twist in my sobriety

      Неприятный разговор с Гермионой произошёл спустя полгода.       — Прости, Гарри, но ты только о нём и думаешь. Ну или по крайней мере говоришь... — О ком? — Гарри не хотел этого диалога. Но он сам его нашёл.       — О Малфое.       — Зачем мне твой муж, — неискренне фыркнул Гарри, надеясь, что получится перевести всё в шутку.       — Гарри, ты прекрасно знаешь, что я не про Драко говорю... — кудрявая прядь волос упала на лицо Гермионы, стараясь видимо скрыть жалость в глазах хозяйки.       Гарри тяжело вздохнул.       — И что с того? — буркнул он, нахмурившись.       — Тебя это не беспокоит?       — Беспокоит. Но что поделаешь, — он развёл руками, признавая собственное бессилие.       Люциус бы сказал, что обстоятельства так сложились. Гарри же не хотел оставлять происходящее на откуп обстоятельств.       — Ты пробовал с ним говорить? — Гермиона заправила прядку волос за ухо, теперь жалость в её глазах была ничем не прикрыта.       — О чём? — горько спросил Гарри, искренне не представляя, что за диалог мог бы произойти между ним и Люциусом.       — Он же с тобой флиртует! — Гермиона, кажется, негодовала. Гарри, признаться, тоже.       Всё действительно стало только хуже. Люциус после выписки время от времени переводил темы в такое странное русло, задавая Гарри неоднозначные вопросы, и смотрел при этом как учёный на препарированную лягушку. Пытался узнать о Гарри что-то такое, чего Гарри и сам о себе не знал.       Смотрел на губы, пока Гарри говорил. Облизывая свои. Гарри отвечал ему тем же.       Иногда они подолгу молчали, не сводя глаз друг с друга, и тогда на скулах Малфоя проявлялся румянец. Гарри был уверен, что и на его тоже. Видел, как бешено пульсирует венка на виске собеседника. И чувствовал ответную пульсацию в себе.       Какой бы эта ситуация ни была — она точно не была двусмысленной.       И всё же — поговорить об этом? Гарри поёжился. Конечно, Люциус будет всё отрицать. Он казался Гарри слишком уязвимым, чтобы тревожить его.       За ним приглядывали домовики — денно и нощно. Ему запретили пить алкоголь и прописали уйму зелий, которые, впрочем, не могли избавить его от приступов. Всё это Люциус рассказал сам.       Он не терпел жалости во взгляде Гарри, поэтому тот приучился сохранять невозмутимость. Поддерживал диалог как мог, смотрел куда угодно — только не на Люциуса.       Но дома Гарри не находил себе места. И Гермиона, регулярно навещавшая его, конечно всё замечала. Поэтому не могла не заговорить об этом.       — Гарри, с этим надо что-то делать, — она хмурилась и кудряшки её спадали на плечи с каким-то отчаянием.       — Что например? — едва ли не с отвращением к себе проговорил Гарри, борясь с желанием свернуться в клубочек и разрыдаться.       — Вы два взрослых человека! Придумаете что-нибудь. Он развёлся ради тебя, а ты...       — Что? Почему ты решила, что из-за меня?       Гермиона покраснела, но ответила:       — Драко мне сказал. Он слышал их ссору. Нарцисса ревнует, а Люциус... Он ничего не отрицает. Сказал только, что то, что между вами — её не касается. Гарри задохнулся.       «То что между нами»       Возможно, поговорить действительно стоило.

***

      Гарри не хотел рефлексировать на эту тему — но рефлексия настигала его против воли.       «Иногда воли не достаточно» — теперь Гарри это понимал.       Кто и что с ним творил — страшно было задумываться. Гарри не мог даже предположить, что Люциусу Малфою от него нужно. Секс? Что ж, Гарри в общем-то не был против. Только он не был уверен, что концепция секса без обязательств ему подходит. Чувства? Вот уж вряд ли. Были сомнения, может ли лорд Малфой вообще что-то чувствовать       С другой стороны разве люди разводятся ради одного только секса? Гарри был практически уверен, что у Малфоя были интрижки, и, вероятно, о них даже знала Нарцисса, но к разводу же это не приводило?       Замешательство Гарри длилось так долго, что ему опять пришлось игнорировать письма Малфоя с приглашением навестить поместье.       Ещё он думал, что Люциус не стал бы так унижаться ради ни к чему не обязывающей интимной близости. Не сомневался Гарри в одном — пусть и не любой, но кто бы только не согласился лечь в постель к сиятельному лорду, даже несмотря на ненависть. Гарри вот согласился бы.       Только вот ненависти не было. Была какая-то странная симпатия, влечение на всех уровнях. Гарри боялся, что если пойдёт на поводу у этого влечения, то в конечном счёте останется с разбитым сердцем.       Ему ещё никто и никогда не разбивал сердце. Он — да, разбивал, было дело. Поэтому сейчас казалось справедливым остаться у разбитого корыта. Но желания проверять не было. Зато была целая куча других желаний. И Гарри терялся во всём этом.       Колоссальных усилий стоило вернуться в привычное русло, активировать портключ, ждать домовика у привычных уже ворот. Сидеть в кабинете Малфоя и говорить практически ни о чём. Их беседы давно перестали носить образовательный характер. Теперь это больше походило на дружеские посиделки.       Гарри всё не покидало странное ощущение, что он стал для Люциуса своего рода якорем. В чём это проявлялось, Гарри сказать не мог, но ощущение было таким стойким, что иногда Гарри становилось некомфортно. Ему хотелось поскорее уйти и, судя по всему, Люциус это замечал, потому что в такие моменты его челюсти оказывались плотно сжатыми, взгляд становился ледяным, он вставал с кресла и говорил что-то из серии «Уже поздно, мистер Поттер»       Да, в такие моменты они снова переходили на фамилии. Гарри это тревожило. Люциус вёл себя непоследовательно и нелогично, оставляя послевкусие замешательства. С ним было сложно и иногда даже страшно. Особенно в моменты, когда Малфой резко бледнел и голос его становился сиплым и ослабшим.       Гарри понимал, что болезнь прогрессирует, и хотелось помочь. Иногда хотелось обнять, погладить по волосам, успокоить. Он позволял жалости пробиться наружу, а Люциус не возражал.       Всё это длилось уже несколько месяцев, и вопрос был только в том, кто первый не выдержит.

***

      — Видишь ли, Гарри, — во рту было сухо и горько. Люциус списывал это на те многочисленные зелья, что поддерживали его в относительно вменяемом состоянии. Он задумчиво смотрел в окно, в котором отражался силуэт Поттера. Уже стемнело. — Меня мучает один вопрос.       Силуэт Поттера колыхнулся и замер. Словно добыча перед хищником.       — Какой? — голос у него был тихий и сиплый, от этого голоса Люциуса бросало в жар.       — Я научил вас чему мог. Вы отлично справляетесь с ролью главы двух родов, они процветают под вашим началом. Так что вы всё ещё здесь делаете?       — Вы меня прогоняете? — теперь в голосе отчётливо слышался испуг. Этот мальчишка так и не научился сдерживать свои эмоции — он открытая книга. Люциусу стало тепло. За время болезни он ощущал в лёгких только морозную воду с мерзким привкусом, но сейчас там — было тепло.       Люциус бы испугался, будь он кем-то другим. Но он лорд Малфой — бояться было не в его правилах.       — Напротив, — сказал он, стараясь сохранить лицо. Слова давались с трудом, язык словно онемел, но Люциус себя отдёрнул.       Это всего лишь Гарри.       — Напротив?       Люциус усмехнулся как-то по-доброму, как никогда не делал.       — Гарри, вы прелесть, — он перевёл взгляд на собеседника, отмечая как порозовели его скулы.       Малфой встал, медленно обходя кресло Поттера, вставая сзади. Положил руки тому на плечи. Мысль совершенно разумная, но такая болючая отравляла его сознание, он не мог не озвучить её.       — Я умираю, Гарри. Зачем я тебе?       Плечи под узкими ладонями напряглись, дыхание обоих стало чаще и поверхностнее.       — Хотел бы я тебе помочь... — сказал Гарри настолько тихо, что Люциус его едва услышал.       Стало горько.       — Нечем, — ответил он.

***

      На новогодний бал в Министерстве они пошли как пара. Пришлось подсуетиться, чтобы Люциусу дали разрешение покинуть поместье.       «Мне плевать, что о нас подумают» — сказал он, и Гарри с этим согласился.       В саду, в беседке они впервые поцеловались. Поцелуй был такое медленный и нежный, что Гарри чуть не заплакал. Он мягко зарывался пальцами в шёлк платиновых волос, чувствуя на талии сильные тёплые руки.       На утро только самые ленивые журналисты не написали о них. Но Гарри было кристаллически всё равно. Он лежал, обнажённый, в постели лорда Малфоя и смотрел, как прерывисто и рвано вздымалась его грудная клетка. Он положил руку тому на лоб — оказался горячим.       Что делать дальше было непонятно. Ни один колдомедик в Британии не мог помочь. Был бы Снейп жив — наверняка что-нибудь придумал. А так Гарри чувствовал, что они с Люциусом одни перед лицом смерти.       Гарри сидел в холодной столовой — слишком большой для двоих — и грел ручки о чашку горячего шоколада, когда Люциус спустился по лестнице — босой, завёрнутый в огромное тёплое одеяло, и выглядел таким худым, тоньше самого Гарри.       Он медленно и тихо подошёл, забрался к Гарри на коленки и уткнулся ледяным носом тому в ключицу, судорожно втягивая воздух.       — Спасибо, — только и сказал он. ***       Магическая Британия ещё долго гудела, перетирая кости им двоим. Но ни одного из них это не волновало.       Гарри можно сказать поселился в поместье Малфоев. Ему было не по себе от мысли, что он спал там, где спала раньше Нарцисса, но Люциус про неё ничего не говорил, и Гарри постепенно успокоился. Потому что он чувствовал безграничное доверие со стороны... Партнёра? И хотел, чтобы тот чувствовал то же.       Всё было так странно, словно во сне.       — Трахаться с тобой по три раза на дню — лучшее, что со мной случалось, — усмехался Люциус, целуя Гарри в макушку.       Гарри глупо хихикал, разворачивался в объятьях и перехватывал поцелуй.       Так проходило большинство дней. Гермиона, прежде относившаяся к Малфою с подозрением, была рада за обоих. Гарри наконец-то нашёл в себе силы не отказываться от очередного предложения подруги встретиться с Драко, и Люциус пригласил пару в поместье.       Драко не ненавидел Гарри, и тот, поняв это, выдохнул с облегчением. Невыносимым было думать, что Гермиона жената на ком-то, кто ненавидит его.       Вечер получился душевным. Драко шутил на тему того, может ли он теперь называть Поттера своим отцом, на что Люциус гневно зыркнул, и его сын притих.       Они не объявляли о себе как о полноценной паре. Один бал — не был показателем. Даже друг с другом об этом не говорили. Просто в какой-то момент стало понятно, что им никто не нужен, кроме друг друга. Люциус сказал ему однажды, что Гарри дорог ему во всех смыслах. Гарри поплыл. И ответил тем же. После этого разговора Люциус будто бы окончательно расслабился и Гарри тогда впервые подумал, что тот его любит.