отвечала. Она вернулась к делам Booth Group с упрямством человека, который пытается доказать себе, что нормальность можно включить обратно. Сидела на допросах, смотрела записи, отмечала микровыражения, ловила чужую ложь. Федеральный агент из отдела по финансовым преступлениям врал о знакомстве с подозреваемым — она заметила это по движению века. Жена пропавшего бизнесмена скрывала не убийство, а любовника — Эмма вычислила по тому, как женщина улыбалась не тем краем губ. Подросток в деле о поджоге боялся не полиции, а отца — это стало ясно по тому, как он вздрагивал от мужских голосов за дверью. Все работало. Люди лгали привычно. Лица выдавали их. Камеры записывали. Бут молчал больше обычного, но выполнял свою часть. Мир снова имел правила. Только ночью эти правила распадались. Телефон светился на тумбочке. Пропущенные: Мэри Маргарет, Дэвид, Грэм, неизвестный номер из Мэна, еще один, потом снова Мэри Маргарет. Один раз позвонил Генри. Свон смотрела на экран, пока вызов не закончился, потом сидела в темноте еще полчаса, ненавидя себя за то, что не подняла трубку. На третий день она все-таки прослушала голосовое. Генри звучал слабым, но бодрым. «Эмма, привет. Я знаю, ты уехала. Мама говорит, что ты взрослая и сама решаешь, но она говорит это таким голосом, будто хочет разбить что-нибудь. Мэри Маргарет… ну, Белоснежка… она спрашивала, как ты. Дэвид тоже. Я сказал, что ты вернешься. Ты же вернешься? Просто… позвони, ладно? И не злись на Августа слишком сильно. Хотя немного можно». Сообщение закончилось тихим смешком и кашлем. Женщина сидела за рабочим столом и не могла двигаться. — Позвони ему, — сказал Август от двери. Она не подняла головы. — Не начинай. — Я серьезно. — Я тоже. — Он ребенок. — Спасибо, я помню. — Тогда не наказывай его за то, что тебе страшно. Свон медленно посмотрела на партнера. — Ты правда хочешь сейчас читать мне лекции о правильном обращении с детьми? Август побледнел, но не отступил. — Нет. Хочу, чтобы ты не повторила мою ошибку. Она хотела ответить резко. Уже почти ответила. Но слова застряли. Потому что он был прав. И это бесило сильнее всего.

***

На четвертый день Август исчез. Сначала это выглядело как обычная задержка. Бут иногда уходил без предупреждения, особенно после того, как Сторибрук перестал быть просто названием на карте. У него появились свои тайные звонки, свои встречи, свои старые долги, о которых Эмма еще не успела вытрясти из него правду. Поэтому утром она только раздраженно бросила Марте, что если мистер Бут появится, пусть зайдет к ней до того, как снова начнет играть в пророка на полставки. К полудню раздражение стало беспокойством. К трем — рабочей версией. К пяти — страхом, который она отказалась называть страхом. Кабинет Бута был открыт. Куртка висела на спинке стула, телефон лежал в верхнем ящике стола — выключенный. Это уже было плохо. Бут мог исчезнуть, мог соврать, мог уйти по следу, который считал важным, но телефон не оставлял почти никогда. На столе осталась чашка недопитого чая. Холодная. Рядом — карта северо-восточного побережья, несколько отметок красным маркером и лист с одним именем. Нил Кэссиди. Эмма долго смотрела на бумагу. Потом заметила вторую деталь: под картой лежал обрывок дерева. Маленький, темный, похожий на щепку от старой двери или ящика. На нем было выцарапано одно слово. «Домой». Свон взяла щепку в руку. Дерево было теплым. Невозможно теплым. В офисе за стеклом шла обычная жизнь. Марта отвечала на звонки, кто-то спорил у принтера, агент из федерального ведомства ждал отчет по делу. Нормальный мир снова пытался делать вид, что он нормальный. Свон закрыла ладонь вокруг щепки и впервые за четыре дня сама набрала номер Генри. Он ответил почти сразу. — Эмма? От одного его голоса в груди стало больно. — Привет, парень. — Ты в порядке? Она посмотрела на пустой кабинет Августа, на карту, на имя Нила и теплое дерево в руке. — Нет, — сказала Свон. — И, кажется, мне нужна твоя книга.