Точка опоры

Небо над Мусутафу в тот вечер было тяжёлым, цвета старой меди, предвещая затяжной дождь. Шото шёл по узкой улочке, срезая путь от психиатрической клиники, где находилась его мать. Визит, как всегда, вытянул из него все силы: разговор с Рей всегда оставлял после себя чувство тихой, но глубокой болезненности, которую не могли заморозить никакие ледяные стены. В голове крутились вопросы, на которые у него не было ответов. Он смотрел на свои руки и видел в них лишь наследие Старателя. Карьера героя казалась бесконечной гонкой по кругу, где каждый шаг приближал его к образу отца. — Юноша… — сухой, надтреснутый голос вырвал его из раздумий. Шото остановился. В тени кирпичной стены, на стопке пожелтевших газет, сидел старик. Он был одет в лохмотья, которые, казалось, состояли больше из заплаток, чем из ткани. Старик поднял голову, и Шото поразили его глаза — они были мутными, цвета выцветшего опала, но в них светилась пугающая ясность. — У тебя слишком много тяжести на плечах, — прошамкал старик, протягивая узловатую, грязную ладонь. — Не найдётся ли у тебя немного денег на еду? Ужин сегодня будет холодным, а я… я уже давно не чувствую тепла. Шото не раздумывая полез в карман. У него с собой была приличная сумма — он снял её утром, чтобы купить кое-что для Рей, но в итоге оставил всё ей. Он вытащил из кошелька все наличные, которые там были — солидная пачка иен, — и вложил в сухую руку старика. — Возьмите. Надеюсь, вам хватит на что-то более существенное, чем просто еда, — тихо сказал Тодороки, собираясь идти дальше. Но старик вдруг вцепился в его запястье с силой, совершенно не соответствующей его немощному виду. Его пальцы были горячими, как раскалённый металл. — Доброта — редкий дар в мире, где каждый мечтает лишь о славе, — прошептал старик. Его голос вдруг стал звучать гулко, словно отражаясь от невидимых стен. — Ты ищешь спасения от своего пути, но судьба уже выбрала тебя. Ты подарил мне возможность выжить, а я… я дарую тебе новую жизнь. Старик приложил ладонь к животу Шото, чуть выше пояса. — Это не моё, — испуганно выдохнул Тодороки, пытаясь отстраниться, но старик держал его крепко. — Это — плод твоей единственной и истинной привязанности, — проговорил старик, и из-под его ладони начало пробиваться мягкое, пульсирующее золотистое свечение. Оно просачивалось сквозь одежду, заливая всё вокруг неземным теплом. — Там, внутри, — твой ребенок. Ребенок того, чьё имя ты даже сейчас боишься произнести вслух, хотя оно выжжено в твоём сердце. Через девять месяцев он придет в этот мир, неся в себе свет этого часа. Шото замер, сердце пропустило удар. Его дыхание стало рваным. Старик отстранился, и сияние под рубашкой Тодороки на мгновение вспыхнуло ярче, а затем ушло вглубь, став приглушенным, теплым пятном в центре его естества. — Помни, — старик откинулся обратно в тень, его глаза закрылись. — С этого дня твоё сердце не сможет биться для кого-то другого. Узы, связывающие тебя с отцом этого дитя, теперь неразрывны. Ты связан с тем, кого любишь, самой сутью своего существования. Беги, если хочешь, но от себя ты не убежишь. Шото пошатнулся. Он прижал руки к животу. Там, глубоко внутри, он чувствовал его — странную, незнакомую энергию, в которой безошибочно узнавался характер Бакуго: импульсивный, жгучий и властный. Кацуки. Ребенок Кацуки. Осознание ударило сильнее, чем любой удар отца. Бакуго — пятнадцатилетний гений, рвущийся к вершине, мальчишка, для которого слабость — это преступление, а дети — лишь помеха в его «пути к победе». Шото медленно попятился, глядя на свои дрожащие руки. Его карьера героя, его жизнь в Юэй, его будущее — всё это в одну секунду стало чужим, неважным, ложным. Старик был прав: он был связан. Но теперь он знал, что должен сделать, чтобы спасти то единственное, что для него стало важнее всего мира. Он должен исчезнуть. Шото стоял под моросящим дождем, который, казалось, даже не осмеливался коснуться его куртки — тепло, исходящее из живота, создавало вокруг него едва уловимый кокон. Он был в эпицентре урагана, но внутри него царила странная, пугающая тишина. «Бакуго», — пронеслось в голове, и это имя отозвалось в районе солнечного сплетения резким, горячим толчком. Это было не просто ощущение — это была связь. Теперь он понимал, почему старик сказал о невозможности полюбить кого-то другого. Каждая клетка его тела, каждая частица его причуды теперь отзывалась на присутствие Кацуки, даже если тот был за километры отсюда. Шото побрел в сторону общежитий, но ноги сами собой свернули в темный переулок. Он не мог вернуться туда, где его ждали тренировки, завтраки в столовой и бесконечные взгляды одноклассников. Там, в общежитии, сейчас наверняка был Кацуки. Скорее всего, он орал на Киришиму или раздраженно швырял учебники, злясь на то, что очередной тест по героике прошел «слишком медленно». Бакуго жил ради будущего, в котором он — номер один. Бакуго строил свою жизнь как неприступную крепость, где не было места ничему лишнему. «Ребенок. Девять месяцев. Свет», — эти мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Шото прислонился спиной к холодной кирпичной стене и медленно сполз вниз, пока не оказался на асфальте. Он запустил руку под рубашку, кончиками пальцев осторожно коснулся кожи. В том месте, где зарождалась жизнь, кожа была неестественно горячей, и там, под слоями мышц, пульсировал тот самый золотистый свет. Он был похож на зарождающуюся звезду, сжатую в крошечном пространстве. Если он вернется, Бакуго узнает. Бакуго — проницательный, чертовски внимательный, когда дело касалось Шото. Он заметит изменение в его энергии, в его поведении, в том, как меняется его причуда. И если он узнает, он… Он попытается взять на себя ответственность. Он разрушит свои мечты, чтобы «поступить правильно», потому что гордость Бакуго не позволила бы ему бросить своего ребенка. Он превратится в Старателя, только в тысячу раз хуже, потому что Кацуки никогда не прощал себе слабостей. Он задохнется в этой ответственности. — Я не позволю тебе сломаться, — прошептал Шото в пустоту переулка. Его голос дрожал, но внутри него крепла ледяная решимость, холоднее самого мощного ледника, который он когда-либо создавал. Он больше не был сыном своего отца, и он больше не был учеником Юэй. Он был хранителем. Шото закрыл глаза и сфокусировался на тепле внутри. Он не знал, как именно он исчезнет, но знал точно: когда он сделает свой следующий шаг, это будет уже не путь героя. Это будет путь беглеца. Он достал телефон. Экран высветил пропущенные сообщения от Кацуки: «Ты где, двухцветный придурок? Ужин стынет, не смей опять застрять у своей матери!». Шото смотрел на экран, пока дисплей не погас, превратившись в черное зеркало. Он медленно нажал кнопку «удалить переписку». Затем он вынул сим-карту и раздавил её каблуком ботинка. Это был первый шаг к его новой, скрытой жизни. Теперь у него оставалось всего несколько часов до того, как его начнут искать. Шото Тодороки собирался «умереть» этой ночью, чтобы завтра утром где-то далеко, в тишине и забвении, мог родиться отец, у которого была только одна цель — сберечь свет, который теперь грел его изнутри. Шото поднялся на ноги. Движения его стали непривычно осторожными, словно он нёс в себе нечто хрупкое, что могло разбиться от одного неловкого жеста. Он вышел из переулка и направился не в сторону академии, а к вокзалу, который находился на окраине города. Его не интересовали расписания — он знал, что должен оказаться как можно дальше, прежде чем поднимется тревога. Ему нужно было избавиться от всего, что связывало его с «Тодороки Шото». Он зашел в круглосуточный магазинчик, купил самую простую, безликую толстовку с глубоким капюшоном и черные спортивные штаны. В туалете вокзала он сменил свою форму Юэй на эту одежду. Глядя в грязное зеркало, он видел не будущего героя, а призрака. Он стянул с руки свой геройский браслет-коммуникатор и оставил его на раковине. Пусть думают, что его ограбили. Пусть думают, что он погиб в драке. Любая ложь лучше, чем правда. Когда он вышел на платформу, начался ливень. Холодные капли барабанили по крыше, но Шото не чувствовал холода. Изнутри его согревало золотистое сияние, которое теперь стало чуть интенсивнее, словно ребенок чувствовал состояние отца и пытался его успокоить. К платформе подошёл ночной экспресс, уходящий в горные районы севера. Идеально. Там, среди снегов и диких лесов, было легко затеряться. Шото вскочил в последний вагон, когда двери уже начали закрываться. Он занял самое дальнее место у окна, натянул капюшон до самого носа и закрыл глаза. Через час, когда поезд уже мчался сквозь ночную тьму, его телефон, который он по инерции прижимал к груди, вдруг завибрировал. Это был входящий видеовызов от Кацуки. Шото вздрогнул. Сердце пропустило удар, а в животе вспыхнуло резкое, болезненное тепло — словно сам Бакуго сейчас был где-то рядом, сжимая его за руку. Телефон вибрировал, экран освещал салон вагона тревожным светом. «Не отвечай, — приказал он сам себе, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки. — Если ответишь, ты сдашься. Если ответишь, ты потянешь его за собой в эту яму». Он смотрел на лицо Кацуки на экране — тот был хмурым, в комнате общежития было темно, только свет монитора освещал его резкие черты. Кацуки выглядел обеспокоенным, хотя пытался скрыть это за привычным раздражением. — Где тебя носит, ледяная башка? — голос Бакуго донёсся из динамика, когда вызов автоматически перешёл на голосовую почту. — Все уже вернулись. Аизава-сенсей спрашивает, почему тебя нет. Если ты решил, что можешь прогуливать после визитов к маме, ты глубоко ошибаешься! Слышишь? Вернись немедленно, или я сам приду и выбью из тебя дурь! Последняя фраза прозвучала совсем тихо, почти как просьба. Шото услышал в этом голосе то, что никогда не было адресовано другим — скрытую привязанность, которую Кацуки так тщательно прятал за яростью. Слёзы обожгли глаза. Шото медленно провёл пальцем по экрану, нажимая «Отклонить», а затем, не раздумывая, вынул батарею из телефона и швырнул устройство в урну, которая стояла у выхода из вагона. Он откинулся на спинку сиденья и положил руку на живот. — Прости, Кацуки, — прошептал он в темноту вагона. — Ты станешь великим героем. А я… я буду твоим самым большим секретом. И его защитником. Поезд набирал скорость, унося его прочь от единственного человека, которого он любил, в туманную неизвестность, где не было ни героев, ни злодеев, а была только тишина и свет, бьющийся под его сердцем. В общежитии 1-А стоял гул, который обычно бывает только перед масштабными катастрофами. Спустя два часа после того, как Шото не вернулся в комендантский час, паника переросла в настоящий хаос. Аизава, сдерживая ярость и страх, требовал от всех отчёта. Мидория метался по комнате, проверяя записи с камер, но всё было бесполезно. Шото будто растворился в воздухе. Кацуки Бакуго стоял посреди общей гостиной, и от него исходило столько агрессивного жара, что воздух вокруг него буквально дрожал. Он не орал, как обычно — он был неестественно тих. Его челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. — Кацуки, успокойся, мы уже вызвали полицию, — попытался подойти Киришима, но Бакуго отшвырнул его руку с такой силой, что тот пошатнулся. — Отвали, тупоголовый! — прорычал Кацуки, его глаза метались по комнате, выискивая хоть что-то. В комнате Шото всё было идеально чисто. Никаких следов борьбы. Кровать заправлена, учебники сложены, окна заперты. Это было самое страшное: отсутствие следов указывало на то, что Тодороки либо ушёл сам, либо его забрали настолько профессионально, что не оставили даже пылинки. Аизава вошёл в комнату, его лицо было мрачнее тучи. — Мы просмотрели записи с камер на всей территории кампуса, — произнёс он, стараясь сохранять голос ровным. — Шото вышел с территории академии в 17:30. Последний раз его видели на автобусной остановке неподалёку. Дальше — пустота. Никаких подозрительных машин, никаких следов использования причуд. Бакуго резко развернулся, в его глазах полыхало чистое безумие. — Пустота?! Его забрали! Его, мать вашу, выкрали прямо из-под носа! Кто-то с причудой телепортации или искажения пространства, черт возьми! Шото бы не ушёл, не предупредив, даже если бы мир рушился! Кацуки не хотел верить в то, что Шото мог оставить его. Его мозг отказывался принимать версию о побеге. Он анализировал каждую секунду их последнего разговора, каждое сообщение. «Я иду к маме». Ничего подозрительного. — Мы проверили периметр, — продолжил Аизава, не глядя в глаза ученикам. — Никаких признаков взлома, никаких следов борьбы. Либо это был кто-то с невероятным уровнем скрытности, либо… — Либо что?! — рявкнул Бакуго, сокращая дистанцию до Аизавы. — Говори, старик! — Либо он ушёл сам, — закончил учитель, но Бакуго тут же перебил его: — Врёшь! Он не мог уйти! Его бы просто так не отпустили из больницы матери, если бы он был не в себе! Его забрали! Какой-то ублюдок решил, что сын Старателя — отличная мишень, и стёр его с лица земли! Кацуки выбежал из комнаты, игнорируя крики одноклассников. Он не хотел слушать про «возможные варианты». Он чувствовал, что мир вокруг него рушится, но единственное, что он понимал — это то, что он должен найти того, кто посмел коснуться Шото. Тем временем, в глубине здания полиции, следователи разводили руками. Телефон Тодороки был найден в урне на вокзале, абсолютно «чистый» — никаких звонков, никаких сообщений, никаких GPS-данных. Его геройский браслет лежал в мусорном баке в общественном туалете, без единой царапины, словно его просто аккуратно сняли и положили туда. Никаких зацепок. Никаких свидетелей. Камеры вокзала в тот час по странному стечению обстоятельств «глючили» из-за скачка напряжения. Бакуго сидел на крыше общежития, глядя на ночное небо. Его руки мелко подрагивали, и он выпускал маленькие, сдерживаемые взрывы, чтобы не позволить эмоциям вырваться наружу. Он не знал, что в этот момент где-то далеко, в поезде, проносящемся сквозь ледяную мглу, Шото чувствовал каждую его искру, каждое его сердцебиение, и беззвучно плакал, прижимая ладони к животу, в котором уже начинала расти их общая тайна. Шото не просто ушёл. Он совершил идеальное исчезновение, оставив после себя лишь вакуум, в который теперь затягивало всех: академию, полицию и, самое главное, человека, который не остановится, пока не разнесет этот мир в щепки, чтобы найти его. Грохот распахнутых дверей общежития 1-А эхом разнесся по всему зданию. Никто не успел даже обернуться, как в гостиную ворвался Энджи Тодороки. Пламя, охватывающее его лицо, полыхало с такой яростью, что шторы на окнах мгновенно начали тлеть от жара. Он выглядел как стихийное бедствие, запертое в человеческом теле. Старатель, первый герой, стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Его глаза, обычно суровые и решительные, сейчас метали молнии, а в каждом его движении читалась не сдерживаемая ярость, а глубокий, почти животный ужас. — Где он? — голос Энджи прозвучал как рычание раненого зверя. Аизава, всё ещё стоявший у доски с пустыми картами передвижений, шагнул вперед, пытаясь перекрыть дорогу. — Старатель, успокойтесь. Мы делаем всё возможное. Энджи проигнорировал его, его взгляд сфокусировался на Бакуго, который всё ещё стоял у стены, сжимая кулаки так, что из-под пальцев пробивались искры. Старатель рванулся к нему, хватая за воротник толстовки. — Ты! — проревел он, приподнимая Кацуки над полом. — Он был с тобой! Последние сообщения, последние встречи — всё связано с тобой! Где ты его спрятал, щенок?! — Отпусти меня, ублюдок! — Бакуго взорвался, ударив ладонью прямо в предплечье Энджи, но тот даже не дрогнул. — Я сам его ищу! Если бы я знал, где этот идиот, я бы уже разнес всё к чертовой матери, но его нет! Его просто нет! — Он не мог исчезнуть сам! — Энджи тряхнул его, и по комнате прошла волна жара. — Шото — мой проект, моя кровь! Если его похитили, чтобы добраться до меня... — Проект? — перебил его холодный, звенящий голос Бакуго. Он схватил Энджи за запястья, его лицо было искажено гримасой чистой ненависти. — Для тебя он всегда был только «проектом», вот почему он сбежал! Или его забрали, или он просто не выдержал твоего чертового давления! Энджи замер. Пламя на его лице на мгновение померкло, обнажив бледную, осунувшуюся кожу. Он отпустил Кацуки, и тот рухнул на пол, тут же вскочив на ноги. — Он не сбегал, — тихо сказал Старатель, и в его голосе проскользнула нотка, которой раньше там не было — отчаяние. — Я проверял его счета, его банковские карты, его личные вещи. Даже если бы он решил «уйти», он был бы не настолько профессионален, чтобы замести следы. Это работа кого-то... кто умеет стирать людей из реальности. В гостиной повисла гнетущая тишина. В этот момент даже Мидория, который обычно всегда находил слова, не мог произнести ни звука. Страх Старателя был заразителен. Если даже человек, который десятилетиями выслеживал самых опасных преступников, признавал, что след оборвался в пустоте, значит, Шото действительно не просто ушел. — Мы обыщем каждый дюйм этого города, — сказал Аизава, его голос звучал как лед. — Если это похищение, мы их найдем. — А если нет? — прошептал Бакуго, глядя в никуда. Внутри него что-то оборвалось. Он вспомнил последние слова Шото в сообщениях — они были такими обычными, такими «тодороковскими». Никакой тревоги, никакой паники. Это не было похоже на «похищение». Это было похоже на прощание, которое он тогда не смог прочитать между строк. Энджи повернулся к выходу, его пламя снова вспыхнуло, освещая комнату кроваво-красным светом. — Если кто-то тронул его, я сожгу этот город дотла, — бросил он через плечо. — И неважно, кто стоит за этим. Он вышел, оставив после себя запах гари и гнетущее ощущение бессилия. Бакуго остался стоять в центре комнаты. Он коснулся своего живота — там, где еще несколько часов назад, на тренировке, он в шутку толкнул Шото, и тот нелепо рассмеялся, прикрывая бок. Кацуки внезапно почувствовал странное, необъяснимое тепло — крошечную, пульсирующую искру, которая на долю секунды отозвалась в его собственном теле. Он нахмурился, прижимая ладонь к груди. Это было невозможно. Он был уверен, что это просто фантомная боль от нервного срыва. Но где-то глубоко в подсознании что-то шепнуло ему: он не похищен. Он защищен. — Я найду тебя, — прошептал Бакуго, и в его глазах, обычно полных ярости, впервые за долгое время блеснули настоящие, невыплаканные слезы. — Даже если придется сжечь весь мир, как обещал этот старый дурак, я тебя достану. Шото выбрал Австралию не из любви к жаркому климату, а из-за её масштабов. Это была огромная страна-континент, где можно было исчезнуть навсегда, оставаясь на виду. Его выбор пал на небольшой остров у северо-восточного побережья — место, которое в туристических справочниках значилось как «технологический хаб будущего». Здесь, благодаря частным инвестициям, функционировал небольшой поселок, оснащенный по последнему слову техники: от систем опреснения до высокоскоростного спутникового интернета. Жители острова жили обособленно, занимаясь обслуживанием серверов и развитием систем «умного города». Шото, с его аналитическим складом ума и глубокими познаниями в инженерии (наследие тренировок по управлению причудой и изучение систем безопасности), идеально вписался в эту среду. Он устроился в местный центр технического обслуживания. Прошло три месяца. Шото сидел в своей маленькой, но функциональной квартире, глядя на экран монитора, где бежали строки кода. Его волосы, которые он перестал стричь с той самой ночи, теперь достигали плеч. Он завязывал их в небрежный хвост, а челка, закрывающая теперь левую сторону лица, почти полностью скрывала его шрам. В этом странном образе — с отросшими прядями и в обычной рабочей робе — он выглядел как обычный застенчивый подросток, а не как сын номер один героя. Но самым удивительным оставалось его состояние. Старик не солгал. Ребенок развивался внутри него, но причуда «дара» работала как идеальный биологический щит. Живот Шото оставался плоским, как у любого 15-летнего атлета. Никаких растяжек, никакого дискомфорта, никакой тяжести. Лишь время от времени Шото чувствовал, как внутри него пульсирует тепло — мягкое, золотистое напоминание о том, что он больше не один. Это тепло помогало ему переживать самые холодные ночи, когда тоска по дому становилась невыносимой. Сегодня был особенно важный день. Шото получил задачу настроить систему защиты для местного генератора энергии. Работая с сенсорами, он вдруг замер. Его пальцы, лежавшие на панели управления, внезапно обожгло. Это было не привычное тепло, а настоящий, знакомый до боли «взрыв». Он резко отдернул руку. На мониторе высветились данные о скачке напряжения — короткое замыкание, которое по характеру энергетического выброса было идентично причуде Кацуки. Шото часто дышал, прижимая свободную руку к животу. — Ты... — прошептал он, чувствуя, как внутри него что-то радостно «вспыхнуло» в ответ на этот электронный сигнал. Ребенок реагировал на электрические импульсы, которые были так похожи на природу взрывной причуды его отца. Шото осознал, что даже на другом конце света, вдали от цивилизации, Кацуки Бакуго просачивался в его жизнь, просто потому что был частью этой маленькой жизни внутри. Вечером, возвращаясь с работы вдоль берега океана, Шото остановился. Он достал из кармана старый, заблокированный планшет, который он купил на острове. Он не подключал его к сети, он просто смотрел на сохраненную фотографию — единственную, которую он не удалил. На ней был выпускной класс средней школы: он, Мидория и Бакуго, который, как всегда, орал на фотографа, но стоял опасно близко к Шото. Шото коснулся экрана, проводя по грубому лицу Кацуки. Его глаза, когда-то холодные и отрешенные, теперь светились мягким, почти материнским светом. — Скоро, — тихо сказал он океану, шум которого заглушал всё. — Скоро останется только шесть месяцев. И тогда нам уже никто не будет нужен, Кацуки. Мы справимся сами. Он развернулся и пошел к своему дому. Ветер трепал его длинные волосы, и в этот момент он был похож на любого другого подростка-беглеца, с той лишь разницей, что в его теле билось два сердца, одно из которых принадлежало самому грозному и яркому человеку из его прошлого. Он больше не чувствовал себя «проектом». Он был свободным папой, который учился жить заново в мире, где героизм был не нужен — нужна была только любовь. Прошло семь месяцев. Внешне Шото не изменился ни на йоту: тот же поджарый силуэт, те же движения, не знающие усталости. Но внутри него жизнь стала ощутимой. Ребенок стал активнее — иногда по вечерам Шото чувствовал, как внутри него пробегает легкая, едва уловимая вибрация, похожая на далекий гром или треск статического электричества. Его жизнь на острове превратилась в идеальную маскировку. Работа в центре обслуживания приносила хороший доход, который Шото, экономный до фанатизма, откладывал на секретный счет. Он больше не хотел ютиться в казенных апартаментах. В начале седьмого месяца он переехал. Это был небольшой, уединенный дом на холме, окруженный густыми тропическими зарослями, откуда открывался вид на океан. Дом был оснащен системой «умного дома», которую Шото переписал под себя, усилив защиту так, что даже спутники правительственных служб не могли «пробить» периметр его частной собственности. Для местных он был «нелюдимым студентом-техником», который вечно сидит за чертежами. Именно тогда он решился на важный шаг — он поступил в Технический университет при исследовательском центре острова. Учиться удаленно было проще, но Шото выбрал очное посещение лекций. Ему нужно было научиться жить среди людей, быть «обычным». Первый день в университете прошел как в тумане. Шото, с длинными волосами, собранными в низкий пучок, в свободной толстовке, выглядел как типичный замкнутый студент. Никто не видел в нем Тодороки Шото, героя, чье исчезновение до сих пор обсуждали в учебниках по «безопасности и поиску пропавших лиц» в Юэй. В лекционном зале он занял место на заднем ряду, у окна. Когда лектор начал рассказывать о квантовой передаче данных, Шото почувствовал резкий толчок в животе. Это было так сильно, что он на секунду задержал дыхание. «Тише, — подумал он, прижимая локоть к боку. — Ты сейчас меня выдашь». — Эй, ты в порядке? — прошептал сосед по парте, парень с любопытными глазами. — Ты какой-то бледный. Хочешь воды? Шото вздрогнул, осознав, что слишком сильно вцепился в края стола. — Да, спасибо, — тихо ответил он, стараясь не смотреть в глаза. — Просто... давление. — Понимаю. Здесь, на острове, из-за влажности бывает трудно, — парень улыбнулся и протянул ему бутылку воды. Шото взял её, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. В этот же миг ребенка внутри него словно «ударило током». Шото почувствовал отчетливое жжение в ладони, а в голове промелькнул образ — вспышка ярко-оранжевого цвета, запах пороха и уверенный, раздраженный голос: «Смотри, куда прешь, ледяная башка!» Шото резко отдернул руку, расплескав воду. Образ исчез, оставив после себя лишь горькое эхо тоски. Он знал, что этот ребенок будет обладать вспыльчивым характером Кацуки. И даже сейчас, находясь в тысячах километров, Бакуго продолжал «проявляться» в их жизни через реакцию малыша на окружающий мир. Вернувшись домой, Шото прошел в свой кабинет. На столе лежали чертежи автономной системы жизнеобеспечения для дома — он готовился к рождению. Он больше не боялся. Он был сыт, обеспечен, у него была цель. Он подошел к зеркалу в полный рост и впервые за семь месяцев решился распустить волосы. Длинные, двухцветные пряди — белая и красная — рассыпались по плечам. Он внимательно посмотрел на свое отражение. Шрамы были на месте, но взгляд стал другим. В нем больше не было той пустой покорности, которая была в Юэй. Теперь это был взгляд человека, который защищает самое ценное сокровище во вселенной. — Осталось два месяца, — сказал он своему отражению, кладя ладони на живот. Снаружи бушевал океан, разбиваясь о скалы, а внутри дома было тихо. Шото чувствовал себя готовым. Он не знал, как мир героев отреагирует на его возвращение — или если он вообще когда-нибудь вернется — но сейчас, в своем тихом убежище, он был абсолютно счастлив. Он был папой. И он был в безопасности. Или ему только так казалось. В это же самое время, в тысячах миль от него, один очень упрямый и разъяренный герой номер один в мире обнаружил в старых файлах Шото одну маленькую, почти незаметную зацепку, ведущую к технологическому хабу в Австралии. Переезд в Канберру — столицу Австралии — стал для Шото стратегическим решением. Скрываться на отдаленном острове было хорошо для безопасности, но когда до рождения оставалось всего два месяца, ему понадобилась развитая инфраструктура: лучшие перинатальные клиники, которые можно было купить за наличные, и возможность затеряться в толпе студентов мегаполиса. Он арендовал современные апартаменты в элитном жилом комплексе в центре города. Это было место с многоуровневой системой безопасности, где жильцы даже не знали имен друг друга. Для всех соседей он был «Шо» — тихим, нелюдимым студентом-техником, который всегда носил безразмерные свитшоты и постоянно был погружен в учебу. Седьмой месяц беременности проходил странно. Благодаря «дару» старика, физиология Шото оставалась почти неизменной. Никто не мог заподозрить, что под тонкой тканью его одежды скрывается не просто плоский живот, а жизнь, которая с каждым днем становилась всё беспокойнее. Шото стоял в библиотеке университета, пытаясь сосредоточиться на курсе по кибербезопасности, но мысли постоянно возвращались к одному и тому же. «Второй курс», — с горькой усмешкой подумал он. В Юэй его бывшие одноклассники сейчас сдавали экзамены для перехода на второй курс. Он представил, как Мидория старательно заполняет бланки, как Киришима подбадривает всех своей улыбкой, и как Кацуки… От этой мысли сердце сжалось. Кацуки сейчас должен был праздновать окончание первого года академии. Должен был быть в центре внимания, пробиваться к статусу героя номер один. Он надеялся, что Кацуки забыл. Что гнев сменился равнодушием, а поиски прекратились. Вдруг в его сумке завибрировал автономный терминал, который он сам собрал. Это был сигнал «красного уровня», настроенный на мониторинг государственных реестров и новостных лент. Шото нахмурился, быстро упаковал ноутбук и вышел в пустой коридор. На экране терминала светилось сообщение, перехваченное со спутникового канала: «Герой номер один, Земной Порыв, запрашивает доступ к закрытым базам миграционной службы Австралии для проверки списка иностранных студентов». У Шото перехватило дыхание. Кацуки. Он не просто искал, он нашел след. Его упорство было пугающим. Он не искал «похитителей» — он искал Шото. — Ты обещал мне, что не остановишься, да? — прошептал Шото, глядя в окно на городские огни. В этот момент ребенок внутри него отозвался серией резких толчков. Это было необычно: вместо привычного тепла по животу Шото пробежал настоящий электрический разряд, такой мощный, что на доли секунды его одежда слегка задымилась, а в коридоре университета на мгновение погасли лампы. Шото прижался к холодной стене, тяжело дыша. Малыш был зол. Или напуган. Или он тоже почувствовал «зов» отца через информационные сети. Шото понял: времени больше нет. Ему нужно было либо снова бежать, либо… либо наконец-то осознать, что он не сможет скрываться вечно, если он уже здесь. Он аккуратно накрыл живот рукой, чувствуя, как внутри продолжает искрить маленькое «сердечко» Бакуго. Его решимость не пошатнулась, но теперь она стала иной. Он больше не был просто беглецом. Он был отцом, который готовился к встрече. Если Кацуки Бакуго хочет его найти — пускай. Но он найдет не того мальчика из Юэй, которого знал раньше. Он найдет мужчину, у которого есть то, чего не было ни у одного героя — семья, созданная вопреки всему. Шото развернулся и быстрым шагом направился к выходу из университета. Ему нужно было срочно подготовить дом к обороне. В этот раз он не убежит без боя. Неделя превратилась в бесконечный марафон отчаяния. Бакуго не спал. Его глаза, обведенные темными кругами, напоминали два раскаленных угля. Он превратил свою комнату в общежитии в штаб: повсюду были развешаны распечатки спутниковых карт, графики перемещений граждан, выписки из банковских систем. Он действовал как машина, лишенная эмоций, но внутри него бушевала ядерная реакция. Кацуки использовал свои связи, угрожал хакерам, взламывал системы безопасности, которые даже не были предназначены для доступа героев. Он искал «двухцветного идиота» везде — в портах, в частных клиниках, в списках пассажиров элитных лайнеров. — Ничего, — прохрипел Бакуго, швырнув планшет в стену так, что тот разлетелся в щепки. — Чертова пустота! Его будто просто стерли из реальности! Киришима осторожно заглянул в комнату, принеся поднос с едой, к которой Кацуки не притронулся уже вторые сутки. — Бакуго, послушай... Прошло столько времени. Может, стоит привлечь больше профессионалов из полиции? Искать одному — это безумие. — Заткнись, Эйджиро! — Кацуки развернулся, и от его внезапного движения в комнате запахло озоном. — Никакие копы его не найдут! Они ищут человека, который хочет, чтобы его нашли! А этот... этот ублюдок... он будто испарился! Если он мертв, я найду труп. Если он жив, я найду его, даже если придется выжечь каждый кубометр земли на этой гребаной планете! Кацуки снова открыл ноутбук. Он просматривал записи из австралийских аэропортов за последние месяцы. Лицо за лицом, тысячи людей — и ни одного намека на знакомый профиль. Шото использовал поддельные документы, в этом не было сомнений. Он подготовился. Он хотел исчезнуть. Именно это бесило Бакуго больше всего. Осознание того, что Шото спланировал побег от него. Он вспомнил тот вечер — их последний разговор. Шото тогда был странно тихим, почти отстраненным. Кацуки винил себя: «Я на него давил? Я был слишком грубым?». Он прокручивал в голове каждую секунду того дня, пытаясь найти хоть одну зацепку, но всё было тщетно. В глубине души Кацуки начал чувствовать что-то, чего никогда раньше не испытывал — леденящий ужас. Не потому, что Шото был в опасности, а потому, что он был свободен от него. В Австралии, в Канберре, системы слежения, к которым Бакуго пытался подключиться, снова выдали «ошибку доступа». Это была уже десятая попытка за день взломать реестр студентов столичного университета. Бакуго не знал, что «Шо», чей профиль он пролистывал в базе данных как «нерелевантный», — это и есть его цель. Шото был прямо там, в Канберре, в двух шагах от того места, где Кацуки искал его через сетевые узлы, но программный код, написанный рукой Тодороки, был непробиваем. Бакуго сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как внутри него пульсирует странная, болезненная вибрация — такая же, как в тот день, когда Шото исчез. Он не понимал, что это, но это ощущение манило его на юг, через океан, в Австралию. — Ты не спрячешься, Шото, — прошептал Кацуки в пустую, темную комнату, глядя на мигающий курсор поиска. — Я чувствую тебя. Ты где-то там, смеешься надо мной, считая, что я сдамся. Он не знал, что в этот момент Шото, сидя в своей квартире в Канберре, смотрел на экран своего терминала, видя попытки взлома. Руки Тодороки дрожали, и он с трудом сдерживал рыдания, глядя на то, как упорно человек, которого он так сильно любил, пытался разрушить стены, которые он возвел для их защиты. Бакуго искал его, чтобы забрать назад. Шото прятался, чтобы сохранить жизнь их ребенку. И между ними была не просто дистанция в тысячи километров — между ними была пропасть из недосказанности, которая с каждой минутой становилась всё глубже. Время до родов сжалось в тугую пружину. Шото почти не выходил из дома, превратив свою жизнь в череду бесконечных проверок систем безопасности и наблюдений за собой. С каждым днем связь с ребенком становилась всё осязаемее — это было не просто физическое присутствие, а тихий шепот энергии, которая то успокаивалась, то вспыхивала, стоило Шото вспомнить о Кацуки. В ту ночь, когда это случилось, над Канберрой разразилась гроза. Электрические разряды в небе идеально резонировали с тем, что происходило в доме Шото. Это не было похоже на обычные роды. В какой-то момент комната наполнилась золотистым свечением, таким ярким, что казалось, будто внутри дома зажгли миниатюрную звезду. Когда всё закончилось, в тишине апартаментов раздался слабый, но удивительно требовательный писк. Шото, обессиленный, но с глазами, полными слез, прижал к себе маленький, теплый сверток. Она была крошечной, с едва заметным пушком на голове — наполовину белым, наполовину пепельно-блонд, и глазами, которые, когда она их приоткрыла, оказались цвета расплавленного янтаря. Он назвал её Ребел (Rebel) — «Непокорная». Имя, которое стало её манифестом, её судьбой и ответом на тот путь, который он для неё выбрал. — Ты моя самая главная победа, — прошептал Шото, целуя её в крошечный лоб. — Мы свободны. В то же самое мгновение, за тысячи километров, в общежитии Юэй, Кацуки Бакуго замер посреди комнаты. Он стоял у окна, глядя на ночное небо, когда вдруг… всё оборвалось. Та странная вибрация, то пульсирующее тепло, которое он подсознательно чувствовал все эти месяцы — то, что держало его на плаву, то, что давало ему призрачную надежду, будто Шото всё еще «в зоне досягаемости», — в один миг исчезло. Кацуки схватился за грудь. Он почувствовал такую резкую, оглушительную пустоту, будто из его собственного сердца вырвали кусок плоти. Это было хуже, чем физическая боль. Это была тишина космоса. — Нет... — он сделал шаг назад, едва не сбив стул. Он упал на колени, пытаясь вдохнуть, но воздух казался разреженным и холодным. Он чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно сломалось. Его инстинкты, его «чутье», которое гнало его вперед, — всё это вдруг умолкло. В ту ночь в общежитии все проснулись от ужасающего, подавляющего звука. Это не был взрыв. Это был сдавленный, полный чистого, животного отчаяния крик человека, который только что осознал: его больше не ищут. Его связь с тем, кто был для него всем, разорвана окончательно. Кацуки сидел на полу, уткнувшись лицом в ладони, и дрожал. Он не понимал, что произошло, но его нутро кричало о самом страшном: его мир стал пустым. Он проиграл. Он не просто потерял Шото — он потерял что-то большее, чего даже не успел осознать. А в Канберре Ребел тихо засопела на груди у отца, не зная, что в эту секунду где-то очень далеко её отец перестал быть прежним Кацуки Бакуго, превратившись в человека, чья жизнь отныне превратилась в поиск призрака в ледяной пустоте. Три месяца пролетели как в тумане, превратившись в череду бессонных ночей, первых улыбок и борьбы с реальностью, в которой Шото был единственным защитником маленькой жизни. Ребел росла неестественно быстро — казалось, что причуда, передавшаяся ей через их с Кацуки «узы», требовала ускоренного развития организма. К трем месяцам она уже пыталась уверенно держать голову, а её характер... о, это был характер, который мог принадлежать только одному человеку на свете. Шото стоял перед зеркалом в ванной, придерживая дочь одной рукой. Ребел, по своему обыкновению, активно махала кулачками, требуя внимания, и её волосы начали меняться. Если раньше это был мягкий пушок, то теперь пряди приобретали поразительно знакомую структуру — они торчали в разные стороны, точь-в-точь как непокорная, взрывная шевелюра Кацуки. Шото часто проводил по ним рукой, пытаясь «причесать» этот хаос, но волосы, словно живые, каждый раз возвращались в свое привычное, дерзкое состояние. Но самым поразительным были её глаза. В первые недели они были неопределенного серо-голубого оттенка, напоминая лед Шото. Но теперь, в свете утреннего солнца, они медленно трансформировались. Глубокий серый цвет начал вытесняться агрессивным, ярко-красным пигментом, который при определенном освещении давал глубокий синеватый отсвет — в точности как цвет глаз Бакуго, когда тот был в ярости или на пределе своих сил. — Ты с каждым днем всё больше на него похожа, — тихо прошептал Шото, вглядываясь в её лицо. Ребел издала звонкий, требовательный звук и вдруг, совсем не по-младенчески, сжала его палец в кулачке. В этот же миг в воздухе запахло озоном — характерным ароматом разрядов причуды Кацуки. Шото с тревогой отстранился. Это было опасно. Если причуда Ребел начнет проявляться так рано, скрыть их местоположение станет невозможно. Энергетический след ребенка с такой мощной генетикой был подобен маяку для любого сенсора профессионального героя. Он переехал на окраину Канберры, в дом, окруженный лесополосой, где он соорудил «свинцовый щит» — технологическую обшивку, которая блокировала любые выбросы энергии. Шото стал еще более замкнутым. Его собственные волосы отросли еще сильнее, он почти перестал выходить в университет, перейдя на полное дистанционное обучение. Его единственной социальной активностью была доставка продуктов, которую он заказывал через анонимные сети. Однажды вечером, когда Ребел уснула, Шото сидел за своим рабочим столом, разбирая детали старого коммуникатора. На экране мигало сообщение, которое он отслеживал месяцами: «Герой номер один, Земной Порыв, официально приостанавливает поисковую операцию по делу Тодороки Шото». Шото замер. Мир вокруг, казалось, перестал вращаться. Кацуки сдался? Или он перешел к какой-то другой, более скрытной тактике? Шото приложил ладонь к груди. Пустота, которую он чувствовал последние месяцы, теперь сменилась тягучей, неприятной тревогой. Он всегда хотел, чтобы Кацуки перестал его искать, чтобы тот продолжил жить своей жизнью. Но теперь, когда это произошло, Шото почувствовал холод — не физический, а внутри. Это означало, что Кацуки больше не «чувствует» его. Связь, которую создал старик, окончательно истончилась. В детской кроватке Ребел тихо ворочалась. Её красные, с синим отливом глаза открылись в полумраке, и она посмотрела прямо на дверь, словно чувствуя то же, что и отец. Она тихо гугукнула, и в её крошечной ручке на долю секунды проскочила искра. Шото подошел к ней и осторожно взял на руки. Она прижалась к нему, уткнувшись носом в его толстовку. Он был её миром, её защитой, её единственным домом. — Он не придет, Ребел, — прошептал Шото, глядя в окно на бесконечные австралийские звезды. — Мы больше никому не нужны. Мы сами по себе. Он не знал, что в этот момент, за тысячи километров, Кацуки Бакуго сидел в темном кабинете, глядя на пустую стену, где раньше были карты и графики. Он не сдался. Он просто понял, что больше не может видеть цель. Он перестал искать Шото «снаружи». Он начал искать его внутри себя, пытаясь понять, почему та часть его души, что всегда была связана с Шото, вдруг превратилась в пепел. Он превратился в человека, который ждет знака, даже не подозревая, что этот знак спит в колыбели на другом конце света, унаследовав от него всё — от взрывного нрава до цвета глаз. Пролетел ещё год. Канберра стала для Шото не просто убежищем, а местом, где он заново учился быть человеком. Из застенчивого студента он превратился в специалиста по кибербезопасности, чьи услуги на теневом рынке ценились на вес золота, при этом его личность оставалась для всех «призраком». Ребел росла быстро, пугающе быстро. В свои пятнадцать месяцев она уже уверенно ходила, и каждый её шаг сопровождался едва слышным электрическим треском — её причуда была «живой». Шото больше не пытался прятать её характер. — Искорка, стой, — мягко сказал Шото, когда девочка, решив, что стена гостиной — отличное место для «взрывного» теста, потянулась к ней ладошкой. Она обернулась. В её глазах, ярко-красных с тем самым пронзительным синим отливом, играло чистое озорство. Волосы — копна непослушных, пепельно-белых прядей с рыжеватыми искрами — топорщились во все стороны. Она была вылитый Кацуки, только с мягкими чертами лица Шото. — Папа! — звонко крикнула она, и в воздухе снова пахнуло озоном. Шото подошел к ней и подхватил на руки. Она обвила его шею маленькими ручками, и он прижал её к себе, чувствуя, как она успокаивается. «Искорка» — это имя прилипло к ней само собой, когда она впервые нечаянно подожгла край его халата, когда он пытался её накормить. — Искорка, ты сегодня слишком шумная, — улыбнулся он, целуя её в макушку. В этот день интернет в доме был особенно активен. Шото просматривал новости из Японии. Его бывшие одноклассники заканчивали второй курс. В сети начали появляться репортажи с их выпускных экзаменов — повзрослевшие лица, новые геройские костюмы, уверенность в глазах. Он видел Мидорию, который уже почти сравнялся со Всемогущим по статусу. Видел Киришиму, ставшего воплощением надежности. И видел его. Кацуки Бакуго в новостях выглядел так, словно прошел через ад и вышел оттуда другим человеком. Он стал тише, опаснее, его взгляды в камеру были холодными и пустыми. Он больше не был «взрывным парнем» — он превратился в идеальное оружие, которое жило только ради работы. Шото выключил экран. Ему стало больно. Он знал, что тот Кацуки, которого он любил, «умер» в тот день, когда связь между ними оборвалась. Тот, кто остался, был лишь оболочкой, одержимой идеей поиска. — Доча, — Шото сел в кресло, усаживая Искорку к себе на колени, — ты когда-нибудь задумывалась, каково это — быть героем? Ребел посмотрела на него серьезно, а затем ткнула пальцем в экран выключенного монитора, на котором еще секунду назад было лицо Бакуго. — Па! — уверенно сказала она, хлопнув ладошкой по столу. Шото вздрогнул. Она узнала его? Или это была просто случайность? — Нет, малышка, — он прижал её к груди, чувствуя, как она начинает вибрировать от любопытства, готовясь пустить очередную искру. — Мы не герои. Мы просто семья. И этого достаточно. Он посмотрел в окно на вечернюю Канберру. Прошел почти год с тех пор, как Кацуки «закрыл» поиски. Но Шото знал: это было затишье перед бурей. Он чувствовал, как Искорка в его руках начинает светиться мягким, пульсирующим светом — она была связана с отцом сильнее, чем он сам. И если Кацуки когда-нибудь окажется рядом, Искорка будет первой, кто почувствует его запах пороха. Шото крепче обнял дочь. Он был готов к любому исходу. Если прошлое постучится в его дверь, он встретит его не как беглец, а как отец, который не отдаст свое счастье никому — даже самому лучшему герою мира. Каждое утро начиналось с маленького сражения перед зеркалом. Ребел — его Искорка — росла не по дням, а по часам, и её волосы стали настоящим испытанием для Шото. Они больше не были мягким детским пушком. Теперь это была густая, каскадная копна, которая требовала ежедневного ухода. У корней волосы были ослепительно-белыми, как первый снег в горах, но к кончикам они постепенно переходили в густой, пепельно-золотистый блондинистый цвет. Эти пряди постоянно норовили спутаться в упругие, непослушные завитки, создавая вокруг её головы подобие золотисто-белого ореола. Когда она сердилась или пугалась, волосы начинали слегка подрагивать, словно заряженные статическим электричеством, и тогда Искорка становилась похожа на маленького, очень милого дикобраза. Шото сидел на полу в ванной, осторожно распутывая прядки специальным гребнем. Ребел вертелась, пытаясь поймать солнечный зайчик, который отражался от зеркала, но терпела, потому что папины руки всегда были нежными. — Замри, Искорка, — тихо просил Шото, аккуратно заправляя за её ушко золотистый локон. Он смотрел на неё — на этот странный, невероятный сплав двух судеб. В ней не было ничего от Энджи. Ни жесткости во взгляде, ни этой гнетущей, давящей ауры пламени, которую Шото помнил с самого рождения. Искорка была огненной, да, но это был огонь жизни, а не разрушения. Она была свободной, шумной, яркой — полной противоположностью тому, кем «проект Старателя» был обязан стать. Шото почувствовал, как к горлу подступил ком благодарности. Он помнил, как в детстве боялся, что его будущие дети унаследуют «адское пламя» в его худшем проявлении. Но глядя сейчас на Ребел, он видел только любовь. Её энергия, её взрывная причуда — всё это было проявлением её характера, её любопытства к миру, а не инструментом для завоевания признания. — Ты — это ты, — прошептал он, целуя её в макушку, которая пахла озоном и чем-то сладким, как домашнее печенье. — Ты не должна никому ничего доказывать. Ребел внезапно обернулась и, широко улыбнувшись, ткнула его пальцем в щеку. В её глазах, где красный цвет полыхал ярче, чем когда-либо, отразился отец. Она не знала о «дедушке», чье имя Шото старался даже не произносить в мыслях. Она не знала о наследии, которое должно было её раздавить. Для неё мир состоял из папы, дома, океана за окном и бесконечного желания исследовать всё, что попадалось под руку. Шото заплел ей одну небольшую косичку, чтобы волосы не лезли в глаза, и закрепил её простой заколкой. Это был его личный ритуал — он каждый день подчеркивал её индивидуальность, стирая любые параллели с «геройской династией». Внезапно Ребел нахмурилась, глядя в окно. Её волосы на концах внезапно вспыхнули слабыми искрами, а воздух в ванной стал тяжелым. — Па... там? — она указала пальчиком на улицу. Шото напрягся. В их доме стояла одна из самых сложных систем сканирования в Южном полушарии. На мониторах, встроенных в стены, всё было спокойно — обычный тихий пригород Канберры. Но Ребел, с её обостренным чутьем, которое досталось ей от отца-героя, чувствовала что-то, чего не замечали датчики. Он подхватил её на руки, чувствуя, как внутри неё пульсирует мощный заряд энергии. Искорка была его индикатором. Если она так реагировала, значит, где-то рядом было то, что могло нарушить их покой. Шото быстро прошел в гостиную, усаживая дочь в безопасное кресло, и активировал режим полной блокировки дома. В его сердце закралось нехорошее предчувствие: неужели тени прошлого, которые он так старательно оставлял позади, смогли пересечь океан? — Ничего не бойся, доча, — сказал он, его голос был холодным и твердым, как сталь. — Папа здесь. Он встал между дверью и ребенком, впервые за долгое время чувствуя, как его собственная ледяная причуда отзывается на угрозу, готовясь заморозить любого, кто осмелится переступить порог их дома. Шото замер, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Его пальцы, прижатые к сенсорной панели управления домом, уже начали покрываться тонкой коркой инея, а вокруг комнаты распространялся едва уловимый холод. Искорка в кресле затихла, её маленькие брови были сдвинуты к переносице, а в глазах-янтарях с красным отливом отражалось напряжение. Секунды тянулись бесконечно. Тишина за окном была абсолютной — даже привычный стрекот австралийских цикад смолк, словно природа затаила дыхание. Шото перевел взгляд на мониторы системы безопасности. Все камеры работали в штатном режиме: пустая улица, ухоженные газоны соседей, мирно качающиеся на ветру эвкалипты. Никого. Он медленно выдохнул, чувствуя, как лед на коже начинает таять, превращаясь в капли воды. Может быть, это была просто интуиция, простая паранойя, которая за два года стала его второй натурой? Или Ребел просто отреагировала на резкий перепад атмосферного давления перед грозой, который она, как ребенок с причудой, чувствовала острее обычного? Шото подошел к Искорке и взял её на руки. Она всё ещё смотрела на окно, но уже не с тревогой, а с каким-то странным, почти задумчивым выражением. — Показалось, да, малышка? — мягко спросил он, поглаживая её по непослушным волосам, где пепельный блонд на концах причудливо переплетался с белым. — Здесь никого нет. Мы в безопасности. Он отошел от окна и плотно задернул тяжелые светонепроницаемые шторы. Ему не нужно было видеть улицу, чтобы знать, что она пуста. Его охранные системы были лучшими в стране, их невозможно было обмануть обычным прикрытием. Однако внутри него поселился неприятный осадок. С тех пор, как он «умер» для мира, он научился доверять своей интуиции больше, чем любым технологиям. Искорка не ошиблась — она что-то почувствовала. Может, это был не человек, а просто эхо? Фантомное присутствие того, о ком они оба невольно думали каждый божий день? Шото усадил дочь на ковер, окружив её подушками, и включил мягкий свет. Он снова взял в руки гребень, чтобы доплести косичку, но его рука на мгновение замерла. Он посмотрел на Искорку — она сосредоточенно ковыряла игрушку, и в её движениях он увидел ту самую резкость, ту самую угловатость, которая была так свойственна Кацуки. — Знаешь, — прошептал он, глядя на то, как её волосы слегка искрятся в полумраке, — иногда мне кажется, что он повсюду. В каждом звуке, в каждом запахе пороха, в каждом всплеске твоей причуды. Ребел подняла на него взгляд. Она не понимала слов, но она чувствовала настроение отца. Она подползла к нему, уткнулась головой в его колено и тихо, почти по-кошачьи, заурчала. В этот момент Шото почувствовал странное облегчение. Даже если мир снаружи был полон теней прошлого, здесь, внутри этого дома, всё было по-настоящему. Никакого Кацуки за окном не было. И это было именно то, чего он хотел все эти годы. Он взял книгу сказок и начал читать вслух, стараясь придать голосу максимально спокойный, будничный оттенок. Вечер продолжался своим чередом, и город за пределами их крепости жил своей жизнью, не подозревая, что в обычном доме на окраине скрывается тайна, способная перевернуть устои всего геройского общества. Шото старался не думать о том, что даже если Кацуки не было за окном сегодня, это не означало, что он не будет искать завтра. Но теперь, глядя на свою Искорку, он знал одно: он больше не убегает. Он просто живет. И если день «Х» когда-нибудь настанет, он встретит его не как загнанный зверь, а как человек, у которого есть ради чего стоять до конца. Церемония выпуска в Юэй была грандиозной. Вся страна смотрела трансляцию: новые герои, лучшие из лучших, стояли в ряд в своих парадных костюмах. Мидория, ставший символом мира, сидел в первом ряду, рядом — Шото... вернее, пустое место, которое уже два года терзало всех, кто когда-то знал Тодороки. Кацуки Бакуго стоял на сцене, принимая диплом лучшего выпускника года. Его лицо — маска из холодного камня. Никаких ухмылок, никаких криков о том, что он «станет номером один». Он уже был им. Он был самым сильным, самым быстрым, самым успешным героем в истории академии, но в его глазах застыла ледяная пустыня. Вечером, когда все праздновали, Кацуки уединился в своем старом кабинете. Он достал последнюю папку, помеченную красным маркером: «ТОДОРОКИ ШОТО. СТАТУС: ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ». Он открыл её. Там были сотни фотографий с камер наблюдения, отчёты детективов, данные о рейсах, о которых знали лишь единицы. Два года. Два года он не спал нормально, два года он проверял каждый город, каждую страну, каждый след, который мог бы привести его к тому, кто просто исчез. — Всё, — глухо сказал он сам себе. Он медленно взял ручку и написал на отчёте: «Поиски прекращены за отсутствием перспектив». Это было поражение. Самое горькое, самое унизительное поражение, которое когда-либо терпел Кацуки Бакуго. Он так и не нашел Шото. Ни единого волоска, ни одной зацепки, ни одной ошибки, за которую можно было бы уцепиться. Шото переиграл его, растворившись в воздухе, словно его никогда не существовало. Кацуки встал, подошел к сейфу и сложил туда все материалы по делу. Он не хотел их выбрасывать — это было бы предательством его собственной одержимости, — но он больше не мог продолжать смотреть на эти пустые бумаги. Он чувствовал себя пустым внутри, как будто с исчезновением Шото у него вырезали сердце, оставив лишь холодный механизм, предназначенный для спасения жизней, которые ему были абсолютно безразличны. Он подошел к окну своего нового агентства — высоко над Токио, в самом сердце города. Огни внизу сияли, как тысячи звезд. «Может, он мертв?» — эта мысль больше не пугала его. Она казалась единственным логическим объяснением. Но где-то в глубине его сознания, в той самой части души, которая всегда отвечала за чувства, жила иррациональная, почти болезненная уверенность: Шото жив. Он просто выбрал мир, в котором не было места Кацуки. Бакуго достал из кармана старый, заблокированный смартфон Шото, который он когда-то выкупил у полиции — тот самый, что был найден в урне. Он крутил его в руках, глядя на экран, который никогда больше не загорится. — Надеюсь, ты счастлив, придурок, — прошептал он в тишину офиса. — Потому что я — нет. Кацуки развернулся и ушел, оставив папку с делом в сейфе. Он решил стать героем, которого знает весь мир, героем, у которого нет личной жизни, нет привязанностей, нет прошлого. Если он не смог найти Шото, он станет тем, кем Шото никогда бы не хотел его видеть — идеальным солдатом, лишенным человеческого тепла. А в это время, на другом конце света, в тихом домике среди австралийских эвкалиптов, Ребел, почувствовав резкий холод в воздухе, прижала к себе игрушку и удивленно посмотрела на отца. Шото, стоявший у окна, внезапно вздрогнул, чувствуя, как где-то очень далеко, в другой части планеты, связь, которую он так тщательно оберегал от мира, наконец-то окончательно разорвалась, оставив их обоих — одного в зените славы, другого в укрытии счастья — в полной, оглушительной тишине. После того вечера в доме словно что-то изменилось. Словно тяжелая завеса, которая годами давила на плечи Шото, наконец упала, сменившись странным, почти пугающим спокойствием. Кацуки перестал искать — и это дало Шото воздух. Ребел начала меняться вместе с этим новым ощущением свободы. В свои полтора года она стала воплощением энергии. Первые шаги Искорки случились в самый обычный вторник. Шото работал над кодом, когда услышал позади себя странное шарканье. Он обернулся и увидел, как дочь, держась за край тяжелого дубового кресла, решительно переставляет ноги. Её пушистые, бело-золотистые волосы смешно топорщились, а в глазах-янтарях с синеватым отливом светилась такая целеустремленность, что у Шото перехватило дыхание. — Давай, Искорка, — тихо позвал он, протянув руки. Она отпустила кресло. Сделала один нетвердый шаг, потом второй, отчаянно балансируя руками. И вдруг, вместо того чтобы упасть, она просто побежала — неуклюже, смешно, но с невероятной скоростью, — и врезалась прямо в его колени, обхватив их своими маленькими ручками. Шото подхватил её, смеясь — первый искренний, свободный смех за долгие годы. — Ты сделала это! Ты пошла! Ребел радостно запищала, и от избытка чувств в воздухе запахло озоном — маленькие искры весело затрещали в её волосах, заставляя их встать дыбом, как у маленького взъерошенного львенка. Но еще важнее были её слова. Она начала говорить внезапно, словно копила эти звуки внутри себя, чтобы выдать их в самый нужный момент. Это случилось за ужином. Шото готовил её любимую кашу, когда почувствовал, как кто-то дергает его за край брюк. Он опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Па… — её голос был тонким, как звон хрусталя. Шото замер, боясь дышать. — Па-па, — повторила она, чуть увереннее, и в её ярких, полыхающих красным глазах отразилась такая любовь, что Шото почувствовал, как к горлу подступает ком. Это слово прозвучало как признание, как печать, подтверждающая, что весь этот путь, все эти годы лжи, страха и бегства стоили того. Он — её папа. Её единственный мир. — Да, милая, — прошептал он, обнимая её так крепко, как только мог. — Да, это я. — Папа… свет! — добавила она, указывая своим крошечным пальчиком на окно, где заходящее солнце заливало всё золотом. Шото замер. В её словах был не просто детский восторг. Он видел, как в её глазах, там, в самой глубине красной радужки, на секунду вспыхнул тот самый золотистый свет — свет того «дара», который старик передал ему два года назад. Это был её свет. Её причуда. Она не просто повторяла слова — она начинала чувствовать суть вещей. С того дня дом наполнился шумом. Искорка болтала без умолку, называя всё вокруг своими именами. Она быстро выучила слово «океан», «песок», «звезды». Но чаще всего в доме звучало «Папа». Она была его спасением. В её присутствии все мысли о прошлом, о герое номер один, о потерянном Кацуки — всё это отступало на второй план. Искорка росла, её волосы, ставшие еще более густыми и упрямыми, вились, как пружины, а характер становился всё более независимым. Шото смотрел на неё, играющую на ковре с конструктором, и чувствовал странную, светлую грусть. Она была настолько далека от того, чтобы стать «проектом» или «героем», насколько это было возможно. Она была свободна. И хотя где-то там, за горизонтом, Кацуки Бакуго теперь жил в мире, где для него больше не было никакой связи с Шото, здесь, в маленьком домике под австралийским солнцем, маленькая девочка с красными глазами и волосами цвета рассвета училась управлять своей силой, не зная, что её существование — это величайшая тайна, которую когда-либо хранил бывший ученик Юэй. Жизнь в Канберре вошла в ритм, ставший почти автоматическим. Шото был идеальным отцом: заботливым, внимательным, терпеливым. Он научился готовить всё то, что любила Ребел, он знал наизусть все её жесты и едва уловимые изменения в интонации. Но когда дом погружался в тишину, а Искорка засыпала, свернувшись калачиком в своей кроватке, маска «спокойного беглеца» начинала трескаться. Шото часто сидел в темноте на кухне, держа в руках холодную чашку чая, которую забывал выпить. В такие минуты одиночество накрывало его свинцовым одеялом. Он перестал пытаться убедить себя, что всё это — его осознанный выбор. Да, это был выбор, но цена оказалась невыносимой. Он скучал по Кацуки. Скучал с такой физической болью, что иногда ему казалось, будто он снова в том переулке, где старик коснулся его живота, и эта связь буквально выжигала его изнутри. Он помнил вкус ярости Кацуки, помнил, как тот смотрел на него — с вызовом, с раздражением, но всегда честно. Шото опускал голову на руки, и слёзы, которые он так тщательно прятал от Искорки, наконец находили выход. Это были не слёзы сожаления о том, что он сбежал. Это были слёзы тоски по человеку, который был единственной константой в его хаотичном мире. «Ты, наверное, уже забыл, — думал он, глядя в пустоту. — Прошло два года. Для тебя первый курс Юэй — это уже древняя история, пыльный архив памяти. Ты наверняка стал другим. Может, у тебя даже есть кто-то другой…» Эта мысль колола острее, чем любой лед. Ему было до боли страшно осознавать, что для Кацуки всё, что случилось на первом курсе — их тренировки, их споры, те редкие моменты близости, которые они оба так неумело скрывали — стало лишь пройденным этапом на пути к величию. Бакуго не из тех, кто застревает в прошлом. Он двигался только вперёд. Шото вытирал лицо тыльной стороной ладони, стараясь успокоить дыхание. Он вспоминал лицо Кацуки — вечно хмурое, с этими резкими чертами, — и ему хотелось кричать от бессилия. Он так хотел, чтобы Кацуки знал. Не о том, что он сбежал, а о том, что почему. Он хотел, чтобы тот увидел Ребел, увидел, как в её глазах, когда она злится, проскальзывает точно такой же огонек, как у него самого. — Я люблю тебя, — прошептал он в тишину ночного дома, и этот шепот прозвучал как признание в преступлении. Он понимал, насколько это иронично: он был так одержим идеей защитить их ребенка от «геройского мира», что сам же заточил себя в тюрьму из воспоминаний. Искорка была его радостью, его светом, но она же была и постоянным напоминанием о том, кого он лишил права быть отцом. Иногда, в самые плохие ночи, Шото подходил к колыбели, осторожно гладил Ребел по волосам — белым у корней и золотистым на кончиках — и чувствовал, как внутри него всё сжимается. Она была так похожа на Кацуки. Слишком похожа. Она была живым доказательством того, что Кацуки навсегда остался с ним, даже если сам Бакуго об этом не догадывался. Шото ложился в свою кровать, закрывал глаза и представлял, что где-то в Токио Кацуки делает то же самое. Но реальность была сурова: Кацуки Бакуго, герой номер один, был занят спасением мира, в котором для Шото Тодороки не было места. — Пусть ты меня забыл, — шептал Шото, проваливаясь в беспокойный сон, где ему снова снился взрывной голос, выкрикивающий его имя. — Пусть для тебя это был всего лишь первый курс академии. А я буду любить тебя до конца. До самого последнего вздоха. Он знал, что это слабость. Но именно эта слабость была единственной вещью, которая делала его человеком, а не просто тенью, прячущейся в австралийской глуши. Прошел ровно год. Тихие австралийские сумерки опускались на Канберру, окрашивая небо в цвета, которые до боли напоминали Шото его собственное прошлое — смесь ледяной синевы и тревожного оранжевого заката. Шото исполнилось восемнадцать. Но если в зеркале он видел того же Тодороки, то в душе он чувствовал себя глубоким стариком. Год, прошедший с момента окончания поисков, не принес облегчения — он принес лишь тяжелую, вязкую тишину. Шото всё еще работал на удаленке, его личность была заблокирована на всех уровнях, и он жил как призрак. Его жизнь сузилась до размеров гостиной, библиотеки и детской. Ребел — Искорке — было уже два с половиной года. Она росла не просто быстро, она росла яростно. Её причуда проявлялась всё чаще: когда она смеялась, воздух искрился, а когда она злилась, по дому разлетались крошечные, безобидные, но очень горячие взрывы. Шото приходилось постоянно перестраивать систему защиты дома, чтобы Искорка не сожгла их убежище дотла. Каждое утро Шото начинал с того, что смотрел на свое отражение. Он больше не стригся. Его волосы, теперь длинные и спутавшиеся, напоминали водопад из двух стихий. Он часто ловил себя на том, что часами смотрит на пустое место за обеденным столом, представляя там Кацуки. Это стало его персональным адом: память услужливо подсовывала ему образы их ссор, их случайных прикосновений на тренировках в Юэй, того, как Бакуго смотрел на него — не с любовью в привычном понимании, а с какой-то яростной, собственнической надеждой, которую Шото тогда не посмел принять. «Я предал его, — думал Шото, глядя на спящую дочь. — Я лишил его права знать, что он отец, ради своей прихоти защитить его от самого себя». Он плакал почти каждую ночь. Беззвучно, уткнувшись в подушку, чтобы Искорка не услышала. Он любил Кацуки с каждым днем всё сильнее, и от этой любви он буквально гнил изнутри, как цветок, запертый в темной комнате. В десяти тысячах километров от него, в самом центре Токио, Кацуки Бакуго тоже исполнилось восемнадцать. Но это был уже не тот парень, который кричал на всех в школьных коридорах. Герой номер один, «Земной Порыв», стал легендой. Он был пугающе эффективен. Он не позволял себе эмоций, не заводил друзей, не ходил на вечеринки. Его жизнь была превращена в бесконечный цикл: патрули — тренировки — сон в пустой, холодной квартире. Кацуки изменился до неузнаваемости. Его взгляд стал еще тяжелее, а на лице поселилась вечная, резкая жесткость. Он стал идеальным солдатом, лишенным человечности. Люди восхищались им, но боялись подойти. От него исходила аура такой концентрированной боли, что окружающие инстинктивно отступали. Он перестал искать Шото, но это не значит, что он его забыл. Напротив, Шото стал его внутренней пыткой. Кацуки часто просыпался посреди ночи, чувствуя в груди ту самую «пустоту», которая образовалась два года назад. Он пытался заполнить её всем подряд: работой, до изнеможения сложными миссиями, тренировками, где он сознательно доводил себя до физического разрушения. Но ничего не помогало. Он ненавидел Шото. Ненавидел за то, что тот ушел. Ненавидел за то, что оставил его в этом мире, где всё казалось серым и бессмысленным. И больше всего он ненавидел себя за то, что даже спустя два года он всё еще ловил себя на том, что ищет двухцветные волосы в толпе, или вслушивается в звуки улицы, надеясь услышать знакомый спокойный голос. — Ты проклял меня, — прошептал Кацуки, стоя в своем офисе в три часа ночи. Его голос звучал хрипло и надломленно. — Ты просто сбежал и оставил меня гнить в этом геройском дерьме. Он подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел чужой человек. Его прическа стала еще агрессивнее, шрамы на руках от постоянных взрывов покрывали кожу, как карта бесконечных сражений. Он выглядел как человек, который сжег всё, что у него было, чтобы выжить. Но он не чувствовал себя выжившим. Он чувствовал себя мертвецом, который по какой-то ошибке все еще дышит. Иногда, в моменты слабости, Кацуки подходил к сейфу, где лежала папка с делом Тодороки. Он не открывал её — он знал всё содержимое наизусть, до последней запятой. Он просто клал руку на холодный металл и ждал. Ждал чего-то, что сам не мог объяснить. В этом мире, где Шото был заперт в своей «клетке счастья» с дочерью, а Кацуки — в своей «клетке величия», они оба были одинаково несчастны. Один тосковал по мужчине, которого боялся потерять, другой — по парню, который был единственным, кто знал его настоящего. Они были двумя параллельными линиями, которые никогда не должны были пересечься снова, но их невидимые узы, оставленные стариком, продолжали тянуть их друг к другу через океаны и годы, причиняя боль, которая была единственным доказательством того, что они всё еще живы. Дом в Канберре стал для Шото эпицентром постоянной борьбы. К двум с половиной годам Искорка начала осознавать свою силу, и эта сила оказалась куда более опасной и разрушительной, чем Шото мог себе представить в самых страшных снах. Это произошло в дождливый вечер, когда Ребел играла в гостиной. Она пыталась построить крепость из кубиков, но, видимо, конструкция получалась недостаточно прочной. Девочка нахмурилась — точь-в-точь как Кацуки в моменты предельного раздражения — и в воздухе резко похолодало. Шото, наблюдавший за ней из кухни, почувствовал, как на полу мгновенно образовался тонкий слой инея. Искорка сжала кулачки, и иней, покрывший кубики, вдруг впитал в себя её ярость. Раздался оглушительный хлопок. Это не был обычный взрыв: кубики разлетелись в щепки, а по комнате ударила волна ледяного, обжигающего жара, смешанного с ударной волной, которая выбила стекло в окне. Шото в мгновение ока оказался рядом, активируя ледяную стену, чтобы погасить энергию, но опоздал. Мощь взрыва была чудовищной — она с легкостью пробила бы дыру в грудной клетке профессионального героя. Искорка сидела посреди обломков, широко открыв свои красные, с синим отливом глаза. Её волосы — белые у корней, переходящие в золотистый блонд — искрились, словно живые молнии. — Папа… бабах! — с восторгом воскликнула она, не понимая, что чуть не разрушила дом. Шото опустился на колени, его сердце бешено колотилось. Он взял её ладошки в свои. Они были холодными как лед, но в центре каждой пульсировала энергия, которая по своей частоте и ярости превосходила любую причуду Бакуго. Это был «взрывной лед» — уникальная, кошмарная комбинация, где кристаллизованный азот при соприкосновении с её взрывной энергией создавал детонацию в десятки раз сильнее, чем обычный нитроглицерин Кацуки. — Ты должна быть осторожна, Искорка, — прошептал Шото, его голос дрожал. — Это… это очень опасно. Он смотрел на разрушенную гостиную и осознавал страшную истину: он не сможет долго прятать её в этом доме. Её причуда была «маяком». С каждым таким взрывом энергетический фон, который он так тщательно маскировал, становился всё более заметным для спутниковых систем слежения. В ту ночь Шото не спал. Он сидел в темноте, глядя на свои руки. Он был благодарен, что в ней нет ничего от Старателя — никакого адского пламени, — но она унаследовала разрушительную мощь обоих своих родителей, превратив её в нечто новое и абсолютно неконтролируемое. Кацуки Бакуго создал взрыв, который мог уничтожить здание. Искорка могла уничтожить целый квартал, просто потеряв контроль над эмоциями. Шото начал понимать: его побег был лишь отсрочкой. Если причуда Искорки будет расти такими темпами, она неизбежно проявит себя так, что её заметят. Мир героев узнает о существовании «взрывного ледяного чуда». И тогда за ней придут. Не только Старатель, который все еще искал его, но и сам Кацуки. Он представил лицо Кацуки, если тот увидит свою дочь. Если он поймет, что эти два года, которые он провел в аду, были вызваны тем, что Шото похитил не просто жизнь, а его кровь. — Мы не можем здесь оставаться, — пробормотал Шото, глядя на спящую Ребел. Она безмятежно улыбалась во сне, а её волосы, разметавшиеся по подушке, продолжали тихо искрить, оставляя на ткани крошечные подпалины. Он чувствовал себя загнанным в угол. Он любил Кацуки так сильно, что готов был умереть, но теперь, глядя на дочь, он понимал, что его любовь стала опасной для них обоих. Он был отцом, который сделал всё, чтобы спасти ребенка, но теперь сам ребенок стал тем, что разрушит его убежище. Шото поднялся, подошел к окну и увидел вдалеке огни города. Ему казалось, что из темноты на него смотрят глаза Кацуки — яростные, потерянные, ищущие правду. И эта правда была ближе, чем когда-либо. Канберра, некогда тихая столица, превратилась в поле боя. За последние месяцы из тени вышел «Синдикат Нулевого Меридиана» — организация, объединившая самых опасных беглых злодеев со всего мира. Они захватили подземные коммуникации города, превратив столицу в свою личную крепость. Международный совет героев объявил чрезвычайное положение. В Австралию начали прибывать группы элитных героев, включая ударные отряды из Японии. Шото чувствовал, как сжимается кольцо. Дом, который он считал крепостью, оказался в центре зоны поражения. Финальная битва развернулась у правительственного квартала. Небо потемнело от гари, воздух дрожал от непрерывных вспышек и криков. Шото, укутав Ребел в защитный костюм с подавителем сигналов, пытался прорваться к окраине, но их заблокировали в полуразрушенном здании прямо рядом с эпицентром сражения. Ребел была напугана. Она прижималась к отцу, её глаза — красные с синим отливом — метались по сторонам. Когда один из злодеев, обладавший способностью к деформации пространства, проломил стену их укрытия и направил смертоносный удар в сторону Шото, инстинкты девочки сработали мгновенно. Она издала пронзительный крик. В ту же секунду из её маленьких ладошек вырвался поток острейших ледяных кристаллов, пропитанных нестабильной взрывной энергией. Это не было похоже ни на что виденное ранее. Лед, пролетев несколько десятков метров, детонировал с такой мощью, что здание содрогнулось. Взрыв был ослепительно-белым, с характерным гулом, от которого у всех героев в радиусе километра заложило уши. Ударная волна смела весь авангард злодеев, превращая бетон и сталь в мелкую крошку. Герои, находившиеся неподалеку, замерли. В их глазах читалось недоумение. Кацуки Бакуго, который только что пробился через периметр, остановился, тяжело дыша. Он почувствовал этот взрыв каждой клеткой своего тела. Это его почерк, его частота, но усиленная до невозможного. — Бакуго?! — кто-то из напарников в недоумении оглянулся на него. — Это был ты?! Как ты это сделал с такого расстояния? Кацуки смотрел на дымящиеся развалины. Его лицо было бледным, а руки непроизвольно дрожали. Он чувствовал этот запах — озон, лед, порох. Это было так знакомо, что сердце пропустило удар. Он знал, что это был не он, но логика отказывала. В хаосе битвы, среди пыли и криков, никто не заметил маленькую фигурку в тени руин. Шото, прижимая Ребел к груди, в ужасе осознал: они раскрыты. Но в хаосе битвы, когда десятки героев ринулись добивать оглушенных злодеев, никто не обратил внимания на «мирных жителей». — Уходим, — прошептал Шото, используя свои ледяные тропы, чтобы бесшумно скользнуть в переулки. Кацуки сделал шаг в ту сторону, откуда пришел взрыв, движимый каким-то животным инстинктом, но его тут же перехватили командиры отрядов. — Бакуго, не стой! Нужно дожать их, пока они дезориентированы! — крикнули ему. Ему пришлось подчиниться. Он ушел вместе со всеми, но внутри него что-то надломилось. Этот взрыв… он не был враждебным. Он был родным. Впервые за годы он почувствовал, что его жизнь — или то, что от неё осталось — вдруг обрела какую-то чудовищную, пугающую цель. Шото добрался до безопасного убежища в часе езды от города лишь к рассвету. Его руки дрожали, когда он расстегивал комбинезон Ребел. Она была бледна, но дышала ровно, крепко прижимая к себе игрушку. Он посмотрел на свои ладони. Она спасла их. Но какой ценой? Теперь весь мир — и особенно Кацуки — будет искать того, кто совершил этот «героический» взрыв. Шото понял: их жизнь в тени закончилась. Теперь они не просто беглецы. Они — участники игры, в которой у Кацуки Бакуго есть все ресурсы, чтобы докопаться до правды. И самое страшное заключалось в том, что Шото хотел, чтобы он нашел их. Потому что после того взрыва, который Ребел совершила «в его стиле», он понял: Кацуки больше не сможет просто закрыть дело. Он будет преследовать их до самого конца. Кацуки не мог сосредоточиться. Даже когда синдикат был разгромлен и последних преступников заковывали в антипричудные наручники, его разум продолжал прокручивать тот самый момент. Он стоял посреди выжженной площади, где от стен здания остались лишь оплавленные остовы. Воздух здесь был другим — он всё ещё был пропитан электрическим зарядом, который не рассеивался, как обычные продукты его взрывов. Это был холодный, колючий озон. — Бакуго, ты в порядке? — к нему подошел один из офицеров связи. — Мы проанализировали данные с сейсмических датчиков. Мощность того выброса в четыре раза превышает твой максимум. Ты что, сдерживался весь этот год, чтобы выпустить всё сейчас? Кацуки медленно перевел взгляд на офицера. В его глазах отражалось такое бешенство, смешанное с непониманием, что тот невольно отступил на шаг. — Ты, мать твою, идиот? — голос Бакуго был низким, опасным рокотом. — Я был в ста метрах от точки эпицентра. Ты правда думаешь, что я настолько безумен, чтобы разнести полквартала вместе с нашими же людьми, находясь в эпицентре? — Но… это была твоя сигнатура, — растерянно пробормотал офицер. — Никто другой не обладает такой структурой причуды. Это физически невозможно. Бакуго проигнорировал его. Он снова посмотрел на место, откуда исходила волна. Там, на серой бетонной крошке, лежал странный налет — иней, который не таял, хотя солнце в Канберре палило нещадно. Он опустился на корзины, чтобы коснуться его пальцами, но одернул руку. Холод. Ледяной холод, от которого сводило кости. «Это не моя причуда», — билась мысль в его голове. — «Это… смесь». Кацуки чувствовал, как внутри него пульсирует странная, почти болезненная вибрация. Он смотрел на горизонт, туда, куда уходили группы зачистки, и его охватило дикое, параноидальное чувство: кто-то наблюдал за ним. Он не видел никого, но спина чувствовала чужой, цепкий взгляд. Он вспомнил отчеты, вспомнил все те годы, что он провел в поисках Тодороки. Шото всегда был мастером контроля. И этот иней… это было слишком похоже на него. «Ты что, решил поиграть со мной, полукровка?» — думал Кацуки, сжимая кулаки так, что из ладоней вырывались непроизвольные искры. — «Сначала исчез, а теперь оставляешь мне свои визитки в центре битвы? Ты думаешь, я настолько туп, чтобы не понять, что это была не случайность?» Внутри него росла буря. Не ярость, нет. Это было жгучее, выворачивающее наизнанку недоумение, переходящее в одержимость. Он знал, что этот взрыв был направлен на защиту. Тот, кто стоял в руинах, не был врагом. И этот кто-то обладал силой, которая была подозрительно, пугающе близка к его собственной. — Сэр? — снова окликнул его офицер. — Мы ждем ваших указаний по поводу дальнейшего поиска выживших в том секторе. Кацуки резко встал, отряхивая костюм. Его глаза сузились, превратившись в узкие щелки. — Никаких поисков, — отрезал он, глядя в ту сторону, где скрылся Шото. — Я сам разберусь с тем сектором. И если кто-то из вас попытается сунуться туда без моего приказа, я лично вышибу вам мозги. Он пошел прочь, игнорируя недоуменные взгляды других героев. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, оно проломит ребра. Впервые за два года он почувствовал, как нить, которую он считал оборванной, натянулась до предела. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, откуда взялась эта мощь. Но одно он знал точно: в этой чертовой пустыне скрывался ответ на вопрос, который выжигал его изнутри последние четыре года. И он не собирался уезжать из Австралии, пока не вывернет каждый камень наизнанку, чтобы узнать, чьим был этот «взрывной иней». Кацуки превратил номер в отеле в подобие оперативного штаба. Он не спал вторые сутки, его глаза покраснели от напряжения, а стол был завален распечатками тепловизионных снимков и спектральным анализом того самого «взрывного инея». Он снова и снова пересматривал записи с камер наружного наблюдения, которые уцелели после битвы. Он искал признаки того, кто был в руинах. Он не знал, кого именно ищет — его мозг всё еще цеплялся за образ того Шото, которого он знал по Юэй: короткие волосы, привычная осанка, холодный взгляд. Он не ожидал увидеть мужчину с волосами до плеч и ребенком на руках. Шото, в свою очередь, не собирался прятаться, меняя облик. Его гордость, его любовь к их с Кацуки «Искорке» и его усталость от бесконечного маскировочного грима сделали его неосторожным. Он продолжал носить свои длинные двухцветные волосы, и Ребел всё так же выделялась в толпе своей яркой, пепельно-блонд шевелюрой. Они жили обычной жизнью в пригороде, просто потому что Шото подсознательно хотел, чтобы Кацуки перестал гадать. Кацуки прочесывал районы, прилегающие к месту взрыва, опрашивал жителей, показывал фото подозреваемых, но среди них не было Тодороки. Он искал «врагов», «злодеев», «террористов», и его взгляд скользил по мирным прохожим, не задерживаясь на них. Однажды утром Кацуки зашел в небольшую кофейню недалеко от университета, где когда-то учился Шото. Он выглядел как ожившая катастрофа: помятый костюм, щетина, взгляд человека, готового убить за любую информацию. За одним из столиков в углу сидел Шото. Он был в простой толстовке, длинные пряди волос закрывали половину лица, а рядом на стуле, болтая ногами, сидела Ребел. Она что-то увлеченно рисовала на салфетке, и её волосы, отливающие золотом, ярко светились под лучами утреннего солнца. Кацуки прошел мимо, даже не повернув головы. Его внимание привлек официант, которого он начал допрашивать о странных людях в этом районе. Шото замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось так сильно, что, казалось, его было слышно на весь зал. Он узнал этот голос — хриплый, грубый, пропитанный яростью, которая стала для него роднее любого покоя. Он не дышал, боясь, что любой звук выдаст его. Ребел, почувствовав напряжение отца, подняла голову. Она посмотрела на Кацуки — на этого человека, который вызывал у неё странное, щемящее чувство внутри. Она не знала, кто он, но её причуда отозвалась: по салфетке, на которой она рисовала, пробежали микроскопические искры, оставив след в виде маленькой молнии. — Папа? — громко спросила она, дернув Шото за рукав. Кацуки дернулся. Он замолчал на полуслове, его плечи напряглись. Он медленно начал поворачиваться. Шото знал, что если он сейчас поднимет глаза, пути назад не будет. Он почувствует этот взгляд, он узнает его — даже с длинными волосами, даже с этим странным выражением лица. Но в последний момент Ребел, увидев, что папа не отвечает, громко рассмеялась и, соскочив со стула, побежала к витрине с пирожными. Шото, не дожидаясь, пока Кацуки закончит поворот, вскочил и, схватив куртку, бросился следом за дочерью. Кацуки обернулся, встретившись взглядом лишь с пустым стулом и спиной убегающего мужчины с длинными двухцветными волосами. Он нахмурился, чувствуя какой-то дикий, животный диссонанс. Что-то в этой спине, в этой походке… — Эй, ты! — рявкнул он, делая шаг в сторону выхода. Но Шото уже был на улице. Он втолкнул Ребел в такси, не глядя назад, и захлопнул дверь. Кацуки выбежал на тротуар, но увидел лишь уносящийся вдаль поток машин. Он стоял посреди улицы, сжимая кулаки. Он снова ничего не понял. Он искал зверя, а видел лишь тени. — Опять... — прорычал он, глядя на след от маленькой искры, которая всё еще дымилась на салфетке, забытой на столе. Он не знал, что эта салфетка с выжженной молнией — самый прямой ответ, который он мог получить. Но для него это был просто мусор. Он был слишком зациклен на своем «охотничьем инстинкте», чтобы заметить, что его собственная дочь только что буквально указала ему путь. Два месяца в Канберре превратились для Кацуки в пытку. Официально он возглавлял миссию по зачистке остатков Синдиката, но на деле каждый свободный час он тратил на «охоту». Он больше не искал врагов — он искал того парня из кофейни. Он изучил записи камер со всех улиц, прилегающих к тому кварталу. Он отсмотрел сотни часов видео, пока наконец не вычленил фрагмент, где Шото садится в такси. И хотя качество было посредственным, он увидел лицо. Лицо, которое стало мягче, но при этом приобрело выражение такой глубокой, почти болезненной ответственности, которой не было у Тодороки в Юэй. Кацуки вычислил район по номеру машины. Он нашел этот дом на окраине, скрытый эвкалиптами, через неделю упорных расспросов местных жителей. Вечер был душным. Шото сидел на террасе, помогая Искорке завязывать шнурки на маленьких ботинках. Ей было три с половиной года — маленькое, шумное чудо с волосами цвета утреннего солнца и взглядом, в котором светилась невозможная для ребенка мудрость. — Искорка, давай быстрее, — негромко сказал Шото, поправляя длинную прядь волос, которая вечно падала на лицо. — Папа, папа, смотри! — Искорка вскочила, и в её ладошке снова затрещала крошечная, контролируемая искра. Шото улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, от которой у него в груди теплело. Он не заметил, как калитка тихо скрипнула. Он не услышал тяжелых шагов, потому что их заглушил шум ветра в листьях. Кацуки стоял в десяти шагах, застыв, как изваяние. Он смотрел на Шото. Тот почти не изменился за эти четыре года. Он не стал шире в плечах, не набрал той атлетичной массы, которую ему предрекали спортивные врачи в академии, глядя на его генетику. Он остался таким же — тонким, грациозным, почти хрупким в своей статике. Это зрелище ударило Кацуки под дых: Шото не превратился в «нового Старателя», он выбрал другой путь, путь тишины и уединения. Шото поднял голову. Их взгляды встретились. Мир вокруг словно перестал существовать. Искорка замерла, переводя любопытный взгляд с отца на незнакомца, чьи глаза были так пугающе похожи на её собственные. Шото открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы защититься, чтобы бежать — но слов не было. Вся его выстроенная за годы стена из аргументов, оправданий и страхов рассыпалась в прах. Он просто смотрел на Кацуки. Тот выглядел изможденным, в его глазах, обычно холодных и отстраненных, сейчас отражался такой шторм, что у Шото перехватило дыхание. Кацуки сорвался с места. Это не было нападением. Это было падение. Он преодолел расстояние между ними за секунду и просто врезался в Шото, заключая его в такие порывистые, тяжелые объятия, что Шото едва не потерял равновесие. Кацуки уткнулся лицом в шею Шото, вдыхая знакомый запах холода и едва уловимого аромата озона. Его руки, покрытые шрамами от взрывов, сжимали спину Шото так, будто он боялся, что тот снова растворится в воздухе. — Ты... — голос Бакуго дрогнул, превратившись в нечленораздельный хрип. — Ты... идиот... Шото медленно поднял руки, чувствуя, как его собственные пальцы дрожат. Он прижался к нему в ответ, чувствуя, как Кацуки тяжело дышит, как дрожит его мощное, накачанное тело. Спустя столько лет их тела соприкоснулись, и Шото вдруг понял: он перестал быть беглецом. Он был дома. Искорка сделала шаг вперед, с любопытством разглядывая взрослого мужчину, который так крепко держал её папу. Она не знала, кто он, но её крошечная ладошка, сама по себе, потянулась к ноге Кацуки, и на ткани его брюк остался маленький, искорками выжженный след — как печать признания. Кацуки вздрогнул от этого прикосновения, медленно отстранился, глядя на девочку, затем на Шото, и в его глазах, полных невыплаканной боли, наконец проступило понимание того, почему Шото пришлось уйти. Он ничего не сказал. Он просто стоял, всё еще придерживая Шото за плечи, боясь, что, если он разожмет пальцы, всё это окажется лишь сном, который он видел последние четыре года. Кацуки стоял, возвышаясь над Шото. За эти четыре года он не просто повзрослел — он вытянулся, стал шире в плечах, приобрел ту мощную, внушительную стать, которую обретают только профессионалы, прошедшие через реальные войны. В своем геройском облачении, которое он не успел сменить после патруля, он выглядел как воплощение силы — монументальный, грозный, настоящий номер один. Рядом с ним Шото, сохранивший ту же хрупкую, почти мальчишескую грацию, казался кем-то, кто застыл во времени. Шото поднял голову, глядя на Кацуки снизу вверх. Разница в росте стала очевидной, но в глазах Шото не было страха. Только тихая, глубокая печаль. — Ты нашел меня, — прошептал он. Его голос звучал хрупко, как разбивающееся стекло. Кацуки не ответил. Его пальцы, всё еще сжимавшие плечи Шото, слегка дрожали. Он окинул его быстрым, изучающим взглядом: те же длинные, небрежные волосы, те же черты лица, которые он хранил в памяти как священный текст. Но он видел, что Шото не изменился физически — он так и не набрал той «героической» массы, которую пророчили врачи, не стал сильнее или выше. Он остался таким же, каким был в пятнадцать лет. — Четыре года, — выдавил Кацуки. Его голос, обычно резкий и командный, сейчас звучал хрипло, почти неузнаваемо. — Четыре года, придурок. Я чуть не сжег весь мир, чтобы найти тебя. Шото горько улыбнулся и положил ладонь на руку Кацуки. Его кожа была прохладной, контрастируя с жаром, который всегда исходил от Бакуго. — Я не мог остаться, Кацуки, — тихо сказал Шото. — Посмотри на себя. Ты был одержим целью. Ты рвался стать номером один, ты горел этим, ты жил только этим. Если бы я остался тогда, в пятнадцать, ты бы никогда не достиг того, чего искал. Ты был бы привязан ко мне, ты бы оглядывался, ты бы сомневался… Ты должен был доказать себе и всему миру, что ты лучший. Тебе не нужен был я, чтобы тянуть тебя назад. Тебе нужна была твоя вершина. Кацуки дернулся, словно от удара. В его глазах вспыхнула прежняя ярость, но в ней не было злости — только осознание того, насколько глубоко Шото залез в его душу еще тогда, в школе. — Ты… ты решил за меня?! — прорычал Кацуки, хотя хватка его рук на плечах Шото не стала слабее. — Решил, что мне нужно, а что нет?! Да я бы отдал эту вершину, этот чертов статус, лишь бы ты был рядом! — Ты говоришь так сейчас, когда уже добился всего, — мягко возразил Шото. — Но тогда… тогда это было бы разрушительно для нас обоих. Ты бы ненавидел себя за то, что упустил возможность. А я… я просто не хотел быть частью твоего «проекта» по достижению успеха. Я хотел, чтобы ты стал героем не из-за меня, а вопреки всему. Искорка, которая до этого момента молча наблюдала за ними, вдруг подошла к ним вплотную. Она ухватилась за край геройского плаща Кацуки. Тот вздрогнул и опустил взгляд. Его красные, с синим отливом глаза встретились с такими же — до мельчайшего оттенка — глазами ребенка. Кацуки медленно, словно боясь спугнуть видение, опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне Искорки. Он выглядел таким огромным в своем боевом снаряжении, что Шото на мгновение показалось, будто перед ним оживший монумент. — Это она? — голос Кацуки прозвучал почти испуганно. Шото кивнул. — Да. Искорка. Она… она очень похожа на тебя, Кацуки. Она не знала ничего, кроме этого дома. Кацуки осторожно протянул руку и коснулся светлой, вившейся пряди волос девочки. Искорка не испугалась. Она посмотрела на него, и в её глазах вдруг мелькнула искра — точно такая же, какая вспыхнула во время битвы в городе. Кацуки замер, глядя на то, как она перенимает его собственные привычки, его манеру смотреть, его упрямство. Он поднял взгляд на Шото, и в этот момент вся та холодная броня, которую он наращивал годами, окончательно рухнула. Он понял, что всё это время искал не просто Шото — он искал ту жизнь, которую он потерял, даже не успев осознать, что она у него есть. — Ты придурок, — повторил Бакуго, но теперь в его голосе слышалось не бешенство, а какая-то надломленная, выстраданная нежность. — Самый большой придурок, которого я когда-либо встречал. Но если ты думаешь, что после этого я позволю тебе снова исчезнуть… ты глубоко заблуждаешься. Тишина, воцарившаяся в саду, казалась осязаемой. Где-то вдалеке стрекотали цикады, но здесь, в этом крошечном кругу, время словно замерло. Кацуки не сводил глаз с Ребел. Его пальцы, привыкшие сжимать рукояти и активировать разрушительные заряды, сейчас дрожали, когда он пытался убрать волосы с лица девочки. Искорка, не мигая, рассматривала незнакомца. В ней не было страха, только чистое, не замутненное годами ожиданий любопытство. Внезапно она наклонила голову, и маленькая искорка сорвалась с её пальца, коснувшись металлической эмблемы на груди Кацуки. Раздался тихий, почти музыкальный «дзынь», и по эмблеме пробежала тонкая ледяная сеть, которая тут же растаяла под теплом его тела. Кацуки судорожно выдохнул. Это было не просто признание — это был отголосок его собственной силы, отраженный в ком-то, кто был частью его самого. — Она… — Кацуки сглотнул, поднимаясь во весь рост. Он возвышался над Шото, подавляя его своей мощью, но в этой мощи сейчас не было ни капли угрозы. Только уязвимость, которую он так долго прятал за маской героя номер один. — Она сделана из огня и льда, Шото. Из нашей гребаной смеси. И ты решил, что справишься с этим в одиночку? Шото опустил плечи. Его бравада, его спокойствие, которые он тренировал годами, чтобы скрыть свою боль, сейчас казались ему детской игрой. — Я справлялся, — тихо ответил он, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Ради неё. Ради того, чтобы она не стала… не стала инструментом. Чтобы она не узнала, что такое Юэй, что такое «геройский долг» и что такое ожидания деда. Кацуки сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Шото. Его руки, широкие и горячие, опустились на талию Шото, притягивая его к себе. Это было грубое, отчаянное движение, в котором читалось столько боли, что Шото вздрогнул. — Ты сбежал, чтобы она была свободной, — прошептал Кацуки прямо ему в губы, — но ты лишил её отца. Лишил меня права быть им. Ты думал, что делаешь мне одолжение? Ты просто вырвал кусок из моей жизни и запер его в этой австралийской дыре! — Я хотел, чтобы ты стал великим, — всхлипнул Шото, наконец позволяя себе уткнуться лбом в широкую грудь Кацуки. Ткань его геройского костюма пахла порохом, сталью и чем-то неуловимо домашним, что Шото не чувствовал годами. — Ты стал великим, Кацуки. Посмотри на себя. Ты — лучший. — Я — пустая оболочка! — рявкнул Кацуки, и в его голосе прорезались те самые нотки, которые Шото помнил с первого курса. — Весь этот статус, эти интервью, эти фанаты — это всё пыль. Я просыпался каждый день с одной мыслью: «Где ты?». И каждый раз, когда я не находил ответа, я ненавидел этот мир всё больше. Кацуки отстранился, держа Шото за подбородок, заставляя его смотреть себе в глаза. В этих янтарных глубинах сейчас бушевал пожар. — Ты думал, что я не справлюсь? Что я слабак, который развалится без тебя? — Кацуки горько усмехнулся. — Да, я был бы сломлен. Но я бы не стал тем бездушным придурком, в которого превратился ради работы. Ты создал монстра, Шото. Своим молчанием ты сделал из меня машину. Искорка, почувствовав напряжение, обняла ногу Кацуки, прижимаясь к нему щекой. Она не понимала их разговора, но чувствовала, что это «большое существо» не причинит им вреда. Кацуки посмотрел вниз на дочь. Его взгляд смягчился, превращаясь во что-то почти болезненно теплое. — Она видела, как я сражаюсь, — вдруг сказал Шото, его голос был едва слышен. — В тот день, на битве с Синдикатом. Она видела, как ты работаешь. Она узнала твою энергию, Кацуки. И она защитила нас, используя твою мощь. Кацуки на мгновение прикрыл глаза, принимая эту правду. — Я знаю, — выдохнул он. — Я почувствовал это в ту секунду. Я почувствовал тебя, Шото. Я почувствовал, что ты здесь. И я больше никуда не уйду. Он крепче прижал Шото к себе, понимая, что всё это время — эти четыре года — были лишь длинным, мучительным путем к этому вечеру. — У тебя есть три минуты, чтобы собрать вещи, — сказал Кацуки, и в его голосе снова прозвучал приказ, но теперь в нем было столько облегчения, что Шото невольно улыбнулся сквозь слезы. — Мы улетаем. — Куда? — спросил Шото, зная ответ, но просто наслаждаясь близостью человека, которого он так долго «хоронил» в своем сердце. — Домой, — просто ответил Кацуки. — Где я больше не буду искать. Где я буду просто… здесь. С вами. И в этот момент, глядя на закатное небо Канберры, Шото понял: его «непокорная» дочь, его маленькая Искорка, наконец-то обрела свою целую семью, а он — свою долгожданную тишину. Вещи собирались быстро. Шото бросал в сумку только самое необходимое, пока Ребел, увлеченная новым «большим человеком», пыталась надеть на палец Кацуки одну из своих детских заколок. Кацуки не возражал — он сидел на полу, совершенно неподвижный, словно боялся спугнуть этот момент. Шото подошел к нему, присаживаясь рядом. Его взгляд был устремлен в пустоту, в те воспоминания, которые он хранил под замком все эти годы. — Ты спрашивал, как это вышло, — тихо начал Шото, поглаживая Ребел по волосам. — Это был вечер, когда я возвращался в общежитие после визита к маме. Я проходил мимо той старой психбольницы, где она лежала. Мне было тяжело, Кацуки. Тогда я был сломлен больше, чем когда-либо. Кацуки слушал, не перебивая, только его рука непроизвольно сжалась в кулак, когда он представил Шото в ту ночь — одинокого, терзаемого тяжелыми мыслями. — Там, у ворот, сидел старик, — продолжил Шото. — Обычный бродяга, просил немного денег на еду. Я остановился, чтобы помочь. И когда я протянул ему купюры, он вдруг схватил меня за руку. Его кожа была холодной, как лед, а глаза… Кацуки, я никогда не видел таких глаз. Он посмотрел на меня так, будто видел всю мою жизнь насквозь. Шото помолчал, собираясь с мыслями. — Он сказал: «Ты носишь в себе слишком много пустоты для того, кто должен был стать светом». Он не просил еды. Он даровал мне этот «свет» в обмен на моё сострадание. Он знал, кто я. Он рассказал мне, что это не просто причуда, а древняя энергия, своего рода эссенция чувств. Он сказал, что этот дар — «Огненная Искра» — рождается из чистого желания защитить, но имеет жестокую цену. Кацуки нахмурился: — Какую цену? Шото посмотрел на свои ладони, которые теперь казались ему такими обычными. — Она связывает тебя с тем, кого ты любишь, на уровне ДНК. Она материализует твои чувства. И когда я в ту ночь думал о тебе… о том, как сильно я хочу, чтобы ты стал великим героем, и о том, как я боюсь своей собственной слабости… «Искра» ответила. Она была ответом на моё отчаяние и мою любовь. Она создала жизнь из этого сильного, болезненного желания. Шото горько усмехнулся: — Он предупредил меня перед тем, как исчезнуть в темноте. Сказал, что теперь мой путь определен. Эта причуда выжигает всё лишнее. Она настраивает сердце на одного человека. Я больше не могу… я даже не хочу чувствовать никого, кроме тебя. Это физиологическая невозможность. Весь мой мир, вся эта «Искра» — это всё ты, Кацуки. Все эти четыре года я не просто прятался. Я жил в коконе, который ты сам же и создал своим присутствием в моей голове. Кацуки слушал, и по мере того, как Шото говорил, его лицо темнело. Он чувствовал, как этот рассказ пронзает его лучше любой пули. Он понял, что все эти годы Шото был не просто в бегах — он был в добровольном плену чувств, которые были настолько мощными, что превратили его в живой алтарь любви к Бакуго. — Значит, это была не случайность, — прохрипел Кацуки. Он осторожно взял Шото за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — И эта девочка… она не просто ребенок. Она — физическое воплощение того, что ты не смог мне сказать тогда, в пятнадцать? — Она — то, что осталось от того Шото, который боялся, что ты его перерастешь, — ответил он. — Она — мой способ быть с тобой, даже когда я был уверен, что мы никогда не встретимся. Кацуки медленно кивнул. В его глазах отражалась буря, но теперь она была тихой. Он встал, бережно поднимая Ребел на руки. Она доверчиво прижалась к его широкой груди, и Кацуки почувствовал, как внутри него что-то окончательно заживает. — Собирай вещи, — сказал он, и в его голосе больше не было приказа, только простая, непоколебимая правда. — Ты говорил, что сделал это ради моего будущего. Но теперь мое будущее — это ты, она и чертов иней, который ты оставляешь повсюду. Мы уезжаем. И ты больше не будешь «дарить» мне свои чувства в одиночку. Теперь мы будем делать это вместе. Шото поднялся с пола, чувствуя, как тяжелый камень, который он носил в груди все четыре года, сменился легкостью. Он посмотрел на Кацуки — сильного, повзрослевшего, настоящего — и понял, что старик был прав. Он был создан для того, чтобы стать светом. Но только рядом с тем, кто этот свет разжег. Кацуки осторожно переложил Ребел на кровать в соседней комнате, где она, утомившись от событий дня и магии момента, почти мгновенно уснула, сжимая в руке краешек его геройского плаща. Он вышел обратно в гостиную, где Шото уже застегивал последнюю сумку. В комнате стало тихо. Слышно было только прерывистое дыхание Шото и шум ветра за окном, доносящий запах эвкалиптов — запах их австралийской ссылки, которая только что подошла к концу. Кацуки подошел к нему вплотную. Сейчас, когда вся правда была выложена на стол, когда не осталось места для лжи или страха, напряжение между ними достигло своего пика. Бакуго смотрел на Шото сверху вниз, и в этом взгляде было столько голода, накопленного за четыре года, столько невысказанных слов и подавленных эмоций, что Шото невольно отступил назад, пока не уперся спиной в стену. — Четыре года, Шото, — снова повторил Кацуки, и в этот раз его голос сорвался на шепот. — Четыре года я засыпал, чувствуя, как внутри меня что-то умирает. А ты… ты просто был. Где-то там, с нашей дочерью, с этой чертовой «Искрой», которую ты создал из моей же любви. Шото поднял на него глаза. В них больше не было той печали, что мучила его всё это время — теперь там была только капитуляция. Он поднял руки и осторожно коснулся груди Кацуки, чувствуя под тонкой тканью ритмичные, сильные удары его сердца. — Я никогда не уходил от тебя по-настоящему, — прошептал Шото. — Каждый день, каждый час… всё это было для тебя. Кацуки больше не мог ждать. Он рванулся вперед, сокращая последнее расстояние. Его рука легла на затылок Шото, пальцы запутались в длинных, мягких прядях, которые он так долго видел только в своих снах. Их губы встретились порывисто, почти болезненно. Это не было нежным поцелуем влюбленных после долгой разлуки — это был удар. В этом поцелуе было всё: ярость брошенного человека, отчаяние беглеца, невыносимая тоска, накопленная за годы, и, наконец, безумное, всепоглощающее облегчение. Кацуки целовал его жадно, почти грубо, словно пытаясь вдохнуть в него самого себя, словно стараясь «впитать» в себя эти четыре года разлуки. Шото отвечал с той же интенсивностью, вцепляясь в плечи Кацуки, чувствуя, как его ноги становятся ватными. В этом поцелуе чувствовалась та самая древняя энергия, о которой говорил старик — «Искра» внутри Шото отозвалась, кончики его пальцев засветились мягким, пульсирующим светом, а воздух вокруг них начал искриться, реагируя на их соприкосновение. Кацуки отстранился лишь на долю секунды, чтобы жадно вдохнуть воздух, и его лоб прижался ко лбу Шото. Его дыхание было тяжелым, обожженным. — Больше никаких «ради моего будущего», — прорычал Кацуки, едва касаясь губами губ Шото, прежде чем снова припасть к ним. — Теперь я сам решу, что для меня важно. И это ты. Только ты. В этом поцелуе не осталось ничего от того неуклюжего мальчишества, которое было у них на первом курсе. Это был поцелуй двух людей, которые прошли через ад, чтобы найти друг друга среди пепла. Шото чувствовал, как внутри него успокаивается всё: и этот проклятый «свет», и его страхи, и его одиночество. Когда они наконец разорвали объятия, оба тяжело дышали. Шото смотрел на Кацуки, и ему казалось, что он видит мир в других красках. — Пойдем, — Кацуки взял его за руку, крепко сцепляя их пальцы, словно клянясь, что больше никогда их не разомкнет. — У нас самолет через несколько часов. И мне нужно многое успеть рассказать тебе о том, как я планирую не выпускать тебя из поля зрения ни на секунду до конца моей чертовой жизни. Шото улыбнулся — впервые за все эти годы улыбкой, в которой не было ни капли горечи. Он взял сумку, и они вместе вышли из дома, оставив позади жизнь, которая была их защитой, и шагнули навстречу будущему, которое, наконец, принадлежало им двоим. Такси, которое они вызвали, везло их через ночную Канберру к частному аэродрому, где уже ждал небольшой бизнес-джет, арендованный Кацуки. Внутри машины царила почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь сопением Ребел, которая крепко спала на коленях у отца, всё еще сжимая в кулачке край плаща Бакуго. Кацуки не выпускал руки Шото из своей. Он постоянно сжимал её, проверяя, на месте ли он, словно всё ещё боялся, что если ослабит хватку, эта реальность распадется, как мираж. Шото же, прислонившись головой к плечу Кацуки, чувствовал себя так, будто его наконец-то вытащили из ледяной воды на берег. — О чем ты думаешь? — негромко спросил Кацуки, не отрывая взгляда от дороги. Шото перевел взгляд на дочь. — О том, что она теперь узнает, что такое настоящий дом. Не убежище, не крепость, а место, где можно просто быть. И о том… как ты собираешься объяснить всем остальным, откуда ты привез меня и ребенка, который выглядит как твоя уменьшенная копия? Кацуки фыркнул, и в этом звуке промелькнул тот самый дерзкий, самоуверенный парень из Юэй, которого Шото так любил. — Пусть только попробуют спросить. Я номер один, Шото. Если я захочу, чтобы мир поверил, что ты провел эти годы в глубоком подполье, выполняя спецзадание, или просто лечился в секретном санатории — они поверят. Мне плевать на их сплетни. Мне нужно лишь одно: чтобы ты был рядом, а она… — он на секунду замолчал, глядя на Ребел, — чтобы она знала, кто её отец. Шото почувствовал, как сердце внутри сжалось от нежности. — Ты не боишься? Что это может испортить твою репутацию? Кацуки резко повернулся к нему. Его глаза в полумраке салона казались раскаленными углями. — Репутация? Ты всё еще не понял? Четыре года назад я потерял всё. То, что осталось, — это была просто оболочка. Сейчас у меня есть всё, что мне нужно. Если они захотят отобрать у меня статус за то, что я наконец-то обрел семью… пусть попробуют. Я взорву эту систему к чертям, если она встанет у нас на пути. Такси свернуло на территорию аэродрома. Огромный силуэт самолета на фоне звездного неба казался порталом в другую жизнь. Когда они поднимались по трапу, Ребел заворочалась и приоткрыла глаза. Она сонно огляделась, увидела Кацуки, который бережно перекладывал её, и, не издав ни звука, уткнулась ему в шею, пробормотав: — Па… па… Кацуки замер, словно его поразило молнией. Он осторожно прижал её к себе, и Шото увидел, как у грозного героя №1 увлажнились глаза. — Да, Искорка, — прошептал Кацуки так тихо, что только Шото мог это слышать. — Я здесь. Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Шото сел в мягкое кресло, утягивая Кацуки за собой. Теперь, когда впереди было тысячи километров полета до Японии, он чувствовал себя странно спокойным. За окном огни Австралии начали удаляться, превращаясь в мелкие искры, похожие на те, что Ребел часто оставляла на предметах вокруг себя. — Ты знаешь, — сказал Шото, когда самолет оторвался от земли, — старик сказал мне, что эта причуда выбирает путь. Кажется, она выбрала самый сложный, но и самый правильный. Кацуки накрыл его руку своей, переплетая их пальцы. — Сложный путь — это наш профиль, — ответил он, притягивая Шото ближе к себе, чтобы тот мог положить голову ему на грудь. — Но теперь мы идем по нему втроем. Под ровный гул двигателей самолета, летящего сквозь ночь, Шото закрыл глаза. Он больше не бежал. Он больше не прятался. Он просто был счастлив, понимая, что впереди их ждет рассвет, который они встретят вместе. Самолет приземлился в Токио на рассвете. Розовые лучи солнца заливали взлетную полосу, создавая контраст с той холодной, стерильной ночью, в которую Шото когда-то уходил. Теперь он вернулся, но мир, который он оставил, уже не был прежним — и он сам тоже. Кацуки вышел из самолета первым, держа Ребел на руках. Она была завернута в его куртку, поверх которой красовался значок героя №1. Она выглядела как маленькая принцесса в стане дракона, с любопытством разглядывая огромный аэропорт. Шото шел следом, чувствуя себя странно, словно он вернулся в место, где когда-то жил другой человек. — Ты готов? — Кацуки обернулся, его взгляд был цепким, защищающим. — Не знаю, — честно ответил Шото. — Мне кажется, я забыл, как дышать в этом городе. — Просто дыши рядом со мной, — отрезал Кацуки, и в этом приказе было больше заботы, чем во всех словах утешения, которые Шото слышал за последние годы. Они решили не ехать сразу в агентство или к Старателю. Кацуки привез их в свой личный особняк, скрытый в тихом районе, где его безопасность была обеспечена на высшем уровне. Это был дом, в котором Кацуки жил последние годы — пустой, холодный, функциональный. Но как только они переступили порог, что-то изменилось. Ребел тут же спрыгнула с рук Кацуки и, принюхиваясь, пошла изучать гостиную. Её причуда, всё ещё слегка нестабильная, заставляла воздух вокруг неё слегка вибрировать. Она подошла к большому панорамному окну и хлопнула по нему ладошкой. По стеклу поползли узоры инея, превращаясь в причудливые искры. — Па! — позвала она, указывая на город. Кацуки подошел к ней и, не задумываясь, подхватил её, сажая на плечи. Ребел заливисто рассмеялась, схватившись за его волосы, и Шото на мгновение зажмурился. Картина была настолько домашней, настолько правильной, что в горле снова встал ком. — Шото, — Кацуки обернулся к нему, и его выражение лица стало непривычно серьезным. — Я не собираюсь делать из нее героя. И я не позволю твоему отцу даже подойти к порогу этого дома. Теперь правила устанавливаю я. Ты понимаешь? — Понимаю, — Шото подошел к ним, кладя руку на плечо Кацуки. — Спасибо тебе. За то, что не отдал нас системе. — Системе? — Кацуки хмыкнул, и в его глазах блеснула привычная дерзость. — Система — это я. А ты… ты мой самый важный «проект». И на этот раз я не позволю тебе сорваться. Весь остаток дня они провели в тишине, обустраиваясь. Шото наблюдал, как Кацуки, привыкший только к приказам и битвам, неуклюже пытается разобрать детскую кроватку, которую привезли службы доставки. Он видел, как Бакуго спотыкается о детские игрушки, как он с опаской смотрит на искры, которые Ребел оставляет на мебели, и как он при этом улыбается — впервые за долгие годы по-настоящему, мягко. Вечером, когда Ребел уснула, Кацуки нашел Шото на веранде. Он принес два стакана холодного чая и сел рядом, на низкую скамью. — Завтра будет шумно, — сказал Кацуки, глядя на огни ночного Токио. — Мидория и остальные… они рано или поздно узнают. И когда они увидят нас вместе, будет много вопросов. — Я боюсь их реакции, — признался Шото, глядя на свои ладони. — Они ведь считают меня предателем. Или мертвым. Кацуки протянул руку и накрыл ладонь Шото своей. Его кожа была горячей, надежной. — Пусть считают, что хотят. Ты вернулся не к ним. Ты вернулся домой. А если кто-то из них решит, что имеет право судить нас… — он коротко усмехнулся, — значит, они давно не получали по лицу от героя номер один. Шото прислонился к его плечу, чувствуя тепло, исходящее от Кацуки. Впервые за четыре года он чувствовал, что его плечи больше не несут на себе вес всего мира. Он был здесь, он был с тем, кого любил, и у него была маленькая Искорка, которая прямо сейчас видела сны в соседней комнате. — Ты правда больше не будешь искать? — тихо спросил он. Кацуки притянул его к себе, целуя в висок. — Больше не нужно. Ты найден. Ты здесь. И больше ты никуда не денешься, двухцветный придурок. Я тебя выследил, я тебя поймал, и теперь ты принадлежишь мне так же сильно, как я принадлежу этой семье. Шото улыбнулся в темноту, зная, что впереди их ждет долгий путь примирения с миром, но это уже не имело значения. Они были вместе. И этого было достаточно. Следующее утро началось не с привычного стука в дверь или тревожных сообщений на коммуникаторе, а с мягкого утреннего света и… звука разбивающейся посуды. Шото открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это тепло руки Кацуки на своей талии. Бакуго спал, впервые за долгие месяцы выглядя не как «Земной Порыв», а как обычный человек, измученный грузом ответственности, который он с себя временно сбросил. Шото осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить его, и направился на кухню. Там он застал Ребел. Она стояла на табуретке, пытаясь достать коробку с хлопьями, но, видимо, не рассчитала силу: от её прикосновения к полке искра взрыва и инея превратила керамическую кружку в мелкую крошку. — Папа! — она обернулась, её волосы, как обычно, слегка искрились от избытка энергии. — Я хотела... завтрак. Шото подошел, подхватил её на руки, целуя в макушку. — Тише, Искорка. Нельзя так сильно шуметь, папе нужен отдых. — А тот папа? — она кивнула в сторону спальни, где остался Кацуки. — Он теперь будет жить здесь? Шото замер, глядя на неё. — Да, милая. Теперь мы все будем жить здесь. Сзади раздались тяжелые, но уверенные шаги. Кацуки вошел на кухню. Он был без своего геройского костюма, в обычной черной футболке, которая открывала шрамы на плечах — карту его личных сражений. Он выглядел сонный, но его взгляд сразу стал цепким, как только он увидел разрушенную кружку. — Опять? — проворчал он, но в этом ворчании не было злости. Он подошел, взял веник, чтобы смести осколки, и сделал это так ловко, словно привык к домашним делам. — У нее проснулся аппетит, — виновато улыбнулся Шото. Кацуки подошел к ним, обнял Шото со спины, утыкаясь носом ему в плечо, и замер на мгновение. — Это странно, — пробормотал он. — Утро. Спокойствие. Никаких докладов, никаких ЧП. Я все еще жду, что сейчас сработает сирена. — Теперь твой дом — твоя сирена, — ответил Шото, чувствуя, как внутри разливается покой. Но идиллию прервал резкий, настойчивый звук дверного звонка. Оба замерли. Кацуки моментально подобрался, его аура изменилась — из расслабленного мужчины он снова превратился в героя №1. — Никто не должен был знать, что я вернулся в Токио так быстро, — прошипел он. Он подошел к монитору системы безопасности. На экране высветилось изображение двоих людей: Мидории, выглядевшего крайне обеспокоенным, и Урараки, которая нервно переминалась с ноги на ногу. — Черт, — выругался Кацуки. — Деку. Он выследил мою активность по транзакциям в аэропорту. Шото почувствовал, как сердце ушло в пятки. Встреча с классом 1-А... Он не был к этому готов. Четыре года тишины против бури вопросов, которые обрушатся на него сейчас. — Что будем делать? — спросил он, подходя к Кацуки. Кацуки посмотрел на него, затем на дочь, которая с любопытством смотрела на монитор, и наконец на Шото. Он переплел их пальцы, крепко сжимая ладонь Шото. — Мы не будем прятаться, — твердо сказал Кацуки. — Я сказал, что этот дом теперь наш. Значит, пора открывать двери. Если они хотят видеть, что случилось с героем №1 — пусть смотрят. Но условия теперь диктую я. Он подошел к двери, открыл её, и на пороге возникли лица их старых товарищей, чьи глаза в момент встречи расширились от шока. Мидория открыл рот, но не смог произнести ни слова, глядя на Шото — живого, настоящего — и на маленькую девочку, которая выглядела так, будто сошла с обложки журнала их общего будущего. — Бакуго? — выдавил Мидория, переводя взгляд на Шото. — Это… это Тодороки? Но как?.. Кацуки загородил собой Шото, принимая удар на себя, как щит. — Закрой рот, Деку, — холодно отрезал он, хотя в его глазах больше не было прежней ненависти, только собственническая защита. — Входи, если хочешь. Но только если готов принять то, что увидишь. Шото сделал шаг вперед, вставая рядом с Кацуки. Он больше не был один. И, глядя в лицо своему прошлому, он понял, что больше никогда не позволит ему разрушить их настоящее. Мидория стоял на пороге, застыв, как каменное изваяние. Его взгляд метался между Кацуки, Шото и маленькой Ребел, которая, спрятавшись за ногой отца, с любопытством разглядывала незваных гостей своими большими, странно мерцающими глазами. Урарака за спиной Деку прикрыла рот ладонью, и в её глазах стояли слезы. — Тодороки-кун… — прошептала она, не в силах поверить в то, что видит. — Мы… мы думали, что ты… — Жив, — закончил за неё Шото, голос его звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Он ощущал присутствие Кацуки рядом как невидимую, но осязаемую стену защиты. Мидория, наконец, оправился от первого шока. Он сделал осторожный шаг вперед, но тут же остановился, встретившись с тяжелым, предупреждающим взглядом Бакуго. — Деку, — голос Кацуки был низким, в нем слышался рокот, предшествующий взрыву. — У тебя есть пять минут, чтобы изложить суть своего визита, и ни секундой больше. Я не в настроении играть в детективов. Изуку сглотнул, собираясь с мыслями. Он был профессионалом, но сейчас выглядел как растерянный подросток. — Каччан… сигнал в Канберре… та мощь… мы подумали, что злодеи как-то использовали твою причуду, но аналитики не могли понять, как это возможно. А потом… потом мы увидели тебя в аэропорту. С ним. — Он кивнул в сторону Шото. — Мир сходит с ума. Официальные сводки говорят, что Тодороки-кун был в глубоком подполье под грифом «секретно», но мы-то знаем… Шото коротко взглянул на Кацуки. Тот едва заметно кивнул, разрешая говорить. — Это не было секретной операцией, Изуку, — сказал Шото, чувствуя, как с каждым словом тяжелый груз прошлого тает. — Это был мой выбор. Я ушел, чтобы защитить свою семью. В прихожей повисла мертвая тишина. Слово «семья» прозвучало как гром среди ясного неба. Ребел, почувствовав внимание взрослых, вдруг вышла из-за спины отца. Она подошла к Мидории, наклонила голову набок и, к изумлению присутствующих, протянула к нему ладошку. Между её пальцами пробежал крошечный, почти невидимый голубой разряд — совсем как у того, кто когда-то был «символом мира» и чьи молнии были частью его силы. Изуку опустился на корточки, боясь дышать. — Она… она такая же, как вы оба, — прошептал он, глядя на девочку с благоговением. — Она — это она, — отрезал Кацуки, подхватывая Ребел на руки, словно заявляя свои права на эту «тайну». — И она не будет расти в тени Юэй, Деку. Никаких допросов, никаких отчетов для комиссии героев. Мы вернулись, чтобы жить. Если вы пришли сюда как друзья — заходите. Если как агенты системы… — он красноречиво указал на дверь. Урарака сделала шаг вперед, мягко улыбаясь. — Мы пришли как друзья, Каччан. Мы просто… мы очень скучали. Шото почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи, наконец отступило. Он посмотрел на Кацуки — на того, кто готов был ради них «взорвать систему» — и понял, что этот человек больше никогда не позволит никому встать между ними. — Проходите, — сказал Шото, отступая в сторону и открывая проход в гостиную. Кацуки лишь фыркнул, но в его глазах, которые еще минуту назад метали молнии, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он был героем номер один, но сегодня он был просто отцом и партнером, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя победителем. Когда гости вошли в дом, Шото поймал взгляд Кацуки. Тот был коротким, но в нем читалось всё: «Я всё исправил. Ты больше не один». И Шото, наконец-то чувствуя себя в безопасности, сделал глубокий вдох. Начиналась новая глава, и в ней больше не было места бегству. Только они, их дочь, и мир, который теперь должен был принять их такими, какие они есть. Гостиная заполнилась звуками, которые для Шото четыре года казались чем-то из прошлой, полузабытой жизни: неловкие смешки Урараки, приглушенные, взволнованные вопросы Мидории, шорох чашек. Мидория сидел на краю дивана, словно боясь нарушить хрупкую гармонию этого пространства. Он то и дело поглядывал на Кацуки, который, вопреки всем ожиданиям, не сидел в стороне, а возился с Ребел на ковре. Девочка, совершенно не смущаясь присутствием чужих людей, строила из кубиков сложную конструкцию, а Кацуки... Кацуки помогал ей. Он делал это с удивительной сосредоточенностью, время от времени бросая на Шото взгляды — короткие, собственнические, полные негласного вопроса: «Всё нормально?». — Мы правда не ожидали, — нарушил молчание Изуку, глядя на Шото. — Когда новости о той битве в Канберре разлетелись, все обсуждали «неизвестного героя». Мы не могли понять, кто мог нанести удар такой силы и точности. А потом аналитики начали строить теории... — Кацуки сказал, что всё уладит, — тихо перебил его Шото. Он сидел в кресле, сжимая в руках горячую кружку, и чувствовал, как постепенно возвращается к реальности, где он больше не должен был прятать свою суть. — И он уладил. — Это было опасно, — мягко добавила Урарака, посмотрев на Ребел. — Жить в тени, постоянно оглядываясь. Почему ты не пришел к нам? К учителю Айдзаве? Шото опустил взгляд на свои ладони. — Потому что Айдзава-сенсей был бы обязан доложить комиссии. А комиссия увидела бы в Искорке только инструмент. Или угрозу. А я… — он нашел глазами Кацуки. Тот как раз поймал его взгляд. — Я не хотел, чтобы наш ребенок стал вторым «проектом» после меня. В комнате повисла тяжелая, но уже не враждебная тишина. Мидория понимающе кивнул. Он знал, что значит давление системы, и знал, на что способны люди, одержимые идеей «великого героя». — Мы никому не расскажем, — твердо сказал Мидория. — Ни Айдзаве, ни героям-инспекторам. Если вам нужно время, чтобы просто... быть семьей, у вас оно будет. Кацуки поднялся с ковра, отряхивая брюки. Ребел, по-хозяйски уцепившись за его руку, поднялась следом. — Считай, что вы этого не видели, — отрезал Кацуки. Его голос звучал уже не с угрозой, а с неким усталым спокойствием человека, который наконец-то договорился с судьбой. — Мы не ищем признания. Мы ищем покоя. Если кто-то из Совета решит сунуть нос в мой дом — я сам лично вышвырну их на улицу. — Мы поняли, Каччан, — Урарака улыбнулась, вставая. — Мы просто хотели знать, что вы живы. И что вы в порядке. Когда гости ушли, в доме стало непривычно тихо. Шото подошел к окну, наблюдая за тем, как машина Мидории скрывается за поворотом. Он чувствовал, как внутри него что-то меняется. Страх перед «старым миром» уходил, уступая место решимости. Кацуки подошел сзади, обнимая его за плечи. Его подбородок устроился на плече Шото, а горячее дыхание коснулось кожи. — Они ничего не разболтают, — прошептал Кацуки. — Деку — идиот, но он умеет держать слово, когда дело касается действительно важных вещей. — Теперь это наш дом? — спросил Шото, глядя на свое отражение в стекле, где они с Кацуки выглядели как одно целое. — Это наш дом, — подтвердил Кацуки. — С сегодняшнего дня. Никаких побегов, никаких засад. Мы будем жить здесь, растить её, и пусть попробует хоть кто-то прийти и сказать, что мы делаем что-то не так. Ребел, стоявшая рядом, вдруг прижалась к ним обоим, обнимая их ноги. И в этот момент, в тишине опустевшего дома, Шото понял: он не просто нашел Кацуки. Он обрел свободу, за которую был готов бороться до последнего вздоха. — Кацуки? — тихо позвал он. — М-м? — Спасибо. Кацуки не ответил словами — он просто притянул его к себе крепче, и в этой тишине было больше признаний, чем во всех словах мира. Их новая жизнь только начиналась, и теперь она принадлежала только им. Когда за гостями закрылась дверь, в доме снова воцарилась тишина, но она уже не была гнетущей. Это была тишина облегчения. Кацуки всё еще стоял у двери, вглядываясь в пустоту коридора, словно проверяя, не осталось ли снаружи «хвостов». Его плечи постепенно опускались, избавляясь от геройского напряжения. Он обернулся и увидел Шото, который прислонился к стене, прикрыв глаза. Его руки слегка подрагивали — адреналин после встречи с прошлым медленно покидал его тело. Ребел, уставшая от суеты, уже ушла в свою комнату, оставив родителей наедине с этой внезапно наступившей пустотой. Кацуки сделал шаг к Шото. Его движения были непривычно осторожными. Он видел, как по щеке Шото скатилась одинокая слеза, а за ней — вторая. Он не плакал громко, он даже не всхлипывал, но в этих слезах была вся горечь четырех лет разлуки, весь страх перед тем, что их могут разлучить снова, и всё то изнеможение, которое накопилось за время вечного бегства. — Эй, — тихо позвал Кацуки, оказавшись прямо перед ним. Шото открыл глаза. Они были влажными, подернутыми той самой пеленой, которая делала их похожими на предрассветный туман. Он не отстранился, когда Кацуки поднял руку, чтобы стереть соленую дорожку с его щеки большим пальцем. — Ты плачешь, — констатировал Кацуки. В его голосе не было насмешки, только странная, глубокая боль, которая отражалась в его собственных глазах. — Ты, который никогда не показывал слабости даже под пытками. — Это не слабость, — выдохнул Шото, его голос дрожал. — Это… это просто конец, Кацуки. Всё закончилось. Мы дома. Кацуки притянул его к себе за талию, прижимая так сильно, словно хотел стереть любую границу между ними. Он наклонился, сокращая дистанцию, и их губы встретились. Этот поцелуй отличался от тех, что были раньше. Он был медленным, бесконечно глубоким и болезненно соленым. Вкус слез Шото смешивался с теплом губ Кацуки, превращаясь в самый горький и одновременно самый желанный привкус, который они когда-либо знали. Это был поцелуй-прощание с прошлым — с тем Шото, что был одинок в Австралии, и с тем Кацуки, что был пустой оболочкой в Токио. Кацуки целовал его, слизывая каждую слезинку, словно пытаясь забрать себе всю ту боль, что накопилась у Шото за четыре года. Он чувствовал, как Шото отвечает ему, вкладывая в этот поцелуй всю свою жизнь, всю свою верность и всю свою любовь, которую он сберег, несмотря на расстояния. Их дыхание сбивалось, сердце одного билось в такт с сердцем другого. В этом поцелуе не было места «герою номер один» или «беглецу». Были только двое людей, которые наконец-то смогли выдохнуть. Когда они отстранились, их лбы всё еще соприкасались. Кацуки тяжело дышал, глядя на Шото — на человека, которого он едва не потерял навсегда. — Ты больше не будешь плакать, — прошептал Кацуки, и в его голосе прозвучала клятва, твердая, как сталь. — Ни из-за страха, ни из-за одиночества. Я не позволю. Шото улыбнулся — слабой, но искренней улыбкой, от которой у Кацуки защемило сердце. Он прижался к нему еще теснее, понимая, что этот соленый привкус слез был последним напоминанием о том, через что им пришлось пройти. Дальше начиналась жизнь. И теперь, когда они были вместе, они могли выдержать всё. Кацуки взял Шото за руку и повел его из полутемной прихожей вглубь дома. Они остановились у окна в гостиной, откуда открывался вид на огни ночного Токио. Город, который еще вчера казался Шото клеткой, теперь выглядел просто декорацией — шумной, хаотичной, но совершенно не имеющей власти над ними. — Знаешь, — нарушил тишину Шото, глядя на свое отражение в стекле, где он всё еще казался себе тенью того самого пятнадцатилетнего парня, — я до сих пор жду, что проснусь в той комнате в Канберре. Что всё это — лишь одна из тех снов, где ты меня находишь, а потом я открываю глаза и вижу только австралийские эвкалипты. Кацуки развернул его к себе, взяв за плечи. Его пальцы, привыкшие к грубости тренировок, сейчас казались пугающе нежными. — Ты не спишь, — отрезал он, и в его голосе прозвучало фирменное раздражение, которое, как ни странно, успокаивало Шото больше всего на свете. — Я здесь. Я реален. И эта чертова татуировка, которую ты так и не решился свести, и эти твои волосы, и твоя дурацкая привычка думать за всех — всё это здесь. Он на мгновение замолчал, а потом добавил уже тише, почти неслышно: — Мы упустили четыре года, Шото. Четыре года, которые ты потратил на то, чтобы прятаться, а я — на то, чтобы сходить с ума. Больше никаких пауз. Шото почувствовал, как к нему возвращается то самое чувство цели, которое он когда-то подавил в себе, когда ушел из академии. Только теперь целью был не побег, а созидание. Он посмотрел на Кацуки — на человека, который за эти годы стал «Земным Порывом», чье имя скандировали миллионы, но который сейчас искал опору только в нем. — Что мы будем делать завтра? — спросил Шото. — Когда солнце взойдет, и мир потребует от тебя ответов? Кацуки усмехнулся — той самой дерзкой ухмылкой, от которой у Шото когда-то в Юэй подкашивались ноги. — Завтра? Завтра я объявлю перерыв. Скажу, что герой номер один берет отпуск по семейным обстоятельствам. Посмотрю на лица тех придурков из комиссии, когда они поймут, что не могут меня контролировать. А потом… — он помедлил, — потом мы просто пойдем и купим Ребел нормальных игрушек. Тех, которые она не сожжет и не заморозит через пять минут. Шото тихо рассмеялся, и этот звук, такой чистый и свободный, казался самым прекрасным, что Кацуки слышал за последние годы. — Идем спать, — Кацуки потянул его за собой в сторону спальни. — Если ты еще раз скажешь «спасибо» или начнешь извиняться, я клянусь, я заткну тебя самым радикальным способом из возможных. Шото усмехнулся, прижимаясь к нему всем телом. Он знал, что этот «радикальный способ» будет единственным, что им сейчас действительно нужно. В ту ночь в доме героя номер один наконец воцарился настоящий мир. Где-то в соседней комнате тихо сопела Ребел, видя сны о золотых искрах, а в главной спальне двое мужчин, которые прошли через ад ради того, чтобы просто лежать рядом, наконец-то позволили себе роскошь быть слабыми. Четыре года бегства закончились. Четыре года ожидания подошли к концу. Впереди была целая жизнь, и впервые за долгое время Шото Тодороки не боялся завтрашнего дня. Потому что завтра, как и все последующие дни, он будет встречать вместе с Кацуки Бакуго. Утро в Токио началось с непривычного шума. Кацуки, который привык просыпаться в 5 утра от звука будильника или спецсвязи, сегодня проснулся от того, что по его кровати «прошел» небольшой ледяной шторм. Ребел, явно находясь в хорошем расположении духа, решила украсить изголовье кровати причудливыми снежинками, которые при малейшем прикосновении к ним вспыхивали маленькими оранжевыми искрами. Шото лежал рядом, наблюдая за этим зрелищем с легкой улыбкой. Он чувствовал себя невероятно легким. Впервые за годы ему не нужно было прислушиваться к шорохам за дверью, чтобы понять, не выследили ли их. — Она явно в тебя пошла, — пробормотал Кацуки, сгребая в охапку и Шото, и пытающуюся дотянуться до него Ребел. — Такая же упрямая и вечно создает бардак вокруг себя. — Бардак создаешь ты, — парировал Шото, смеясь, когда Ребел попыталась заплести его длинные волосы в некое подобие «взрывной» прически. Но как только они вышли из дома, мир напомнил о себе. Кацуки не успел даже завести машину, как их окружили — не враги, но репортеры и папарацци. Новость о том, что герой №1 вернулся с «засекреченного задания» в компании загадочного человека и ребенка, разошлась со скоростью света. Кацуки вышел из машины, его лицо мгновенно превратилось в маску холодного раздражения. Он закрыл собой Шото и Ребел, его плечи напряглись, а вокруг ладоней начали лениво потрескивать искры. — Убирайтесь, — процедил он, и в этом голосе была такая сила, что толпа репортеров невольно отступила на шаг. — Если хоть одна камера направится в сторону моей семьи, я лично прослежу за тем, чтобы у вас больше не было возможности снимать что-либо до конца вашей карьеры. — Бакуго-сан! — крикнул кто-то из толпы. — Это правда, что это ваш сын? Или это тот самый герой, который пропал четыре года назад? Кацуки не ответил. Он просто подхватил Ребел, взял Шото за руку и, прокладывая путь своим присутствием, буквально «продавил» толпу. Никто не решился преградить им путь — аура номера один была слишком подавляющей. Уже в машине Шото выдохнул, глядя на то, как Кацуки, только что бывший стальной стеной, осторожно поправляет куртку на Ребел, чтобы та не замерзла от кондиционера. — Ты был… убедителен, — тихо сказал Шото. — Я сказал правду, — ответил Кацуки, глядя на дорогу. — Пусть поговорят пару дней. Комиссия уже пытается до меня дозвониться, но я выключил телефон. Сегодня мы идем в парк, как нормальные люди. Без интервью, без геройских дел. И они пошли. В парке, где обычно гуляли семьи, герой номер один в простых джинсах и толстовке выглядел почти обычным. Ребел была в восторге: она впервые видела столько детей сразу. Но стоило ей заиграться и нечаянно выпустить искру, которая подпалила качели, как вокруг воцарилась тишина. Шото напрягся, готовый к тому, что сейчас начнутся расспросы или, хуже того, обвинения. Но Кацуки просто подошел, положил руку на конструкцию и, чуть сжав пальцы, аккуратно затушил огонь, превратив обугленное дерево в ровный, чистый срез. — Упс, — сказал Кацуки, глядя на перепуганных родителей. — Извините. Побочный эффект причуды. Люди переглянулись. В их глазах не было злости — только легкое недоумение, быстро сменившееся благоговением перед тем, что они видят своего кумира в такой… человечной роли. Кто-то робко улыбнулся, кто-то зашептался, но никто не подошел. Шото сел на скамейку рядом с Кацуки, наблюдая за Ребел. — Они не боятся, — заметил он. — Они боятся не нас, — ответил Кацуки, приобнимая его за плечи и позволяя себе наконец расслабиться. — Они боятся того, что мы можем быть счастливы, несмотря на всё дерьмо, через которое прошли. Но теперь это не их дело. Это только наше. Шото положил голову ему на плечо. Впервые в жизни он не чувствовал, что должен соответствовать ожиданиям. Он просто был отцом, партнером и человеком, который наконец-то перестал бежать. — Знаешь, — прошептал он, — я думаю, что Ребел будет отличным героем. Если захочет. Кацуки рассмеялся — искренне, без тени привычной ярости. — Если захочет — я сам натренирую её так, что она разнесет любую комиссию в щепки. Но до тех пор… просто пусть будет ребенком. Они сидели в парке до самого вечера, наблюдая за закатом, и мир вокруг них, казалось, перестал требовать ответов. Они были просто семьей, и этого было более чем достаточно. Вечер того дня застал их в тишине домашнего уюта, который они все еще учились принимать как данность. Кацуки сидел в кресле, рассматривая планшет с отключенными уведомлениями, а Шото укладывал Ребел в её новой комнате. Когда он вернулся в гостиную, Кацуки поднял голову. В его глазах читалась та же самая смесь решимости и мягкости, которая проявилась в нем с момента их воссоединения. — Комиссия прислала официальный запрос, — нарушил молчание Бакуго, отложив планшет в сторону. — Хотят «брифинг» по поводу моего отсутствия и статуса моей... семьи. Шото замер, его рука непроизвольно легла на дверной косяк. Внутри снова всколыхнулся старый, въевшийся в подкорку страх перед авторитетами. — И что ты ответил? Кацуки усмехнулся — это была хищная, уверенная ухмылка. — Я ответил, что герой №1 находится в отпуске по семейным обстоятельствам, и любые попытки нарушить мой покой будут расценены как вмешательство в деятельность высшего уровня безопасности. Я стер все данные об их аналитике по Канберре. Для них тот «взрывной иней» был просто аномальным выбросом энергии, который они не смогли классифицировать. Дело закрыто за недостатком улик. Шото подошел ближе, чувствуя, как с плеч падает последний камень. — Ты просто... закрыл это? Как будто ничего не было? — Для них — да. Для нас — это начало, — Кацуки встал и подошел к Шото, сокращая расстояние до минимума. Он положил ладони ему на плечи, слегка сжимая их. — Шото, я больше не буду играть по их правилам. Я стал №1 не для того, чтобы быть марионеткой системы, а для того, чтобы иметь силу диктовать свои условия. И моё главное условие — чтобы вы с Ребел были в безопасности. Шото посмотрел ему в глаза, пытаясь найти в них хотя бы тень сомнения, но нашел только абсолютную, непоколебимую преданность. — Она завтра проснется и снова захочет с тобой играть, — тихо сказал Шото, его голос слегка дрогнул от нахлынувших чувств. — Ты не представляешь, как она ждала... кого-то вроде тебя. Кацуки хмыкнул, но в его взгляде промелькнуло что-то теплое, почти уязвимое. — Она просто узнала своих. Не забывай, в ней течет и моя кровь. Она такая же упертая, как мы оба. Он наклонился, оставляя на губах Шото короткий, почти небрежный, но бесконечно нежный поцелуй. — Знаешь, — добавил Кацуки, отстраняясь ровно настолько, чтобы их лбы соприкасались, — я всё думаю о том, что сказал старик в ту ночь у больницы. Он был прав насчет одного. Эта сила, эта «Искра»... она действительно выбирает. И она выбрала нас. Шото улыбнулся, закрывая глаза. — Она выбрала нас, чтобы мы наконец научились не просто выживать, а жить. Они стояли в полумраке гостиной, окутанные тишиной, которая больше не была пугающей. За окном шумел ночной Токио, город, полный неоновых огней и чужих судеб, но здесь, внутри, была их собственная, маленькая вселенная. — Идем, — Кацуки подтолкнул его к спальне, его рука по-хозяйски легла на талию Шото. — Завтра мы официально зарегистрируем нашу новую жизнь. Никаких «подозреваемых», никаких «беглецов». Только мы. Шото позволил ему увлечь себя в темноту спальни, зная, что когда он проснется утром, солнце будет светить не потому, что так положено по графику, а потому, что сегодня — первый день их настоящей, честной жизни. И впервые за долгие годы он не хотел, чтобы этот сон заканчивался. Пока Кацуки и Шото выстраивали свой маленький оазис тишины, в высоких кабинетах Комиссии по безопасности героев и в резиденции Старателя назревал шторм. Энджи Тодороки — ныне бывший герой №1, человек, чья жизнь была выжжена амбициями и раскаянием — сидел в своем кабинете, изучая отчеты. Его глаза, обычно пылающие яростью или решимостью, теперь выглядели потухшими. Когда до него дошли слухи о возвращении Шото, он не бросился на поиски. Он знал, что его вмешательство только всё испортит. Но Комиссия… Комиссия не обладала таким тактом. Президент Комиссии, женщина с ледяным взглядом, наблюдала за тем, как на экране монитора мелькали кадры из токийского парка: Бакуго, смеющийся над чем-то, что сказала Ребел; Шото, выглядящий спокойным, как никогда прежде. — Он вернулся, — сухо произнесла она, обращаясь к помощнику. — И он не один. Бакуго превратил нашу проблему в свою личную собственность. Это неприемлемо. — Бакуго — герой номер один, — робко напомнил помощник. — Его рейтинг одобрения зашкаливает. Если мы попытаемся отобрать у него «имущество», общественность разнесет нас в клочья. — Мне плевать на рейтинги, — отрезала она. — Тодороки Шото — это носитель генома, который мы должны были изучить. А ребенок… этот «взрывной иней» — это потенциально самая опасная причуда века. Мы не можем позволить, чтобы такое оружие росло без присмотра. Тем временем в резиденции Старателя раздался звонок. Энджи поднял трубку, зная, кто на другом конце. — Энджи, — голос Президента Комиссии был обманчиво мягким. — Я думаю, тебе стоит напомнить своему сыну о его долге перед обществом. Он всё еще официально числится в списке «пропавших без вести» после событий в Канберре. Мы можем либо закрыть дело, либо… вернуть его под надзор. Старатель медленно сжал трубку так, что пластик хрустнул. — Он не вернется в ваш проект, — прорычал Энджи. Его голос был низким, полным подавленного гнева. — Он больше не принадлежит ни мне, ни вам. Если вы хоть пальцем тронете его или… ту девочку… я лично прослежу, чтобы от вашей Комиссии не осталось даже пепла. — Ты угрожаешь своим работодателям, Тодороки? — в голосе женщины проскользнул холод. — Я угрожаю тем, кто посягнет на моего сына, — отрезал Энджи и повесил трубку. Он подошел к окну. Он знал, что делает. Он понимал, что Комиссия не отступит. Они видели в Шото и Ребел не людей, а активы. Но он также знал кое-что еще: Кацуки Бакуго. Человек, который не подчинялся никому. В ту же ночь в дом Кацуки пришло странное сообщение — зашифрованный файл от Старателя. Там не было угроз или просьб. Только старый, едва читаемый документ об их экспериментах по «стабилизации причуд» и короткая приписка: «Они идут за вами. Спрячьте её глубже. Не доверяйте документам». Кацуки читал это, стоя на кухне в три часа ночи. Его лицо было бледным от ярости, но глаза горели холодной, расчетливой решимостью. Он знал: Комиссия не пойдет в лобовую атаку, они будут действовать через закон, через опеку, через давление. Шото вышел из спальни, заметив свет на кухне. Он увидел напряженную спину Кацуки и прочитал послание на экране. — Старатель? — тихо спросил он. — Да, — Кацуки обернулся. Его пальцы искрились, выдавая крайнюю степень возбуждения. — Он предупредил нас. Они готовят почву для изъятия Ребел под предлогом «неспособности родителей контролировать аномальную причуду». Шото подошел к нему, глядя в экран. Страх, который начал покидать его, вернулся, но теперь он был иным. Это был не страх беглеца. Это был страх родителя, готового на всё. — Что мы будем делать? — спросил Шото. Кацуки улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка человека, который только что нашел достойного противника. — Мы не будем бежать, Шото. В этот раз мы сами нанесем удар. Если они хотят видеть в нас угрозу — они её получат. Завтра я созову пресс-конференцию. Я объявлю о создании собственного Фонда защиты семей героев. Мы сделаем их историю публичной. Если весь мир будет знать, кто они такие, Комиссия не сможет просто забрать их из нашего дома. Он взял Шото за руку. — Мы превратим нашу семью в символ, который они не посмеют тронуть. Ты со мной? Шото прижался к нему, чувствуя, как внутри него закипает ответный огонь. — Всегда. Они понимали, что спокойная жизнь закончилась, даже не начавшись. Но теперь, когда они выступали единым фронтом, Комиссия совершила главную ошибку: они недооценили силу того, что рождается, когда лучший герой мира объединяется с тем, кого он поклялся защищать. Пресс-конференция, созванная Бакуго, стала самым масштабным медийным событием десятилетия. Кацуки не стал скрываться в тени — он вышел на трибуну перед зданием Ассоциации Героев, окруженный десятками камер. Шото стоял чуть позади, в тени, держа на руках Ребел. Она была одета в простую одежду, её волосы, цвета утреннего солнца, ярко сияли в свете софитов. Кацуки не стал читать заранее заготовленный текст. Он просто смотрел прямо в объективы. — Последние четыре года, — начал он, и его голос звучал пугающе спокойно, — я тратил на поиски правды. И я её нашел. Я нашел своего партнера и свою дочь. По залу пронесся гул. Кацуки не дал журналистам задать ни вопроса. — Комиссия по безопасности героев годами манипулировала информацией, называя мою семью «аномалией» и «проектом». Сегодня я объявляю о создании частного независимого фонда, который будет защищать права героев и их семей от любого вмешательства со стороны государственных структур. Если Комиссия считает, что имеет право распоряжаться жизнями детей, то они ошиблись дверью. Отныне любой шаг в мою сторону, в сторону Тодороки Шото или нашей дочери будет расцениваться как покушение на героя №1. В толпе журналистов возникло замешательство. Представитель Комиссии, стоявший в первом ряду, побледнел. Он пытался что-то сказать, но Кацуки даже не удостоил его взглядом. — И последнее, — добавил Кацуки, делая шаг вперед. — Старатель передал мне все доказательства ваших «экспериментов». Все документы, все отчеты о том, как вы пытались превратить наших детей в оружие. Если хоть один из вас попытается подойти к моему дому, эти документы окажутся в открытом доступе на каждом сервере мира через секунду. Мы не просим разрешения жить своей жизнью. Мы её берем. В этот момент Шото вышел вперед, встал рядом с Кацуки и положил руку ему на плечо. Кацуки накрыл её своей, и этот жест — публичное признание — поставил точку в любых спекуляциях. Ребел в руках Шото вдруг посмотрела прямо в камеру и, словно чувствуя момент, выпустила в воздух маленькую, светящуюся снежинку, которая рассыпалась мириадами крошечных искр. Это был вызов. Когда они покинули трибуну, мир вокруг изменился. Комиссия оказалась в тупике: нападать на Бакуго после такого заявления значило совершить политическое самоубийство. Вернувшись в особняк, они заперли двери. В доме стояла тишина, но теперь она была пропитана чувством победы. — Ты это сделал, — Шото сбросил куртку и посмотрел на Кацуки. Тот выглядел так, будто только что выиграл самую тяжелую битву в своей жизни. — Я просто сказал правду, — Бакуго подошел к нему и, не дожидаясь ни секунды, втянул его в поцелуй. Он был жестким, собственническим, но в нем читалось бесконечное облегчение. Ребел, до этого спокойно сидевшая на ковре, вдруг подбежала к ним и, ухватившись за ноги родителей, звонко рассмеялась. — Па! Па! — она тянула их в разные стороны, требуя внимания, совершенно не осознавая, что только что стала самым защищенным ребенком в мире. Кацуки подхватил её на руки, прижимая к себе, и посмотрел на Шото. В этот момент он выглядел по-настоящему счастливым — не героем из комиксов, не номером один в рейтингах, а мужчиной, который наконец-то защитил то, что было ему дороже жизни. — Ну что, — Кацуки усмехнулся, глядя на Шото. — Теперь, когда вся планета знает, что мы — семья, может, займемся тем, на что у нас не было времени последние четыре года? Например, просто поужинаем без страха, что в дверь постучат? Шото рассмеялся, чувствуя, как последние остатки тревоги испаряются. — Пожалуй, это лучший план, который ты когда-либо предлагал. Они пошли на кухню, и впервые за долгое время это место не напоминало бункер. Это был дом. Их дом. Где каждый взрыв Ребел воспринимался не как угроза, а как смешная случайность, а каждый взгляд Кацуки — не как приказ, а как признание в любви, которое он наконец-то научился произносить без слов. На кухне царил хаос, который для них троих был самым прекрасным видом порядка. Кацуки, который привык к идеальной дисциплине, сегодня позволил себе расслабиться: он стоял у плиты, пытаясь приготовить что-то простое, но в то же время домашнее, пока Ребел крутилась у его ног, то и дело заставляя искриться ручки кухонных шкафов. Шото стоял рядом, помогая нарезать овощи. Его движения были плавными, почти медитативными. Он то и дело ловил на себе взгляд Кацуки — не тот острый, изучающий взгляд, которым тот смотрел на врагов, а долгий, тяжелый, полный какой-то почти болезненной нежности. — Перестань так смотреть, — с легкой улыбкой сказал Шото, хотя внутри него разливалось тепло. — А как мне смотреть? — хмыкнул Кацуки, ловко подбрасывая ингредиенты на сковороде, отчего воздух наполнился ароматом специй. — Я четыре года пялился только на экран тепловизора или на пустую стену в казарме. Теперь, когда ты здесь, в двух шагах от меня, я просто проверяю, не исчезнешь ли ты, если я моргну. Шото отложил нож, подошел к нему со спины и положил руки на его напряженные плечи, чувствуя под тонкой тканью футболки мощные мышцы, которые всегда были на пределе. — Я здесь, — тихо ответил он. — Я никуда не денусь. Ребел, решив, что папы слишком долго разговаривают и недостаточно быстро готовят, вдруг поднялась на цыпочки и вытянула руки к сковородке. Её маленькие ладошки засветились мягким, голубоватым светом, и вдруг овощи на сковороде покрылись тончайшим, филигранным слоем инея, который тут же превратился в пар под жаром причуды Кацуки. — Ого! — Кацуки искренне рассмеялся, отступая на шаг. — Ты что творишь, мелкая? Хочешь устроить нам ужин «с огоньком и инеем»? Ребел довольно захихикала, прижимаясь к его ноге. Они сели ужинать прямо здесь, на кухне, не переходя в помпезную столовую. Еда была самой простой — какой-то азиатский микс, который Кацуки импровизировал на ходу, но для Шото этот ужин казался изысканным пиром. Они ели, переговариваясь о мелочах: о том, какие игрушки завтра купит Ребел, о том, что нужно сменить шторы, о том, как странно было видеть Мидорию в их доме. Кацуки не выпускал руку Шото даже под столом. Это было их маленькое тайное общение: пальцы переплетены, крепкая хватка, подтверждающая, что оба они здесь, в реальности. — Знаешь, — Шото отпил чаю, глядя на то, как Ребел пытается накормить своей игрушкой собаку, которой у них не было (она «кормила» воображаемого друга), — я ведь даже не мечтал о таком вечере. В Канберре, когда я смотрел на закат, я думал, что цена моего «счастья» — это вечное одиночество. Кацуки доел, поставил тарелку и развернул стул так, чтобы полностью видеть Шото. Он выглядел серьезным, почти торжественным. — Ты заплатил свою цену, Шото. Ты отдал четыре года своей жизни ради того, чтобы сберечь нас. Теперь моя очередь платить. Я буду делать это каждый день до конца жизни, просто чтобы видеть, как ты не оглядываешься назад. Он протянул руку и стер с уголка губ Шото крошку. Движение было таким интимным, таким домашним, что Шото почувствовал, как к горлу подступает ком. Это не была «героическая» сцена. Это был обычный вечер обычной семьи, которая прошла через невозможное, чтобы просто поужинать вместе. Ребел, уставшая от игр, вдруг подошла к ним и привалилась к коленям Кацуки, закрывая глаза. Он подхватил её, не перерывая зрительного контакта с Шото, и прижал к себе. — Она спит, — шепотом сказал Шото. — Скоро и мы будем, — Кацуки поднялся, удерживая девочку на руках. — И сегодня я не буду заводить будильник. Завтрашний день может подождать. Мир может подождать. Но мы — нет. Шото встал следом за ним. В этот момент он осознал, что ужин — это не просто еда. Это был ритуал возвращения. Они вернулись к жизни, они вернулись к себе, и они вернулись друг к другу. В ту ночь в их доме впервые за долгое время было тихо не потому, что они прятались, а потому, что им больше не нужно было защищаться от мира. Они наконец-то были дома. Кацуки бережно уложил Ребел в кроватку в её комнате, поправил одеяло и на мгновение задержал руку на её плече, чувствуя, как внутри него пульсирует невообразимая для него самого нежность. Когда он вышел и прикрыл дверь, Шото уже ждал его в коридоре, прислонившись к стене. В неярком свете ночника его глаза казались бесконечно глубокими. В воздухе между ними висела особая, наэлектризованная тишина. Это было не то напряжение, которое возникает перед боем, а глубокое, тягучее чувство сопричастности, от которого перехватывало дыхание. Кацуки подошел к нему, не сводя глаз с лица Шото. Он не сказал ни слова, лишь протянул руку, проводя кончиками пальцев по линии его челюсти, опускаясь к шее. Шото вздрогнул, закрыв глаза, и подался навстречу этому прикосновению, словно оно было единственным, что удерживало его в реальности. Их поцелуй начался медленно, почти осторожно, будто они заново учились чувствовать вкус друг друга после бесконечно долгой разлуки. Но уже через секунду эта осторожность испарилась, сметенная нахлынувшей волной голода — физического, эмоционального, накопившегося за годы вынужденного молчания. Кацуки прижал Шото к себе так сильно, что казалось, он хочет вплавить его в свою кожу, стереть все шрамы и все километры, которые когда-то разделяли их. В этом поцелуе не было места словам — они были больше не нужны. В нем были вопросы, на которые ответы давались движением рук, тяжелым дыханием и тем, как отчаянно они вцеплялись друг в друга. Шото почувствовал, как его пальцы путаются в волосах Кацуки, притягивая его ближе, желая исчезнуть в этой близости, раствориться в человеке, который был для него всем. Кацуки подхватил его на руки, не разрывая поцелуя. Шото инстинктивно обхватил его ногами за талию, чувствуя, как его сердцебиение синхронизируется с ритмом сердца Бакуго — быстрым, мощным, бьющимся только для него одного. Они вошли в спальню, где остатки дневного света едва пробивались сквозь шторы, оставляя длинные тени на полу. Когда Кацуки опустил его на кровать, комната наполнилась звуками, которые больше не предназначались для посторонних ушей. Шото чувствовал тепло каждой мышцы тела Кацуки, его горячее дыхание на своей коже, его руки, которые были грубыми и одновременно невероятно бережными, словно он до сих пор не мог до конца поверить, что Шото здесь, в его власти, в его доме, в его жизни. Это было больше, чем просто физическая близость — это было окончательное снятие всех барьеров. В темноте спальни каждое прикосновение становилось клятвой, каждое сбивчивое дыхание — признанием. Здесь не было героев, не было «номера один», не было давления Комиссии или тени Старателя. Были только двое людей, которые спустя годы боли и скитаний наконец-то нашли свой единственный, настоящий приют. Мир за окном продолжал вращаться, город продолжал шуметь, но здесь, в этом полумраке, время словно замерло, оставляя место только для их общего ритма, для тихих стонов, утопающих в подушках, и для осознания, что завтрашнее утро — первое за долгие годы — они встретят вместе, проснувшись в одной постели. Утренний свет пробивался сквозь плотные шторы, оставляя на постели золотистые полосы. В комнате пахло спокойствием и чем-то неуловимо домашним — смесью пороха, кедра и легкого цветочного аромата, который всегда сопровождал Шото. Кацуки проснулся первым. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на спящего Шото. Его лицо, лишенное привычной боевой маски, выглядело почти беззащитным. Кацуки не двигался, боясь разрушить этот момент. Он всё еще не мог до конца поверить, что этот человек не исчезнет, как только взойдет солнце. Шото пошевелился, издал невнятный звук и, жмурясь от света, приоткрыл глаза. Встретившись взглядом с Кацуки, он на секунду замер, а затем уголки его губ тронула мягкая, сонная улыбка. — Который час? — хрипло спросил он, потирая глаза. — Достаточно поздно для всех, кроме нас, — ответил Кацуки, наклоняясь, чтобы легко коснуться губами его лба. — Ребел, кажется, занята своими «исследованиями» в гостиной. Пока тихо. Шото попытался сесть, но тут же охнул, хватаясь за край кровати. Его тело отозвалось ноющей, непривычной тяжестью, напоминая о каждой минуте минувшей ночи. Когда он, наконец, опустил ноги на пол и попытался встать, его походка оказалась предательски неуверенной. Колени слегка подогнулись, и он был вынужден опереться о комод, чтобы не потерять равновесие. Кацуки оказался рядом мгновенно. Он подхватил его под локти, придерживая с такой бережностью, будто Шото был сделан из хрупкого фарфора. — Эй, — Кацуки притянул его к себе, позволяя Шото перенести на него часть веса. — Ты как? Шото привалился к широкой груди Кацуки, чувствуя, как его ноги всё еще мелко дрожат. Он был немного смущен, но эта неловкость была такой… настоящей, такой земной, что он не смог удержаться от тихого смешка. — Просто… переоценил свои возможности после четырех лет «диеты», — пробормотал Шото, чувствуя, как лицо заливает румянец. — Я забыл, насколько… интенсивным ты можешь быть. Кацуки издал короткий, довольный смешок, который вибрировал у него в груди. Он не отпускал Шото, помогая ему сделать шаг, затем другой, направляясь в сторону ванной. — Я говорил тебе, что больше не буду играть в игры, — прошептал Кацуки ему на ухо, прикусив мочку. — Ты привыкнешь. Мы будем привыкать к этому каждый день. Шото опирался на него, чувствуя под руками горячие, сильные мышцы. В этой поддержке не было ни намека на доминирование, только простая, надежная опора. Когда они добрались до ванной, Шото задержался у зеркала, глядя на свое отражение — на след на шее, на растрепанные волосы и на то, как Кацуки, стоявший за его спиной, смотрел на него с таким собственническим удовлетворением, что любые сомнения в том, правильно ли они поступили, окончательно исчезли. — Иди в душ, — скомандовал Кацуки, хотя в его голосе слышалась забота. — Я приготовлю кофе. И, может быть, сегодня мы наконец-то просто посидим на веранде. Без планов, без прессы и без того, чтобы постоянно проверять периметр. Шото кивнул, все еще чувствуя легкую слабость в ногах, но теперь она казалась ему лучшим напоминанием о том, что всё случившееся — не сон. Он смотрел, как Кацуки выходит из ванной, и думал о том, что эта неуверенная походка — самый маленький из всех долгов, что ему пришлось заплатить за свое счастье. Завтрак на веранде был именно таким, как обещал Кацуки — медленным, пропитанным ароматом свежемолотого кофе и утренней прохладой. Ребел сидела на ковре у их ног, увлеченно превращая сухие листья в маленькие ледяные скульптуры. Шото, всё еще ощущая приятную ломоту в мышцах, устроился в плетеном кресле, завернувшись в теплый плед. Мир казался тихим, пока этот покой не был нарушен тяжелым, уверенным гулом мотора дорогого автомобиля, притормозившего у ворот. Кацуки мгновенно напрягся. Его глаза сузились, рука инстинктивно легла на край стола, где всегда лежал коммуникатор. Шото тоже выпрямился, почувствовав, как внутри все сжалось. Но когда фигура, вышедшая из машины, показалась из-за поворота садовой дорожки, оба замерли. Это был Энджи Тодороки. Он пришел без костюма героя, без свиты, без пафоса, который всегда окружал его раньше. На нем было простое темное пальто, а лицо — то самое лицо с выжженными шрамами — выглядело усталым, почти дряхлым. — Он идет один, — тихо сказал Кацуки, его голос был готов сорваться на рык. — Если он здесь ради того, чтобы снова читать нотации... — Подожди, — Шото поднялся. Его походка была все еще не слишком твердой, поэтому он задержался, опираясь рукой о спинку кресла. Старатель остановился у подножия веранды. Он не поднимался, словно ожидая разрешения. Его взгляд, пронзительный и тяжелый, переметнулся с Кацуки на Шото, а затем на Ребел, которая замерла, с любопытством разглядывая странного «большого человека» с огненными волосами. — Я не пришел драться, — голос Энджи звучал хрипло, непривычно тихо для человека, который привык кричать команды. — И я не пришел требовать возвращения к «геройским обязанностям». Кацуки скептически выгнул бровь, не расслабляясь ни на секунду. — Тогда зачем ты здесь, Тодороки? Мы ясно дали понять: твое время учить нас жить закончилось. Энджи посмотрел на свои ладони, которые когда-то излучали нестерпимый жар, а теперь просто лежали на ткани пальто. — Комиссия готовит документы. Они не остановятся после пресс-конференции. Они считают, что если смогут признать меня «недееспособным» как опекуна, они смогут через суд надавить на тебя, Шото. Они готовят атаку через юридические лазейки. Шото сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри него вспыхивает холодная решимость. — Почему ты нам помогаешь? Энджи поднял взгляд на сына. В его глазах, на мгновение, отразилось что-то, что Шото не видел десятилетиями — простая человеческая скорбь. — Потому что я был слишком занят тем, чтобы сделать из тебя идеальный инструмент, и пропустил всё остальное. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. И я не хочу, чтобы она, — он кивнул на Ребел, — стала тем, кем стал ты. Ребел внезапно встала, подошла к самому краю веранды и протянула руку. Энджи вздрогнул, невольно отступив. Девочка, не зная страха, коснулась его пальто. В месте её прикосновения ткань мгновенно покрылась изморозью, но она тут же рассыпалась искрами. — Дедушка? — спросила она чисто и звонко. Энджи замер. Его челюсть сжалась. Он смотрел на нее так, будто она была самым сложным уравнением в его жизни. — Уходи, — тихо, но твердо произнес Шото. — Мы сами разберемся с Комиссией. Но спасибо за предупреждение. Энджи медленно кивнул, словно принимая свое поражение — или, возможно, свое прощение. Он развернулся, не сказав больше ни слова, и направился к машине. Кацуки подошел к Шото, обнимая его за плечи, чувствуя, как тот дрожит. — Юридические лазейки, значит? — Кацуки оскалился. — Ну что ж. Если они хотят войны в судах, они её получат. У меня есть связи, и у меня есть деньги. А главное — у нас есть то, чего нет у них: причина бороться. Шото посмотрел на Ребел, которая снова вернулась к своим играм, и потом на Кацуки. — Мы справимся? — Мы уже справились, — ответил Кацуки, крепко целуя его в макушку. — Самое страшное осталось позади. Теперь мы просто будем жить, назло им всем. После того как машина Энджи скрылась за поворотом, наступила тишина, которая казалась ещё более густой, чем прежде. Кацуки не убирал руки с плеча Шото, словно проверяя, не рассыпался ли тот от слов отца. — Он выглядел… почти как человек, — заметил Шото, глядя на пустую дорогу. — Четыре года назад я бы не поверил, что увижу его таким. — Он просто понял, что потерял всё, — отрезал Кацуки, хотя в его голосе уже не было былой ярости. — Он проиграл. И теперь он пытается выкупить остатки своей совести ценой «помощи» нам. Не ведись на это, Шото. Его раскаяние не отменяет того, что он с тобой сделал. Но его предупреждение… — Кацуки нахмурился, — оно дает нам фору. Он развернулся и направился в дом, не отпуская руки Шото. — Если Комиссия хочет юридической войны, я найду лучших адвокатов в стране. Я куплю их всех, если потребуется. Я подниму такой шум в СМИ, что ни один судья не рискнет подписать даже повестку в наш адрес. Шото догнал его уже в гостиной. — Кацуки, нам не нужно покупать людей. Нам нужно показать им, что мы — нормальная семья. Энджи прав в одном: они будут бить по опеке. По тому, что мы якобы «опасны» для ребенка. Шото посмотрел на Ребел, которая, устав от игрушек, дремала на ковре, положив голову на мягкий пуфик. Её дыхание было ровным, а вокруг всё ещё летали крошечные, почти невидимые искорки — отголосок её спящей магии. — Мы должны доказать, что она счастлива, — продолжил Шото. — Не то, что она сильна, а то, что она обычный ребенок. Что она живет в любви, а не в лаборатории. Если мы станем «слишком обычными», Комиссии будет сложнее выставить нас монстрами. Кацуки посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло понимание. Он подошел к Шото, осторожно притянул его к себе и поцеловал в висок. — «Обычные», значит? — усмехнулся он. — Герой номер один, который взрывает всё, к чему прикасается, и ледяной принц, который сбежал на другой конец света… Мы худшие кандидаты на роль «обычной семьи». — Но мы — единственные, кто у неё есть, — твердо ответил Шото. — И мы никому её не отдадим. Даже если мне придется снова стать тем, от кого все будут бежать. Кацуки прижал его к себе так крепко, что Шото перехватило дыхание. — Ты не будешь никем, кроме того, кто ты есть. И я не позволю тебе снова «исчезать» в тени. Мы будем воевать открыто. В этот момент телефон Кацуки, который он оставил на столе, издал резкий вибрирующий звук. Он взглянул на экран — это был номер из Ассоциации Героев, но не от Комиссии. Это был Деку. Кацуки ответил, не сводя глаз с Шото. — Говори, Деку. — Каччан, — голос Изуку звучал быстро и напряженно. — У меня плохие новости. Комиссия выпустила запрос на «мониторинг» уровня угрозы Ребел. Они используют закон о чрезвычайных ситуациях. Они хотят прийти к вам с инспекцией через два дня. Под предлогом обеспечения «безопасности граждан». Кацуки сжал телефон так, что послышался хруст пластика. — Они хотят прийти сюда? В мой дом? — Да. И они привезут «экспертов» по причудам, — голос Мидории дрожал от ярости. — Каччан, они планируют просто изъять её в процессе «диагностики». Кацуки отключил связь и посмотрел на Шото. В его глазах больше не было ни капли сомнения, только холодная, выверенная сталь. — У нас есть 48 часов, — сказал он, его голос был тихим, но в нем слышался приговор. — Шото, готовься. Мы собираемся устроить этим «экспертам» такой прием, что они до конца жизни будут обходить наш дом за километр. И на этот раз мы не будем просто защищаться. Мы покажем им, почему меня называют номером один. Шото кивнул, его рука инстинктивно легла на руку Кацуки. Они были готовы. И если Комиссия хотела увидеть угрозу, она её получила. Следующие сорок восемь часов в особняке Бакуго напоминали подготовку к осаде, но осаде особого рода. Кацуки не метался по дому — он действовал с пугающей, выверенной эффективностью. Он не стал укреплять стены или устанавливать датчики движения. Вместо этого он совершил серию звонков, которые заставили нервничать руководство Ассоциации Героев по всей стране. Он связался с самыми авторитетными юристами и, что важнее, с ведущими медиа-платформами. Шото в это время занимался «созданием образа». Он вычистил дом, превратив его из холодного жилья героя в место, где живет ребенок. Он расставил по полкам книги, купил десяток безобидных, ярких игрушек, разложил детские рисунки Ребел на видных местах. Это был психологический маневр: попробуйте отнять ребенка у родителей, которые выглядят более нормальными, чем вы сами. — Деку будет с нами, — сказал Кацуки, когда они вдвоем допивали вечерний чай за день до «визита». — Он и Урарака. Они будут официальными свидетелями. Если эти «эксперты» попытаются применить силу или что-то подстроить, это станет публичным позором для Комиссии в прямом эфире. Шото сидел на диване, наблюдая, как Ребел играет с плюшевым медведем. Она была спокойна, словно чувствовала их решимость. — Ты уверен, что они не перейдут грань? — спросил Шото. — Они могут прислать людей, которым плевать на репутацию. Кацуки подошел к нему, опустился на корточки и взял его лицо в свои ладони. Его кожа была шершавой, теплой, а взгляд — таким глубоким, что Шото на мгновение забыл обо всем на свете. — Если они перейдут грань, они перестанут быть представителями власти, — тихо сказал Кацуки. — И станут просто нападающими. А я — герой номер один. Моя работа — нейтрализовать угрозу. В день «инспекции» небо над Токио затянуло тучами. Ровно в десять утра к воротам подъехали три черных автомобиля с эмблемами Комиссии. Кацуки не вышел встречать их у ворот. Он ждал их на пороге, распахнув входную дверь настежь. Он был в своей домашней одежде, совершенно расслабленный, с чашкой кофе в руке. Шото стоял рядом, держа Ребел за руку. Она выглядела безупречно — чистое платье, заплетенные волосы, спокойный взгляд. Из машин вышли пятеро: двое в строгих костюмах, один, судя по всему, глава юридического отдела, и двое «экспертов» в белых халатах, которые несли с собой кейсы с оборудованием для сканирования причуд. — Бакуго Кацуки, — холодным тоном произнес главный инспектор, даже не пытаясь скрыть презрение. — У нас ордер на проведение обязательной проверки состояния причуды несовершеннолетней. Прошу отойти в сторону. Кацуки сделал глоток кофе, медленно, с демонстративным удовольствием. — Ордер? — он усмехнулся, и эта ухмылка была острее любого клинка. — Интересный документ. Только вот у меня в руках документ другого рода. Он указал на подъехавший микроавтобус с логотипами главного новостного канала страны. Оттуда высыпала съемочная группа. — Это прямая трансляция, — Кацуки шагнул вперед, сокращая дистанцию до инспектора. — Все ваши действия, каждое слово, каждый прибор, который вы попытаетесь активировать, увидят миллионы. Добро пожаловать в мой дом. Но предупреждаю: если вы хоть на дюйм нарушите права моей семьи, я подам на каждого из вас в суд лично. А теперь… заходите. Покажите нам, какие вы «эксперты». Инспектор застыл. Он явно рассчитывал на закрытую, тихую операцию по изъятию, а не на медийный скандал под прицелами камер. Шото стоял неподвижно, чувствуя, как его сердце бьется ровно. Он видел, как дрогнули руки у «эксперта» с кейсом. План Кацуки работал: они загнали систему в ловушку её собственной публичности. — Ну что же вы? — мягко спросил Шото, глядя прямо в глаза инспектору. — Мы вас слушаем. В этот момент стало ясно: это не просто проверка. Это была первая открытая схватка, в которой у Комиссии не было шансов на победу, не потеряв лица. И Кацуки, усмехнувшись, снова прижался плечом к плечу Шото, готовый уничтожить любого, кто посмеет разрушить их покой. Инспектор сжал челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он явно не был готов к тому, что Бакуго превратит их визит в реалити-шоу. Сделав шаг внутрь, он попытался сохранить остатки авторитета. — Вы препятствуете исполнению служебных обязанностей, Бакуго, — процедил он, стараясь не смотреть в объектив камеры, которая уже транслировала их лица на всю страну. — Я обеспечиваю прозрачность, — парировал Кацуки, не сдвинувшись с места. — У вас есть десять минут на «тест». Если вы причините ребенку хотя бы малейший дискомфорт, если ваши сканеры хотя бы пискнут не в том диапазоне — вы уходите. Без ребенка. И больше никогда не приближаетесь к этому дому. «Эксперты» в белых халатах, нервничая под прицелом камер, раскрыли свои кейсы. Один из них достал портативный анализатор — небольшой прибор, который должен был считывать энергетический фон причуды. Ребел, стоявшая между родителями, вдруг сделала шаг вперед. Она не выглядела напуганной. Напротив, в её глазах читалось детское любопытство. Она подошла к человеку с анализатором и протянула к нему ладошку. — Это жужжит? — спросила она звонко, так, что микрофоны журналистов уловили каждый звук. Эксперт вздрогнул, его рука дрогнула. Прибор выдал серию резких, неприятных сигналов. — Она... она нестабильна! — воскликнул он, глядя на экран, где показатели прыгали, как сумасшедшие. — Мы должны немедленно изолировать её для полной диагностики! Это угроза уровня «Альфа»! Шото, который до этого момента стоял спокойно, в мгновение ока оказался перед Ребел, закрывая её собой. В его глазах вспыхнул тот самый ледяной блеск, который заставлял врагов отступать еще во времена Юэй. — Она не угроза, — голос Шото был ледяным, как зимняя вьюга. — Она ребенок. А ваш прибор просто не рассчитан на то, чтобы понимать гармонию двух причуд. Вы называете это «нестабильностью», потому что не можете классифицировать то, что выходит за рамки вашей узкой системы. Кацуки подошел к эксперту вплотную. Он не использовал причуду, но само его присутствие заставило мужчину отшатнуться так, что тот едва не уронил кейс. — «Изолировать»? — Кацуки прорычал это прямо ему в лицо. — Вы хоть понимаете, как звучит это слово в эфире на всю страну? Вы пришли в дом героя номер один, чтобы украсть ребенка, основываясь на показаниях бракованной железки? Камера крупным планом запечатлела лицо эксперта — бледное, перекошенное от страха. Весь мир видел: Комиссия пришла не проверять безопасность, она пришла забирать добычу. Главный инспектор понял, что они проиграли. Полностью. Прямо сейчас, в реальном времени, их репутация летела в пропасть. — Сворачиваемся, — отрывисто бросил он, понимая, что любые дальнейшие действия лишь усугубят их положение. — Уходите, — спокойно сказал Кацуки, указывая на дверь. — И передайте своему руководству: если я увижу хоть одну машину Комиссии рядом с моим адресом, я не буду разбираться в ордерах. Я буду действовать как герой, который защищает свой дом. Когда за последним «экспертом» захлопнулась дверь, наступила тишина. Шото медленно выдохнул, чувствуя, как адреналин, наконец, отступает. Кацуки повернулся к журналистам, которые все еще стояли на пороге. — Спасибо за работу, — сказал он, закрывая дверь перед их носом. — А теперь — вон. Как только замок щелкнул, запирая дом, Шото опустился на колени перед Ребел и обнял её. Кацуки подошел к ним, присаживаясь рядом и обнимая их обоих, образуя кольцо, которое никто и никогда больше не сможет пробить. — Мы победили, — прошептал Шото, прижимаясь лбом к плечу Кацуки. — Мы только начали, — ответил Кацуки, глядя на закрытую дверь, за которой остался их старый мир, полный лжи и попыток контроля. — Но теперь они знают: мы не те, с кем можно играть. Ребел, ничего не понимая в политике взрослых, просто потянулась к ним, сжимая в своих маленьких ручках их пальцы. В ту минуту они были не героями, не «проектами», не «аномалиями». Они были просто семьей, которая отстояла свое право быть вместе. Вечер того дня не был похож ни на один другой. В доме, который ещё утром был ареной психологической дуэли, теперь царила странная, почти звенящая тишина. Новости гудели: интернет взорвался заголовками о «позоре Комиссии», о «герое, защитившем самое святое», и о том, что статус Бакуго как №1 теперь стал абсолютным — его поддерживали не просто как сильного бойца, а как человека с непоколебимыми моральными принципами. Кацуки сидел на крыльце, глядя на темнеющее небо. Его телефон без умолку вибрировал — звонили из Ассоциации, из министерства, даже старые наставники из Юэй пытались дозвониться, но он не отвечал ни на один вызов. Сейчас это не имело значения. Шото вышел следом, держа в руках две чашки горячего чая. Он осторожно опустился на ступеньку рядом, прислонившись плечом к плечу Кацуки. — Ты видел сводки? — спросил Шото, глядя на экран лежащего рядом планшета. — Люди требуют официального расследования деятельности Комиссии. Ты не просто отбился, Кацуки. Ты перевернул всю систему. — Система была гнилой с самого начала, — отозвался Кацуки, принимая чашку. — Они привыкли, что герои — это пешки. Они забыли, что пешка, дошедшая до конца доски, становится ферзем. Или, в моем случае, тем, кто ломает всю их игру. Он сделал глоток и повернулся к Шото. В его глазах, обычно полных огня, сейчас читалось спокойствие, которое он обрел, только став «отцом», а не «оружием». — Знаешь, чего я боялся больше всего? — признался он неожиданно тихо. — Не того, что они придут и попытаются нас разлучить. Я боялся, что если я начну эту войну публично, я втяну вас в дерьмо, от которого вы уже никогда не отмоетесь. Что Ребел вырастет, ненавидя меня за то, что её жизнь стала достоянием общественности. Шото мягко коснулся его руки, переплетая свои пальцы с его. — Она вырастет, зная, что за неё сражались, — ответил он уверенно. — И она вырастет, зная, что её отец — человек, который не прогибается под систему. Кацуки, ты не «втянул» нас. Ты дал нам будущее. Без твоего решения мы бы до сих пор сидели в страхе, ожидая, когда кто-то постучит в дверь. Ребел в этот момент выбежала из дома. Она не была напугана, напротив — она выглядела воодушевленной. В руках она держала старый карандаш и бумагу, которую выудила из ящика стола. Она уселась прямо между ними и, пыхтя от усердия, начала что-то рисовать. — Смотрите, — сказала она через минуту, протягивая лист. На рисунке были три фигуры, схематично нарисованные яркими мелками: две большие, одна поменьше, и между ними — множество маленьких, цветных искр. Сверху было кривое, но старательное: «Мы дома». Кацуки взял рисунок, долго смотрел на него, и в уголках его глаз, кажется, впервые за много лет проступило что-то похожее на влагу. Он аккуратно сложил листок и убрал его в карман своей толстовки, поближе к сердцу. — Мы дома, — повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. Вдали, за воротами, продолжали мелькать огни редких машин, а где-то в городе всё ещё шумели журналисты, обсуждая «революцию Бакуго». Но здесь, на узкой деревянной ступеньке, под присмотром старых звезд, мир наконец-то сжался до размеров одной семьи. Кацуки обнял Шото за талию, притянув его ближе, и они оба посмотрели, как Ребел, наигравшись, начинает зевать, приваливаясь к ним обоим. Завтрашний день снова будет приносить вызовы, им придется достраивать эту жизнь по кирпичику, но впервые с момента той встречи в Канберре они не строили планы на бегство. Они планировали жизнь. — Никаких больше побегов, — прошептал Кацуки, зарываясь носом в волосы Шото. — Никаких, — ответил тот, закрывая глаза и впервые за годы чувствуя, что может позволить себе просто уснуть. Так закончилась их самая длинная ночь — ночь, в которую они перестали быть героями из новостных заголовков и стали просто собой. Утро принесло не тишину, а настоящий медийный шторм. То, что началось как триумфальная победа Бакуго, быстро превратилось в общенациональный кризис. Социальные сети и аналитические программы разделились на два непримиримых лагеря. Часть населения боготворила Кацуки за смелость, но другая — ведомая страхом, который годами подогревался Комиссией — начала задавать неудобные вопросы. «Имеет ли право герой номер один, обладающий мощнейшей разрушительной силой, воспитывать ребенка с потенциально неконтролируемой причудой вне государственного контроля?» — гласил заголовок в одной из самых влиятельных газет. Вскоре дискуссия переросла в нечто гораздо более опасное. Анонимные «сливы» начали появляться на форумах, которые ранее считались закрытыми. Кто-то, обладающий доступом к самым глубоким архивам Комиссии, начал публиковать так называемые «Протоколы Пешек». Это были документы, описывающие программы по «селективному воспитанию» одаренных детей. Там черным по белому значились списки имен, методики психологического подавления и планы по превращению несовершеннолетних в лояльные инструменты системы. И самым шокирующим стало упоминание Кейго Таками — Ястреба. Документы доказывали, что его собственное детство было не «уникальным случаем», а первой успешной итерацией программы, которую Комиссия теперь хотела применить к Ребел. Кацуки сидел за столом, перед ним был развернут планшет. Каждое новое сообщение в сети было как удар хлыста. — Они используют Ястреба, — голос Кацуки был холодным, как лед. — Они показывают его как «успешный пример» того, что бывает, когда ребенок вырастает под их крылом. Они пытаются оправдать свои преступления, говоря, что «результат оправдывает средства». Шото, который стоял за его спиной, вчитывался в строки, от которых его бросало в дрожь. В документах описывалось, как ломали волю Кейго, как его лишали нормального детства, как каждое его движение было подчинено воле кураторов. — Они пытаются перевернуть всё так, будто мы подвергаем Ребел опасности, оставляя её себе, — сказал Шото, его голос дрожал от ярости. — Они хотят, чтобы общество решило, что «безопаснее» отдать её в руки специалистов, чем оставлять в руках «нестабильных» нас. В этот момент зазвонил телефон. Это был номер Кейго. Кацуки ответил, включив громкую связь. — Ты видел? — голос Ястреба звучал непривычно серьезно, без его обычной ироничной легкости. — Они слили мои архивы, чтобы оправдать твою травлю, Бакуго. Они хотят, чтобы люди боялись тебя, используя мою жизнь как пугало. Мол, «смотрите, Ястреб выжил, он стал героем, значит, и ваш ребенок должен пройти через это». — Они используют тебя, Кейго, — процедил Кацуки. — Ты собираешься просто молчать? На другом конце провода повисла тяжелая пауза. — Я не могу молчать, — наконец ответил Ястреб. — Мои кураторы уже вызвали меня «на ковер». Они требуют, чтобы я выступил с заявлением в поддержку «необходимости государственного надзора за аномальными причудами». Но, Бакуго… я больше не собираюсь играть по их правилам. — Что ты задумал? — спросил Шото, подходя ближе к телефону. — У меня есть всё, — тихо сказал Кейго. — Все оригиналы, все видеозаписи тех «тренировок», все личные дела, которые они уничтожили в официальных архивах. Если я их выложу, Комиссия перестанет существовать к вечеру. Но тогда я тоже стану врагом системы. Кацуки усмехнулся — это была оскал хищника. — Кейго, ты уже давно не их игрушка. Ты просто не хотел признаваться себе в этом до сегодня. Если ты это сделаешь, мы идем до конца. Мы не просто защищаем Ребел. Мы сносим это здание до основания. — Я буду готов через час, — ответил Ястреб. — Бакуго, когда это начнется, будьте осторожны. Они не просто так держали это в тайне. У них есть «План Б» на случай утечки. Когда звонок оборвался, Шото посмотрел на Кацуки. В его глазах не было страха. Только ясное понимание того, что время полумер прошло. — Они хотят войны? — спросил Шото, глядя на экран, где общественное мнение медленно, но верно начинало склоняться в сторону травли их семьи. — Они её получили, — ответил Кацуки, вставая из-за стола. — Шото, собери вещи. Мы переезжаем в безопасное место. Сегодня вечером мир узнает правду, о которой Комиссия хотела бы забыть навсегда. И после этого… мир уже не будет прежним. Сборы были стремительными. Никаких лишних вещей — только самое необходимое, документы и то, что нельзя было доверить цифровым облакам. Кацуки действовал как человек, у которого за плечами десятки подобных операций, но теперь его движения были пропитаны иной, лихорадочной осторожностью. — Ребел, — позвал он дочку, голос его смягчился. — Мы едем в маленькое приключение. Ты должна быть очень тихой, договорились? Девочка, глядя на напряженные лица родителей, молча кивнула и потянулась к своему рюкзаку, куда уже успела запихнуть любимого плюшевого медведя. Они покидали особняк через подземный гараж, когда небо над Токио начало затягиваться тяжелыми свинцовыми тучами. Казалось, сама природа предчувствовала тектонический сдвиг, который вот-вот должен был произойти в обществе. Через час после их отъезда, в самый прайм-тайм, когда все новостные каналы транслировали очередную «экспертную» передачу о вреде бесконтрольного воспитания детей с причудами, эфир прервался. Это не был технический сбой. Экран мигнул, сменившись серым фоном, на котором начали сменять друг друга документы с грифом «Совершенно секретно». А затем зазвучал голос Кейго Таками. Он не кричал, не оправдывался. Он просто читал. Четко, холодно, безжалостно. — Это не отчеты об успехах, — говорил Ястреб, пока на экране мелькали кадры, от которых кровь стыла в жилах. — Это счета за сломанные жизни. Я — Кейго Таками, герой номер два, и я был первым в этом списке. В штабе Комиссии началась паника. Сотрудники метались, пытаясь перехватить сигнал, но защита, которую поставили люди Кацуки вместе с технологиями, предоставленными «подпольными» союзниками, была непреодолимой. Кацуки и Шото находились в защищенном бункере, предоставленном им одним из старых контактов Шото — местом, о котором не знала даже полиция. Они сидели перед огромным монитором, наблюдая, как рушится империя лжи. — Смотри, — Шото указал на экран. Люди на улицах, те самые, что еще утром требовали «призвать Бакуго к ответу», теперь застыли перед витринами магазинов с телевизорами. Лица прохожих менялись — от недоумения к ужасу, а затем к ярости. Травля их семьи моментально сменилась ненавистью к тем, кто десятилетиями держал их в заблуждении. — Кейго сжег мосты, — прошептал Кацуки. Его кулаки были сжаты до белизны. — Теперь они попытаются убрать его. — Он знал, на что идет, — Шото положил руку на плечо Кацуки. — Он сказал, что это конец. Для них — конец. В этот момент за дверью бункера послышались тяжелые шаги. Кацуки вскочил, принимая боевую стойку, его ладони тут же вспыхнули ярким оранжевым светом, освещая тесное помещение. Но дверь отворилась без взлома. На пороге стоял Мидория. Он был весь в пыли, его костюм был порван, а в руках он сжимал планшет. Его взгляд был безумным от адреналина. — Каччан, — задыхаясь, сказал он. — Ястреб передал мне коды доступа к главному серверу Комиссии. Они пытаются стереть данные, но у меня есть пять минут, чтобы сбросить все их банковские счета и логи переписки в общий доступ. Если я это сделаю, начнется гражданская война среди героев. Мы должны решить прямо сейчас. Кацуки перевел взгляд на Шото. Тот стоял рядом с Ребел, которая, несмотря на хаос, крепко спала, укрытая отцовским плащом. — Если мы не нажмем эту кнопку, они оправятся и ответят, — твердо сказал Шото. — А если нажмем — дороги назад не будет. Мы станем врагами государства №1. Кацуки посмотрел на экран, где до сих пор звучал голос Ястреба, разоблачающего своих палачей. Он снова взглянул на дочь. — Нажимай, Деку, — выдохнул Кацуки. — Пусть горит всё. На пепелище мы построим что-то, что не будет строиться на детских слезах. Мидория нажал кнопку. В этот же миг во всем мире погасли экраны, чтобы через секунду загореться снова — на этот раз с полным списком всех причастных к программе «Пешки». Игра была окончена. Началась настоящая борьба. Мир сошел с ума в одно мгновение. То, что было «системой», превратилось в мишень. Пока по всем каналам транслировались имена, счета и протоколы пыток, улицы крупных городов заполнились людьми. Это были уже не просто споры в интернете — это был гнев, который выплеснулся наружу. В бункере воцарилась тяжелая, липкая тишина. Изуку всё еще тяжело дышал, глядя на экран, где полоска загрузки данных достигла ста процентов. — Всё, — прошептал он, опускаясь на металлический стул. — Теперь они не смогут просто «исчезнуть» в тенях. Счета арестованы, записи вскрыты. Если их не посадит закон, их достанет толпа. Кацуки медленно погасил искры в ладонях. Его лицо было бледным, но в глазах светилась холодная решимость. Он подошел к монитору, где мелькали заголовки: «Комиссия пала», «Начаты аресты в руководстве», «Где Ястреб?». — А где Кейго? — спросил Шото, его голос прозвучал как удар хлыста. — Если они знают, что это сделал он, они не дадут ему уйти просто так. Изуку горько усмехнулся: — Его штаб-квартира уже в огне. Они послали отряды зачистки, как только поняли, что трансляция идет из его личного архива. Кацуки резко развернулся к выходу. — Он не сдастся без боя. Шото, оставайся здесь с Ребел. Изуку, ты со мной. Нам нужно вытащить его, пока эти сволочи не успели замести следы вместе с ним. — Каччан, ты не можешь просто так войти в эпицентр! — Изуку вскочил. — Там сейчас всё оцеплено полицией, которая еще не понимает, на чьей она стороне! — Мне плевать, кто на чьей стороне! — прорычал Кацуки, и в его голосе снова зазвучала та яростная сила, которая когда-то пугала даже учителей в Юэй. — Он сжег их империю ради моей семьи. Я не оставлю его гнить в их застенках. Шото шагнул вперед, преграждая ему путь. Его глаза горели той же решимостью, что и у Бакуго. — Я иду с вами, — сказал он. — Я не буду сидеть в безопасности, пока Кейго платит за нашу свободу своей жизнью. Ребел здесь защищена протоколами безопасности бункера. Мы вернемся за ней через час. Кацуки посмотрел на него, хотел возразить, но, увидев взгляд партнера, лишь коротко кивнул. В этом взгляде было больше любви и доверия, чем в любых словах. Они стали единым целым, и теперь их ничто не могло остановить. Они покинули бункер, растворяясь в ночном городе, который охватило безумие революции. Небо над Токио расчерчивали лучи поисковых прожекторов, а в воздухе пахло гарью и озоном. Кейго Таками находился в ловушке на верхних этажах своего штаба. Здание было окружено элитными отрядами «чистильщиков», которые получили приказ ликвидировать «предателя» любой ценой. Ястреб, с опаленными крыльями, прижимался к бетонной стене, тяжело дыша. Его телефон был разряжен, а связь с внешним миром оборвалась. — Ну же, — прошептал он, глядя на тяжелую бронированную дверь, которая уже начинала плавиться под воздействием лазерных резаков. — Давайте закончим это. В этот момент где-то внизу, в основании здания, раздался громоподобный взрыв, от которого содрогнулись перекрытия. Стекла вылетели, и в ночное небо взметнулся столб пламени — не случайного, а целенаправленного, разрушительного огня, знакомого каждому в этой стране. Голос Кацуки, усиленный его причудой, разнесся по всей улице, подавляя любой шум: — СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ НИКОГО НЕ УБИВАЮТ! КТО ХОЧЕТ СТАТЬ СЛЕДУЮЩИМ В СПИСКЕ ПРЕСТУПНИКОВ — СДЕЛАЙТЕ ЕЩЕ ОДИН ШАГ! Над зданием, среди дыма и огня, взметнулись две фигуры — одна управляла льдом, создавая лестницу в пустоте, другая — взрывами, прокладывая путь к крыше. Битва за правду только начиналась, и в этот раз герои перестали быть просто символами. Они стали палачами старого мира. Битва была короткой, но ошеломляющей по своей интенсивности. Для «чистильщиков», привыкших работать в тени и подавлять одиночек, столкновение с тремя героями топ-уровня, которые действовали в абсолютной ярости, стало настоящим кошмаром. Кацуки не просто сражался — он сметал препятствия. Его взрывы были филигранно точными: он выводил из строя технику и оружие противника, не допуская жертв, но оставляя спецназовцев в состоянии полного шока. Шото, двигаясь как ледяной призрак, возводил стены и барьеры, отсекая подкрепления и создавая пути отступления. Когда они выбили бронированную дверь верхнего этажа, Ястреб уже стоял на самом краю крыши, приготовившись к последнему прыжку. Его плащ был изорван, а спина — покрыта кровавыми потеками там, где когда-то были крылья. — Опоздали, ребятки, — Кейго обернулся, его губы растянулись в привычной, хоть и вымученной улыбке. — Я уж думал, буду праздновать свой финал в одиночестве. — Заткнись, — рыкнул Кацуки, подхватывая его под руку. — Никто здесь не умирает. Шото, прикрывай! Шото ударил ладонями в пол, и здание содрогнулось от ледяного всплеска, который заморозил коридор позади них, наглухо блокируя проход преследователям. — Нам нужно уходить через крышу, — скомандовал Изуку, который все это время координировал их действия с помощью смартфона, взламывая системы навигации города, чтобы перекрыть сигналы слежения. — Я отправил дрон-приманку в противоположную сторону. У нас две минуты, пока они не поймут, что это был блеф. Они прыгнули вниз — в пустоту ночного Токио. Шото создал ледяную платформу, скользнув по которой, они мягко приземлились на крышу соседнего здания. Там их уже ждал транспорт, подготовленный сторонниками из «нового движения» героев. Когда они оказались внутри фургона, и город превратился в размытое пятно огней, Кейго откинулся на сиденье и закрыл глаза. — Ну, что теперь? — спросил он тихо. — Мы официально предатели государства. Кацуки посмотрел на него, затем на Шото, а потом на экран телефона, где отображалось уведомление о том, что Ребел в безопасности под защитой доверенных людей. — Теперь? — Кацуки оскалился, в его глазах больше не было злости — только холодная, кристально чистая решимость. — Теперь мы не будем прятаться. Мы не будем играть по их правилам. Мы создадим свои. — Ты предлагаешь… альтернативную структуру? — Изуку выглядел потрясенным, но в его глазах загорелся азарт. — Я предлагаю снести эту Ассоциацию и создать объединение, где герой — это не «пешка системы», а человек, свободный от контрактов на кровь, — ответил Кацуки. — Мы больше не работаем на них. Мы работаем длялюдей. А если кто-то захочет нас остановить… пусть попробует. Кейго тихо рассмеялся, несмотря на боль в спине. — Ты безумец, Бакуго. Но мне чертовски нравится этот план. Шото взял руку Кацуки в свою, переплетая их пальцы. Он чувствовал, как бешено бьется сердце Бакуго — это был ритм не страха, а новой, опасной свободы. — Мы вернемся за Ребел, — сказал Шото, глядя в окно на удаляющееся зарево пожара в штабе Комиссии. — И мы воспитаем её в мире, где ей не нужно будет прятаться от того, кем она является. Кацуки кивнул. Он знал, что впереди их ждут суды, допросы, обвинения и, возможно, долгие годы в бегах. Но впервые в жизни он чувствовал, что они не убегают от проблем. Они ведут за собой перемены, которые неизбежно изменят облик этого мира. И где-то там, в безопасном убежище, их ждала маленькая девочка, чья причуда в эту минуту впервые за долгое время перестала искриться от тревоги, сменившись ровным, спокойным светом. Она знала — её родители возвращаются. И теперь они возвращаются победителями. Победа не была похожа на киношный финал с фейерверками. Она наступила тихо, через бесконечные недели юридических баталий, разоблачений и смены власти. Когда пыль над штабом Комиссии окончательно осела, на поверхность всплыла правда, которая потрясла основы общества. Оказалось, что структура, призванная «охранять» героев, на самом деле десятилетиями занималась торговлей их жизнями. Списки, обнародованные Кейго, стали фундаментом для трибунала. Президент Комиссии пыталась бежать, но была задержана на границе силами «альтернативной лиги» — группы героев, которые отказались подчиняться приказам после того, как увидели правду. Суд был открытым, и каждый гражданин Японии мог наблюдать, как рушится система, годами строившаяся на страхе. Для Кацуки, Шото и Кейго это время стало испытанием на прочность. Им пришлось пройти через допросы, общественное порицание со стороны консерваторов и постоянную угрозу со стороны тех, кто еще верил в «старый порядок». Но каждый раз, когда их пытались прижать к стене, на защиту вставали обычные люди. Те самые люди, которых Бакуго защищал, не ожидая ничего взамен, и которые теперь не давали в обиду его семью. Наступил день, который позже назовут «Днем Свободы». Официально был принят новый Кодекс Героев, в котором главным пунктом значилась независимость личности от государственных структур. Комиссия была распущена, её функции передали совету, в который вошли герои, чья репутация была безупречна — в том числе Шото и Изуку. Кацуки не стремился в совет. В тот вечер, когда официальное заявление было сделано, он вернулся в дом, который они наконец-то могли назвать своим без оглядки на камеры. Он нашел Шото на веранде. Тот смотрел на закат, и его плечи — раньше всегда напряженные, словно готовые к удару — теперь были опущены. — Всё кончено, — сказал Кацуки, подходя к нему и обнимая со спины. — Официально. Больше никаких «протоколов». Никто не придет, чтобы отобрать у нас право на обычную жизнь. Шото прикрыл глаза, чувствуя тепло рук Кацуки. — Ты изменил мир, Кацуки. Не просто защитил нас — ты дал свободу всем остальным. — Мы изменили его вместе, — поправил Бакуго. — Я бы не справился без тебя и без Ястреба. В этот момент дверь с шумом распахнулась. Ребел влетела на веранду, за ней тянулся её плюшевый медведь, а вокруг неё, в такт её смеху, танцевали яркие, переливающиеся искры. Она больше не прятала их, не боялась своей причуды. Она была просто счастливым ребенком. Она бросилась к родителям, сбивая их с ног в общей куче-мале. Кацуки рассмеялся — искренне, чисто, без тени былой агрессии. Он подхватил дочь на руки, чувствуя, как она прижимается к нему, и посмотрел на Шото. В их глазах не было больше нужды в «геройских» лозунгах. Мир перестал требовать от них подвигов ради системы. — Знаешь, — сказал Кацуки, когда Ребел убежала обратно играть, оставляя их в тишине наступающих сумерек, — мне больше не нужно быть «номером один». Для кого-то или чего-то. Шото улыбнулся и положил голову ему на плечо. — Теперь ты просто номер один для нас. — Этого достаточно, — ответил Кацуки. Они сидели, наблюдая, как на небе загораются первые звезды. Система пала, враги были повержены, а впереди была жизнь — обычная, тихая, мирная жизнь, ради которой, как оказалось, и стоило сражаться сильнее, чем за любую награду. Они победили не только Комиссию, они победили свое прошлое. И теперь у них было самое ценное, что можно было выиграть в этой войне — время, которое они могли провести вместе. Прошло полгода с тех пор, как дым над руинами Комиссии окончательно развеялся. Дом Бакуго и Тодороки перестал быть «безопасным убежищем» и превратился в место, где двери почти никогда не закрывались на ключ. В одну из суббот тишину их пригорода разорвал радостный гомон, который Кацуки опознал бы из тысячи — это был его бывший класс 1-А. — Эй, не толкайтесь, она же испугается! — голос Ииды звучал так, будто он командовал парадом. — Да ладно тебе, Иида, мы же не на поле боя, — донесся смех Киришимы. — Каччан, открывай! Мы принесли мясо для гриля и… э-э… кучу детских вещей, от которых Урарака не смогла отказаться! — крикнул Мидория. Кацуки, открывший дверь, выглядел так, будто готов был взорвать незваных гостей, но в уголках его глаз уже плясали смешинки. — Вы, придурки, чуть не разнесли мой забор, — проворчал он, пропуская толпу внутрь. — Шото, у нас гости. Запасайся терпением. Шото появился в коридоре, вытирая руки кухонным полотенцем, и его лицо озарила редкая, искренняя улыбка. — Мы рады вас видеть. Ребел в саду. Как только класс 1-А высыпал на лужайку, всё внимание мгновенно переключилось на маленькую фигурку, сидящую на траве. Ребел строила ледяной замок, украшая его крошечными оранжевыми искрами, которые вспыхивали, как маленькие фонарики. — Ого… — Мина Ашидо зажала рот руками. — Она же… она просто прелесть! Ребел подняла голову, оценивающе оглядела толпу и, заметив знакомое лицо, звонко крикнула: — Дядя Изуку! Девочка сорвалась с места и побежала к Мидории. Тот, покраснев от счастья, подхватил её на руки. — Смотрите, как она выросла! — восхищалась Урарака, подходя ближе. — Ребел, у нас есть для тебя подарок. Когда девочка открыла коробку, где лежал набор для рисования и мягкая игрушка, она пришла в такой восторг, что над садом на мгновение пошел «снег» из светящихся искр. — Вау! — Киришима просиял. — Бакуго, ты видел? Она контролирует свою причуду лучше, чем мы все вместе взятые в её возрасте! Кацуки стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за тем, как Денки Каминари пытается показать Ребел простейший фокус с электричеством, а та в ответ «замораживает» его палец, отчего тот смешно вскрикивает. — Она такая… спокойная, — тихо сказал Шото, подойдя к Кацуки. — Я так боялся, что она будет чувствовать наше напряжение. Но глядя на них… кажется, всё это того стоило. — Да, — Кацуки коротко кивнул. — Она не знает, что такое «Комиссия». Она не знает, что такое «протокол». Она просто ребенок. — Каччан! — крикнул через весь сад Сэро. — Иди сюда! Ребел требует, чтобы ты показал, как ты делаешь свои взрывы, чтобы зажечь гриль! Она сказала, что «папа делает это круче всех». Кацуки фыркнул, но пошел к мангалу. — Конечно, я делаю это круче всех. Учитесь, дилетанты. Вечер прошел в бесконечных разговорах. Они вспоминали школьные дни, смеялись над старыми проколами и обсуждали, как изменился мир героев. Ребел быстро утомилась от внимания и теперь дремала прямо на коленях у Тодороки, который бережно укрыл её пледом. — Знаете, — тихо сказал Мидория, попивая лимонад, — когда-то давно мы думали, что самое главное — стать сильными героями. Но глядя на это… — он кивнул на Ребел и её родителей, — я понимаю, что стать просто счастливыми было гораздо сложнее. — Согласен, — кивнул Тодороки. — Но, кажется, это единственный путь, который имеет смысл. Когда гости начали расходиться, небо уже окрасилось в глубокий синий цвет. Кацуки и Шото провожали друзей до ворот. — Приходите еще, — бросил Кацуки, уже не пытаясь скрыть свою привязанность к этим людям, которые когда-то были его соперниками, а теперь стали семьей. — Только в следующий раз принесите больше мяса, а не вещей. Она и так завалена игрушками. — Будет сделано, — рассмеялся Киришима. Когда последний гость скрылся за поворотом, в саду воцарилась тишина. Шото нес спящую Ребел на руках, а Кацуки шел рядом, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое чувство — чувство абсолютного, ничем не омраченного покоя. — Хороший день, — прошептал Шото. — Лучший, — ответил Кацуки. Они вошли в дом, где зажглись мягкие ночные огни, и этот дом больше не был крепостью. Он был домом, который был полон друзей, смеха и будущего, которое они больше не боялись встречать. Прошло ещё несколько месяцев. Мир продолжал меняться, восстанавливаясь после крушения старой системы, но для Кацуки и Шото время словно замедлилось. Они больше не бежали, не сражались и не оглядывались. Они просто жили. Одним тихим вторником, когда Ребел была в саду у дедушки Энджи (который, как ни странно, нашел в себе силы стать для внучки вполне сносным, хоть и молчаливым дедом), Кацуки затеял завтрак. Это было странно: обычно хозяйством заправлял Шото, а Кацуки отвечал за безопасность и «грубую силу». — Ты сегодня рано, — Шото спустился на кухню, сонно потирая глаза. На нем была широкая футболка, волосы разметались в разные стороны. Кацуки стоял у плиты, спиной к нему. Он был непривычно тихим. — Нужно было кое-что закончить. Садись. Шото присел за стол. Перед ним стояла чашка кофе и тарелка с идеальными, даже для Кацуки, блинчиками. Рядом лежала небольшая бархатная коробочка, которая выглядела совершенно неуместно среди кухонной утвари. Шото замер, глядя на коробочку. Его сердце пропустило удар. — Кацуки?.. Бакуго обернулся. В его глазах, обычно таких резких, сейчас светилась та самая редкая, почти пугающая искренность. Он опустился на одно колено прямо там, на холодном кухонном полу, не заботясь о том, насколько это пафосно или «не в его стиле». — Я всю жизнь думал, что единственный путь к вершине — это быть одному, — сказал Кацуки, глядя прямо в разноцветные глаза Шото. — Я думал, что слабость — это когда тебе есть что терять. Но с тобой и Ребел я понял, что без вас я вообще никогда не был сильным. Он открыл коробочку. Внутри лежало простое, строгое кольцо из темного металла с тонкой полоской белого золота. — Шото Тодороки, я больше не хочу быть просто твоим «партнером». Я хочу быть твоим мужем. Я хочу, чтобы мы официально носили одну фамилию. Я хочу быть семьей, которую никто и никогда не сможет разделить. У Шото перехватило дыхание. Он знал, что этот человек способен на любые поступки — от взрыва здания до спасения мира, — но то, как дрожали сейчас руки Кацуки, заставило его самого почувствовать влагу в уголках глаз. — Да, — прошептал Шото, подаваясь вперед. — Конечно, да. Когда неделей позже они принесли документы о смене фамилии в общественные реестры, новость разлетелась со скоростью лесного пожара. В штаб-квартире бывших героев 1-А стоял невообразимый шум. — Подождите, — Денки Каминари чуть не уронил планшет. — Бакуго? Серьезно? Бакуго первый из нас женился? И взял фамилию партнера… то есть, они оба стали Бакуго? — Кто бы мог подумать, — Мина Ашидо даже присвистнула, восторженно улыбаясь. — Мы все думали, что первым это сделает Иида — по протоколу, или Мидория — по любви. Но чтобы Каччан… он же всегда был таким… ну, «я сам по себе»! — Это так мило! — Урарака утерла слезу. — Он так долго боролся за свою независимость, а в итоге первым делом решил официально создать «ячейку общества». — Это логично, — серьезно заметил Иида, поправляя очки. — С юридической точки зрения это дает максимальную защиту их семье и Ребел. Но… да, я впечатлен. Бакуго проявил высшую степень ответственности. В этот момент в дверях появились сами виновники переполоха. Кацуки выглядел как обычно — собранным и чуть раздраженным от шума, но его рука крепко сжимала ладонь Шото. На безымянных пальцах обоих поблескивали кольца. — Чего уставились, идиоты? — рявкнул Бакуго, хотя в его голосе не было ни капли злости. — Есть работа, или вы решили весь день обсуждать мою личную жизнь? — Поздравляем, Бакуго! — хором крикнули ребята, и даже самые скептичные из них не могли сдержать улыбок. Шото лишь тихо улыбнулся, глядя на мужа. Он знал правду: весь этот «грозный» Бакуго, который так яростно защищал свою независимость, на самом деле просто нашел место, где он наконец-то захотел остановиться навсегда. И то, что он сделал это первым, было лишь доказательством того, что именно Кацуки Бакуго умеет любить сильнее, чем кто-либо другой. Теперь они официально были семьей Бакуго. И, глядя на них, каждый в комнате понимал: это самая крепкая «ячейка», которую когда-либо видел этот мир. Спустя месяц после свадьбы, в один из тех ленивых дождливых вечеров, когда город за окном кажется размытым акварельным пятном, Кацуки и Шото решили, что их «новое начало» требует чего-то более осязаемого, чем просто записи в реестрах. Идея пришла спонтанно, как и всё лучшее в их новой жизни. Они сидели в гостиной, рассматривая старые эскизы, когда Кацуки вдруг отложил карандаш и посмотрел на предплечье Шото. — Нам нужно что-то, что нельзя отнять, — тихо сказал он. — Что-то, что было бы с нами, даже если всё остальное рухнет. Шото понимающе кивнул. Они выбрали слова, которые были их негласным девизом с той самой ночи в Канберре. На запястье Кацуки, прямо под линией, где обычно пульсировала кровь, мастер аккуратно вывел каллиграфическим почерком: «Only Home» (Единственный дом). На запястье Шото, в зеркальном отражении, красовалось: «Everything Else» (Всё остальное). Когда они вернулись домой, еще с пластырями и легким покраснением вокруг рисунков, Ребел первой заметила изменения. Она сидела на ковре, собирая свой ледяной конструктор, когда Кацуки закатал рукава, чтобы помочь ей. Девочка замерла. Она отложила деталь, подползла ближе и осторожно коснулась кончиками пальцев свежей татуировки отца. — Па… это картинки? — спросила она, переводя взгляд на Шото, который тут же протянул ей свою руку. Ребел ахнула. Она переводила взгляд с одной руки на другую, пытаясь соединить слова в одно целое. — «Only Home… Everything Else…» — прошептала она, стараясь выговорить буквы. — Это значит, что мы всегда будем вместе, — сказал Шото, опускаясь рядом на ковер. — Что бы ни случилось, мы — это дом друг для друга. Искорка — так её теперь часто называли друзья из-за того, как она светилась от радости — смотрела на эти татуировки с таким искренним, почти благоговейным восторгом, будто увидела чудо. Её маленькие ладошки дрожали от возбуждения. Она вдруг поняла: это не просто чернила. Это была магия взрослых, которая скрепляла их семью крепче любых законов. — Моя очередь! — радостно воскликнула она, протягивая свои крошечные ручки. — Я тоже хочу быть с вами! Кацуки рассмеялся, подхватил её на руки и усадил себе на плечи. — Тебе еще рано, мелкая. Но когда подрастешь… мы придумаем что-то для тебя. Что-то, что будет означать, что ты — наше «всё остальное». Ребел звонко рассмеялась, и в ту же секунду по всей комнате рассыпались тысячи маленьких, теплых искорок — её личное подтверждение того, что она всё поняла. Она прижалась щекой к щеке Кацуки, а другой рукой потянулась к руке Шото, пытаясь «соединить» их татуировки своими пальцами. В этот момент в комнате было так уютно, что казалось, само время остановилось. Им больше не нужны были слова. Эти короткие фразы на коже стали их клятвой, а восторг в глазах ребенка — их главной наградой за то, что они не сдались. Они знали, что впереди будет еще много трудностей, но теперь у них был свой «дом», который они носили с собой, где бы ни находились. И пока Ребел сидела у них на плечах, светясь от гордости за своих родителей, Кацуки и Шото понимали: это и есть победа. Настоящая, честная и бесконечная. Вечера в доме Бакуго теперь всегда проходили под аккомпанемент этого тихого, почти священного спокойствия. Татуировки стали своего рода талисманом — Ребел часто просила родителей «соединить» руки, чтобы прочитать надпись, и каждый раз, когда их запястья оказывались рядом, она радостно хлопала в ладоши, словно свершалось какое-то магическое действо. Однажды, спустя несколько недель, когда за окном бушевал майский ливень, Ребел, вооружившись смываемыми фломастерами, решила «дополнить» их картину. Кацуки, который обычно вздрагивал от мысли, что кто-то трогает его кожу без разрешения, даже не шелохнулся, когда девочка, сосредоточенно высунув язык, начала старательно выводить на его предплечье — прямо рядом с «Only Home» — маленькое кривое сердечко. Шото наблюдал за этим с мягкой улыбкой, отложив книгу. — Теперь у тебя официально есть метка того, кто здесь главный, — заметил он, подходя ближе. Кацуки фыркнул, но осторожно погладил Ребел по голове, не давая ей смазать рисунок. — Она главная с того самого дня, как мы её нашли, Шото. Ты же это знаешь. Ребел закончила «художество», критически осмотрела результат и довольно кивнула. — Теперь вы навсегда вместе, — торжественно объявила она. — Даже если будете далеко-далеко. Это простое детское утверждение прозвучало как абсолютная истина. Шото подошел к ним, обнимая обоих, и в этот момент границы между их прошлым — полным боли, экспериментов и борьбы за выживание — и настоящим окончательно стерлись. Они больше не были «проектами». Они не были «героями №1 и №2». Они были родителями, которые учились жить нормальной жизнью, и ребенком, который учился доверять миру. — Знаешь, — сказал Кацуки, глядя на то, как дождь бьет в стекло, — я иногда думаю о том, что было бы, если бы мы тогда не решились. Если бы не ушли. — Мы бы всё равно нашли друг друга, — ответил Шото, прислоняясь лбом к его плечу. — Это было неизбежно. Такие, как мы, рано или поздно притягиваются, чтобы сжечь всё лишнее и оставить только то, что имеет значение. Ребел, уставшая от «татуировочных дел», прижалась к ним, зевая. Вскоре в комнате слышалось только мерное дыхание ребенка и шум дождя. Кацуки смотрел на свои руки — на настоящую татуировку и на кривое сердечко, нарисованное детской рукой. Он понял, что больше не нуждается в громких победах или признании толпы. Его личная победа спала у него на коленях, а его «дом» — человек, ради которого он был готов перевернуть мир — дышал с ним в унисон. Мир за стенами дома продолжал меняться, строиться на новых принципах, но здесь, в этом полумраке, время действительно замерло. Они больше не ждали удара. Они не ждали предательства. Они просто наслаждались тишиной, которую так долго и отчаянно заслуживали. И где-то в глубине дома, в старой рамке на полке, стояла фотография с того самого пикника, где они втроем — уставшие, но впервые по-настоящему живые — улыбались объективу. Это была не просто картинка. Это был символ их общей, выстраданной, но абсолютно счастливой реальности. Реальности, где они — семья Бакуго — наконец-то были дома. Прошло десять лет. Мир изменился до неузнаваемости. Институт героев перестал быть закрытой кастой, подотчетной лишь государственным структурам; теперь это была прозрачная система, где каждый наставник и каждый студент несли личную ответственность за свои методы. Имена Бакуго и Тодороки вписали в учебники истории — не как символы разрушения или власти, а как тех, кто разрушил стену между «оружием» и «человеком». Особняк Бакуго, когда-то бывший крепостью, теперь утопал в зелени. Веранда, ставшая свидетелем стольких ночных разговоров и стратегий, превратилась в любимое место для воскресных обедов. Ребел уже не была маленькой девочкой, чей дар пугал окружающих. Теперь она была статной девушкой, чьи способности напоминали скорее природную стихию: тонкий лед, переплетенный с искорками пламени, больше не был «опасным», он был искусством. Она училась в Юэй, но не потому, что её «готовили», а потому, что сама выбрала этот путь — путь защиты тех, кто не может постоять за себя. Кацуки сидел в кресле, наблюдая, как она тренируется в саду. Его волосы подернулись серебром на висках, но взгляд остался тем же — острым, внимательным и невероятно теплым, когда он переводил его на Шото. Шото сидел рядом, читая газету, которая давно перестала печатать сплетни об их семье. Он положил руку на предплечье мужа, чуть выше татуировки «Everything Else». Кацуки накрыл её своей ладонью — той, где красовалось «Only Home». — Ты видел, как она сегодня сработала? — тихо спросил Кацуки, усмехнувшись. — Весь её контроль — это твоя заслуга. — Наш контроль, — поправил Шото, не отрываясь от чтения. — Она взяла твою решимость и мою выдержку. Она лучше нас обоих. В дом вошла Ребел. Она была слегка запыхавшейся, но её лицо сияло той же уверенностью, что и у её родителей. Она подошла к ним и без лишних слов опустилась на ступеньку у их ног, как делала это в детстве. — У меня всё получилось, — сказала она, глядя на закат. — Я поняла, что в этом нет борьбы. Нужно просто… позволить причуде быть частью меня, а не тем, что нужно подавлять. Кацуки коснулся её волос. Он помнил те дни, когда он готов был взорвать весь мир, лишь бы её не тронули, и те ночи, когда они с Шото просто дышали в унисон, не зная, что принесет завтра. Сейчас, глядя на свою семью, он понимал, что борьба никогда не была напрасной. Они победили не только Комиссию. Они победили страх. Они доказали, что даже в мире, построенном на жестких правилах, можно сохранить право на любовь, на тепло и на то, чтобы называть кого-то своим домом. — Мы никуда не уйдем сегодня? — спросила Ребел, прислоняясь плечом к колену Кацуки. — Мы дома, — ответил он, и в этом простом слове было больше смысла, чем во всех геройских званиях мира. — И никуда не собираемся. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрашивая небо в цвета пламени и льда. В доме было тихо и тепло. Их история не закончилась героическим эпосом — она закончилась так, как они и мечтали: простым человеческим счастьем, которое они с таким трудом, но так искренне построили на руинах прошлого. Всё остальное уже не имело значения. Они были дома.

Семья – это компас, который ведет нас. Она является источником вдохновения для достижения больших высот и нашего комфорта, когда мы иногда сомневаемся, – Брэд Генри