El Bufón de Porcelana

Пять лет — это много или мало? Для ребёнка, который за это время вырастает из беспомощного свёртка в существо с собственным характером, мнением по любому поводу и способностью довести до белого каления обоих родителей одновременно, — это целая жизнь. Для короля, который за это время успевает перекроить налоговую систему, подавить два незначительных бунта, пережить три покушения и научиться не вздрагивать от каждого шороха за спиной, — это один долгий, бесконечный вторник. А для человека, который когда-то носил фарфоровую маску и спал в каморке под лестницей, — это время, за которое он наконец-то, медленно и со скрипом, учится верить в то, что всё это реально. Лето в тот год выдалось жарким и душным, и столица изнывала от зноя. Камни мостовой накалялись так, что босоногая детвора из Нижнего города обжигала пятки, а знатные дамы падали в обмороки прямо на балах, к вящему удовольствию Тэхена, который каждый раз закатывал глаза и в сотый раз объяснял, что корсет надо затягивать слабее и пить больше воды. Во дворце было чуть прохладнее — толстые каменные стены держали тень, — но и здесь воздух стоял густой и неподвижный, пахнущий нагретой пылью, старыми гобеленами и розами из сада, которые слуги расставляли в вазах по приказу Чимина. Чимин любил розы. Они напоминали ему о том, кто он такой — не просто король-консорт, не просто мать наследника, но и человек, который когда-то, в другой жизни, рисовал картины и рвал их в клочья, потому что боялся, что они недостаточно хороши. Теперь он не рвал. Теперь его картины висели в галерее — той самой, где раньше были только портреты альфа-предков с суровыми лицами и охотничьими трофеями. Чимин лично распорядился снять часть из них и освободить место для пейзажей, натюрмортов и — что вызвало отдельный скандал среди консервативных лордов — портретов омег. Живых, настоящих, не идеализированных. Омег за работой, омег с детьми, омег, которые смеялись, а не улыбались фарфоровой улыбкой. Совет ворчал, но Чимину было плевать. Он научился говорить «мне плевать» так, что это звучало как королевский указ. Маленькому принцу, названному Чонхёном — именем, которое Чимин выбрал из старой книги легенд и которое означало «сияющий», — исполнилось пять. Он был точной копией Чонгука в детстве: те же тёмные, почти чёрные глаза, те же острые скулы, тот же упрямый изгиб бровей. Но характером он пошёл в Чимина — своенравный, капризный, невыносимо обаятельный и способный выпросить что угодно у кого угодно, включая суровых гвардейцев и чопорных лордов Совета. Хосок, который официально стал Верховным командующим объединённой армии и теперь носил мундир с золотыми эполетами, таял перед ним как масло на солнце и тайком таскал ему сладости с кухни. Тэхен, официально ставший главным королевским медиком и главой только что созданной Медицинской Академии, ворчал, что у ребёнка будет диатез, но тоже таскал. Намджун, который теперь был не теневым кардиналом, а официальным верховным канцлером и автором проекта Конституции, учил мальчика читать по древним фолиантам и делал это с таким серьёзным видом, будто от этого зависела судьба королевства. Может, и зависела. В тот самый день, когда солнце стояло в зените и даже птицы попрятались в тень, Чимин сидел в увитой розами беседке — той самой, где когда-то, целую жизнь назад, они с Чонгуком целовались украдкой, пока Хосок выставлял патрули так, чтобы никто их не заметил. Он держал на коленях альбом для рисования — старый, потрёпанный, с пятнами от дождя и следами угольного карандаша, — и лениво набрасывал что-то углём, время от времени поднимая глаза на Хёна, который гонялся по саду за бабочкой. Мальчик был бос, в одной лёгкой рубашонке, перепачканной травой, и его звонкий смех разносился по всему саду. Чонгук появился незаметно — подошёл со спины и замер за плечом Чимина, глядя на рисунок. Он до сих пор иногда двигался как тень, и Чимин, который давно привык к этой его особенности, даже не вздрогнул. — Ты рисуешь его, — сказал Чонгук. — Опять. — Я всегда его рисую, — отозвался Чимин, не оборачиваясь. — Он — единственное, что у меня получается. Всё остальное — так, пейзажи. Чонгук обошёл скамейку и сел рядом. На нём был простой костюм — без короны, без мантии, без церемониального меча, который он ненавидел и надевал только под угрозой бунта со стороны Намджуна. Солнце падало на его лицо — на обе его половины, — и Чимин, оторвавшись от рисунка, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. За пять лет он так и не привык к этому зрелищу. К тому, что Чонгук больше не прячется. Что он ходит по дворцу с открытым лицом, и придворные, которые когда-то шарахались от его шрамов, теперь кланяются ему и называют «Ваше Величество». Что он улыбается — кривовато, неидеально, но настояще. Что он иногда надевает старый костюм шута — тот самый, чёрный, с серебряными застёжками, — но уже без маски. Маска лежала в их спальне, в шкатулке с памятными вещицами, и Чимин иногда доставал её, чтобы напомнить себе, как далеко они зашли. — О чём ты думаешь? — спросил Чимин. Чонгук помолчал, глядя, как Хён наконец поймал бабочку и теперь держит её в ладошках, осторожно, чтобы не повредить крылья. — О том, что когда-то я думал, что стану королём через месть, — сказал он наконец. — Что моя корона будет сделана из крови врагов. Что я буду править железной рукой, и все будут бояться меня, как боялись моего отца. А оказалось, — он повернулся к Чимину, и в его глазах было то самое выражение, которое Чимин видел только у него: смесь нежности, удивления и благодарности, — что корона — это всего лишь твоя улыбка. И его смех, — он кивнул в сторону сына. — И вот это всё. Сад. Жара. Ты с дурацким альбомом. Больше мне ничего не нужно. Чимин отложил уголь и взял его за руку. Ладонь Чонгука была всё такой же шершавой и тёплой, как тогда, в храме, под дождём. — Ты стал ужасно сентиментальным, — заметил он. — Раньше ты угрожал убить любого, кто на меня посмотрит. Теперь — «корона это твоя улыбка». Стареешь. — Это не я старею. Это ты меня испортил. — Чонгук усмехнулся и вдруг, без предупреждения, стянул через голову лёгкую летнюю тунику. Под ней оказался старый, выцветший шутовской камзол — тот самый, чёрный, с серебряными застёжками. Он был чуть тесноват в плечах, а на локтях уже протёрся, но сидел всё так же ладно. — Ты серьёзно? — Чимин уставился на него, приоткрыв рот. — Ты под королевским камзолом носишь костюм шута? На заседания Совета? В такую жару? — Не на все заседания. Только по вторникам. — Чонгук подмигнул ему — здоровым глазом, потому что изуродованное веко всё ещё не до конца закрывалось, — и встал со скамейки. — И вообще, король я или кто? Что хочу, то и ношу. Совет пусть идёт лесом. У меня сегодня выходной. Он вышел из беседки на залитую солнцем лужайку и свистнул — коротко, мелодично, тем самым свистом, который когда-то, в другой жизни, был условным сигналом для сообщников в Нижнем городе. Хён, забыв про бабочку, тут же навострил уши и припустил к отцу со всех ног. — Пап! Пап, ты в костюме шута! Ты будешь жонглировать? Как в прошлый раз? А можно я тоже? Пап, ну пап! Чонгук подхватил сына на руки, подбросил в воздух и поймал — тот завизжал от восторга, — а потом опустился с ним на траву и начал показывать какой-то фокус с монеткой, который он, судя по всему, разучивал специально. Монетка исчезала, появлялась из-за уха Хёна, потом из его собственного кармана, потом откуда-то из волос Чимина, который уже подошёл и сел рядом на траву, забыв про королевское достоинство. — Ты жульничаешь, — заявил Хён, наморщив нос точь-в-точь как Чимин. — Я видел, у тебя в рукаве ещё одна монета! — Ничего ты не видел, — возразил Чонгук. — Это магия. Шутовская. Ей сто лет, меня научил один старик в цирке, когда я был маленьким. — А можно мне в цирк? — глаза Хёна загорелись. — Нет, — хором ответили оба родителя. Вечером того же дня, когда жара наконец спала и дворец наполнился прохладой, в тронном зале играли свадьбу. Не королевскую — королевская была пять лет назад, пышная и церемонная, с толпой послов и бесконечными протокольными поклонами. Эта свадьба была другая. Камерная. Для своих. Ким Тэхен и Чон Хосок стояли перед алтарём Старых Богов — точнее, перед его символической копией, которую Чимин когда-то нарисовал по памяти и которую теперь установили в тронном зале, — и Намджун, получивший на этот вечер временную лицензию на проведение церемоний, зачитывал слова, которые сам же и написал специально для этого случая. Тэхен был в том же самом сером камзоле лекаря, который он носил всегда, — он наотрез отказался от парадного наряда, заявив, что не собирается изображать павлина на собственной свадьбе. Единственное, что он позволил, — это вплести в волосы веточку розмарина, которую ему дал Чимин. Хосок, напротив, был при полном параде: парадный мундир Верховного командующего, золотые эполеты, орденская лента через грудь, сапоги начищены до зеркального блеска. Но его улыбка — та самая, солнечная, чуть дурашливая, — была ровно такой же, как в тот день, когда Тэхен впервые увидел его на плацу и подумал: «Какой нелепый альфа. Слишком много улыбается. Определённо что-то с ним не так». Сейчас, пять лет спустя, он знал, что с ним было не так. Он был добрым. В мире, где альфы должны были быть жестокими, Хосок был добрым. И это оказалось самой большой редкостью на свете. — Клянусь лечить тебя, даже когда ты будешь утверждать, что здоров, — произнёс Тэхен, и в его янтарных глазах плясали смешинки. — Клянусь ворчать на тебя за то, что ты не спишь и не ешь. Клянусь быть рядом в любые времена, хорошие и плохие. И клянусь никогда больше не добавлять полынь в твой чай, даже если она полезна для суставов. — Пижму, — поправил Хосок. — Это была пижма. — О боги, ты до сих пор это помнишь. Да, пижму. Клянусь. Хосок рассмеялся и взял его за руку: — А я клянусь защищать тебя, даже когда ты будешь утверждать, что не нуждаешься в защите. Клянусь смешить тебя, когда ты будешь слишком серьёзным. Клянусь любить тебя в любые времена. И клянусь наконец научиться отличать пижму от полыни. Гости — а их было немного: Чимин, Чонгук, сонный Хён на коленях у отца, Намджун, несколько самых доверенных гвардейцев из старой гвардии Хосока и пара лекарей-учеников Тэхена, — захлопали, засмеялись, кто-то даже прослезился. Чимин, который смотрел на них и вспоминал, как когда-то Тэхен сказал ему: «Связи между бетой и альфой — это тоже революция, просто тихая», подумал, что это, наверное, лучшая свадьба, которую он видел. Лучше его собственной, которая была красивой, но утомительно-официальной. Здесь не было фальши. Здесь были только свои. Поздно ночью, когда уставший Хён наконец уснул в своей кровати, а гости разошлись, Чимин и Чонгук сидели на том самом балконе, где когда-то, в другой жизни, Чимин стоял и смотрел на осенний сад, думая о том, что его тошнит от духов. Сейчас было лето, и сад внизу был полон роз, и где-то в беседке, увитой плющом, наверняка прятались Тэхен с Хосоком — новобрачные, которые сразу после церемонии сбежали от гостей и теперь навёрстывали упущенное за годы тайных встреч. Чимин сидел, положив голову на плечо Чонгука, и смотрел на звёзды. Чонгук обнимал его одной рукой, а второй держал старый, потрёпанный альбом — тот самый, который Чимин заполнял рисунками все эти годы. Он листал его медленно, останавливаясь на каждой странице. Вот храм Старых Богов, набросанный углём по памяти. Вот Тэхен, склонившийся над ступкой. Вот Хосок, улыбающийся своей солнечной улыбкой. Вот Намджун в очках, с неизменной папкой. Вот Хён — новорождённый, Хён в годик, Хён в три года, Хён сегодня, гоняющийся за бабочкой. И на последней странице — он сам, Чонгук. Без маски. С открытым лицом. С кривоватой, неидеальной, но самой прекрасной улыбкой на свете. — Когда-то я думал, что я — просто оружие, — сказал Чонгук, закрывая альбом. — Что я годен только для мести. А оказалось, что я гожусь для семьи. Для правления. Для того, чтобы быть любимым. — Он повернулся к Чимину, и в его глазах отражались звёзды. — Ты дал мне всё это. Ты и наш сын. Я не знаю, как тебя благодарить. — Не благодари, — Чимин сжал его руку. — Просто будь рядом. Этого достаточно. Внизу, в беседке, Хосок, у которого наконец-то был законный повод не прятаться, обнимал Тэхена и что-то шептал ему на ухо — наверное, какую-нибудь глупость, от которой Тэхен закатывал глаза, но всё равно улыбался. Намджун, сидя в своей башне, заканчивал очередную главу Конституции — он работал над ней уже пятый год и не собирался останавливаться, потому что совершенству нет предела. А в королевской спальне, в колыбели из тёмного дерева, спал маленький омега-принц Чон Хён, и ему снились бабочки. Бывший шут, а ныне король Чон Чонгук, сидел на балконе, обнимал своего мужа и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не громкое, не пафосное, не то, о котором поют менестрели. А тихое. Семейное. С альбомом рисунков, с фокусами для сына, с друзьями, которые наконец могут быть вместе. С королевством, которое медленно, со скрипом, но меняется к лучшему. Когда-то он думал, что станет королём через месть. А оказалось, что корона — это всего лишь улыбка любимого человека. И это было намного, намного больше, чем он заслуживал. КОНЕЦ