Изгой

​Дорога из школы до дома показалась Эбби бесконечной. Серая, удушливая пелена тумана, накрывшая город еще с утра, так и не рассеялась. Наоборот, она стала гуще, превратившись в мелкую, противную изморось, которая мгновенно покрывала одежду миллионами крошечных холодных капель. Парень шёл, натянув капюшон до самого подбородка, пряча лицо от резких порывов ветра и упрямо глядя себе под ноги. Его кроссовки то и дело хлюпали по грязным лужам, в которых отражались серые многоэтажки. ​Внутри него разлилась странная, пугающая пустота. Самое удивительное — ему больше не было страшно. Тот привычный, липкий страх, который раньше сковывал всё его тело при одном лишь упоминании Оливера, Мисс Циркуль или грядущих уроков, просто выгорел. Он превратился в пепел после субботнего погребения. Осталась лишь глухая, безразличная ко всему апатия. Мир вокруг потерял свои краски, став окончательно черно-белым. ​Эбби подошел к своей двери, дрожащими пальцами вставил ключ в замочную скважину и дважды провернул его. Металл щелкнул, и парень тихо, почти бесшумно зашёл в квартиру. Натянув капюшон на плечи, он замер в прихожей, прислушиваясь. Дома царила полумрачная, давящая темнота. Тяжёлые ночные шторы на окнах оставались плотно задёрнутыми с самой пятницы, из-за чего в комнатах застыли вечные, серые сумерки. Воздух казался спёртым, застоявшимся и тяжелым, пропитанным запахом валерьянки и дешёвых похоронных свечей. ​На кухне, за круглым обеденным столом, сидела мама. Она всё еще была в том самом тёмном, испачканном на подоле пальто, в котором её привезли с кладбища. Женщина неподвижно сидела на краешке стула, опустив безжизненные руки на колени, и тупо смотрела в одну точку на остывшей чугунной плите. Ее лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а губы потрескались. На тихий приход сына она никак не отреагировала, даже не моргнула, словно превратилась в каменное изваяние. ​Парень аккуратно, стараясь не шуметь подошвами, прошёл на кухню. Голод слабо напоминал о себе тупой гнилой болью в желудке. Эбби потянул за ручку холодильника. Тот открылся с тихим гудением, встретив его унылым холодом абсолютно пустых полок. Там не было ничего, кроме начатой пачки сливочного масла и пустой кастрюли. Никакого ужина, никаких макарон с сыром, приготовленных с любовью и заботой, которые ждали его здесь еще в пятницу утром. ​Эбби внезапно осознал жестокую, бьющую наотмашь реальность: его беззаботное, глупое детство закончилось. Всё, точка. Больше никто не спросит, как у него дела, никто не обнимет и не позаботится о нём. Мама была сломлена, её разум не выдержал этого удара. И теперь он, пятнадцатилетний подросток, должен был сам стать взрослым, взять на себя ответственность и тащить их двоих, чтобы они просто не умерли от голода в этой пустой, проклятой коробке. ​Руки парня слегка тряслись. Он достал из верхнего шкафчика заварку, налил в старый эмалированный чайник воды из-под крана и с трудом зажёг конфорку. Резкий щелчок поджига прозвучал в мертвой тишине квартиры как выстрел, заставив Эбби внутренне вздрогнуть. Кое-как отыскав в хлебнице чёрствый, наполовину высохший батон, он принялся резать его. Нож затупился, соскальзывал, крошки летели в разные стороны, а один раз лезвие едва не полоснуло Эбби по пальцу. Он соорудил два простейших, убогих бутерброда без ничего. ​Когда чайник надрывно, со свистом закипел, парень разлил крутой кипяток по двум кружкам. Оставив бутерброды на столе, он аккуратно пододвинул одну из кружек к матери. Какое-то время он просто стоял рядом, глядя на её седые пряди, а затем тихо, срывая голос, произнёс: — Мам... Попей чаю. Пожалуйста. Тебе нужно хоть что-то съесть. Нельзя так... ​Женщина медленно, словно преодолевая страшное сопротивление, перевела на него свои пустые, абсолютно выплаканные, покрасневшие глаза. В её бездонном взгляде было столько первобытного, нечеловеческого горя, что у Эбби на секунду перехватило дыхание, а к горлу подступил тошнотворный комок. Она не прикоснулась к еде. Ей было глубоко плевать на этот чай, на голод и на весь мир. Но она послушно, чисто механически, словно робот, подняла кружку, сделала один крошечный, судорожный глоток и поставила её обратно. После чего её взгляд снова пригвоздился к стене. ​Поняв, что разговор не склеится, и вернуть маму к жизни сейчас не получится, Эбби взял свою кружку и ушёл в комнату. Он плотно закрыл дверь, отсекая себя от кухонного безмолвия, сел на кровать и сразу же, резким движением накинул капюшон обратно на голову. Этот чёрный кокон мгновенно вернул ему спасительную иллюзию безопасности, спрятав от жестокого мира. ​Парень достал из кармана брюк телефон. Экран ярко мигнул, на секунду ослепив его в темноте комнаты. Рука инстинктивно, по старой привычке потянулась к иконке мессенджера. Зайдя в общую группу класса, Эбби замер, а его пальцы похолодели. Чат буквально взрывался от сотен сообщений. Одноклассники вовсю пересылали друг другу смешные мемы, кружочки из ТикТока, записывали шутливые голосовые, бурно обсуждали какую-то новую игру и спорили, в какой торговый центр они пойдут гулять в следующие выходные. Жизнь у всех продолжалась в прежнем, ярком и веселом темпе. Его личный кошмар, который разорвал его мир в клочья на том перекрестке, для остальных был лишь трёхдневным инфоповодом, о котором все уже благополучно забыли, сдав тест по математике. ​Эбби перешел во вкладку контактов. Палец медленно листал список имен, пока не наткнулся на круглую аватарку Ланы. Чуть ниже высветился профиль Бабл. Парень долго, не мигая, смотрел на их никнеймы. В глубине его истерзанной души всё ещё теплилась глупая, наивная детская надежда. Он пытался оправдать их. Думал, что их сегодняшнее ледяное молчание в классе было просто шоком, глупой неловкостью, и что здесь, в сети, наедине, они обязательно напишут ему хоть пару слов соболезнования. Или просто спросят, как он это пережил. ​Набравшись смелости и затаив дыхание, Эбби зашёл в чат с Ланой. Дрожащим большим пальцем он набрал короткое, беззащитное слово: «Привет». Отправил. Сердце застучало где-то в районе горла, оглушая своими ударами. ​Эбби не выпускал телефон из рук, боясь отвести взгляд от экрана. Прошла минута. Две. И тут статус сообщения изменился — загорелись две заветные галочки, а статус Ланы сменился на «В сети». Она прочитала. Эбби замер, сжав зубы и ожидая, что вот-вот вверху экрана появится спасительная надпись «печатает...». Он ждал минуту. Три минуты. Пять. Экран начал гаснуть, но никаких букв так и не появилось. Лана просто прочитала его сообщение и сознательно оставила его без ответа. Она сделала свой выбор. Она слишком сильно боялась, что дружба с изгоем навлечёт на неё гнев Оливера и Зип, да и просто не хотела грузить свою спокойную жизнь чужими тяжёлыми проблемами. Бабл, судя по её новому жизнерадостному статусу в профиле, была абсолютно солидарна с подругой. Они обе выставили против него щиты. ​Эбби горько, тихо ухмыльнулся под покровом капюшона. Эта ухмылка больше походила на оскал. Он зашёл в настройки чата, нажал на три точки и резким, безжалостным движением выбрал пункт «Удалить переписку для меня и Ланы». Окончательно, беспощадно и безвозвратно. Надеяться больше было не на кого. ​Парень бессильно откинулся спиной на подушку и закрыл глаза. В темноте, под аккомпанемент шуршания дождя за окном, перед его мысленным взором вспыхнуло резкое, контрастное воспоминание из прошлого года. ​Тогда они ещё дружили всей компанией. Была тёплая, солнечная весна, во дворе школы буйно цвела сирень. Они сидели на деревянной лавке на заднем дворе после уроков — он, Лана, Бабл, Энгель и Клэр. Эбби тогда в очередной раз пришёл потрепанным, с огромным багровым синяком под глазом после «профилактической» встречи с Оливером в раздевалке. Он сидел, низко опустив голову, и тихо шмыгал носом, глотая слезы обиды. Лана тогда мягко, сочувственно улыбнулась, присела рядом и протянула ему чистый бумажный платок. Она осторожно коснулась его плеча и уверенно, громко сказала: «Эй, Эбби, ну чего ты? Не переживай ты так из-за этих придурков. Мы же друзья, слышишь? Что бы эти хулиганы ни делали, как бы ни лезли, мы всегда-всегда будем рядом и поддержим тебя, обещаю! Ты не один». А Бабл весело кивала в такт её словам, громко жуя клубничную жвачку и надувая огромные розовые пузыри, всем видом подтверждая эту клятву. ​Эбби резко открыл глаза, тяжело и часто дыша в темноте своей комнаты. Контраст между тем солнечным, пахнущим сиренью обещанием и нынешней мёртвой, удушающей тишиной в пустой квартире ударил под дых сильнее любого кулака Оливера. Все их слова были дешёвой фальшивкой. Красивой, гнилой ложью, которая с треском рассыпалась в пыль при первом же серьёзном испытании. Они никогда не были ему друзьями. Им просто было удобно общаться, пока всё шло гладко, а как только запахло реальной опасностью и чужой кровью — они трусливо разбежались, как крысы с тонущего судна, сделав вид, что парня по имени Эбби никогда не существовало. ​Парень медленно поднялся с кровати. Ноги казались ватными. Он наощупь вышел в темный коридор, подошёл к вешалке в прихожей, где до сих пор висела старая, пахнущая табаком и бензином куртка отца. Из бокового кармана куртки сиротливо выглядывал какой-то мелкий предмет. Эбби протянул руку и запустил пальцы внутрь. ​Его ладонь наткнулась на холодный металл. Это был старый, тяжёлый автомобильный брелок в виде стального поршня. Отец никогда с ним не расставался, считая своим талисманом, но в ту злополучную пятницу почему-то забыл его дома на комоде, уходя на работу. Если бы он вернулся за ним... поменялись бы временные рамки? Успел бы Камаз проскочить перекресток раньше? Эти безумные, нелогичные мысли вихрем пронеслись в голове подростка, заставляя виски взрываться от боли. ​Эбби вернулся в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь. Он лёг на кровать прямо в одежде, в кроссовках, и намертво, до хруста в суставах сжал стальной брелок в кулаке. Острые края металла больно въелись в кожу ладони, оставляя глубокие вмятины, но эта тупая физическая боль помогала ему удерживать ускользающий контроль и не сойти с ума от разрывающей тоски. ​Он свернулся калачиком на холодном покрывале, натянул глубокий капюшон еще ниже, полностью закрывая своё лицо от остатков комнатного света. Слёз больше не было — все они иссякли еще в субботу на сырой земле кладбища. Внутри Эбби, вытесняя остатки тепла, стремительно разрасталась огромная, леденящая пустота, густо замешанная на безразличной, тяжёлой злости ко всему этому трусливому и лицемерному миру. Детство официально подошло к концу. Страх перед хулиганами исчез, уступив место вечной мерзлоте. Наступала новая, темная и холодная реальность, в которой Эбби предстояло выживать в одиночку.