An accident

*****

POV The fake Alastor Moody Хогвартс... Сколько воспоминаний, призрачных и плотных, как дым в логове змея. Вечная учёба. Вечное стремление — не просто выделиться, а впитать всё знание этого мира, стать его совершенным инструментом. Быть идеальным. Идеальный наследник. Лучший студент. Талантливый маг. О, как же хорошо он помнит тот день. День, когда его отец, непоколебимый Барти Крауч-старший, узнал. Увидел не доклад, не слух — а своего сына, стоящего на коленях перед Темным Лордом. Своего мальчика, который с благоговением целует края чёрной мантии, а взгляд его — ясный, острый, фанатичный — устремлён в сияющее лицо властителя. Как треснула ледяная маска на лице отца. Не от гнева. От презрения. От осознания, что его кровь, его плоть добровольно склонилась в рабском поклоне. Это был не гнев. Это был крах всего, во что он верил. "Ты мне больше не сын." А ведь Барти не всегда был... этим. Когда-то, до пятого курса, он был просто мальчиком. Мальчиком, который из кожи вон лез, чтобы поймать скупой кивок отца, заслужить его ледяное "достаточно". Он помнит, как мать плакала в своей комнате, а стены родового особняка звенели от тишины. Министерство было настоящим домом отца, а они с матерью — лишь нежеланными гостями в его идеально выстроенной жизни. И тогда что-то в нём надломилось. Успехи в учёбе стали пустыми, бессмысленными. Он начал сбиваться с пути. Редкие визиты домой, долгие часы в Запретной секции, где пыльные фолианты полны знаний и заклинаний , темной магии, недоступной отцу. Его новым другом стал Эван Розье — циничный, язвительный слизеринец, который смеялся над его "идеальностью" и открывал двери в мир, где правила диктовала сила, а не бюрократия. А потом... Потом была Встреча. Именно так , с большой буквы. Он явился не как человек — а как буря, как воплощение самой магии. Темный Лорд. Волан-де-Морт. Его голос был низким шепотом, оьволакивающим разум, порабощающим чувства, его могущество — наркотиком, от которого кружилась голова. И в его присутствии Барти наконец-то ощутил... тепло. "Ты исключительно одарён, Барти." "Ты сделаешь меня сильнее. Я горжусь тобой." Слова, которые он жаждал услышать всю жизнь, прозвучали из тех уст, от которых он не ждал. Они стоили больше, чем все награды отца, вместе взятые. Это было признание. Это была цель. Азкабан, смерть матери, заточение под отцовским Империусом — всё это стёрлось в кровавом тумане, в кошмаре, который он стряхнул с себя, как прах. Теперь он был свободен. Теперь у него была одна мысль, одна цель, выжженная в сознании огненной буквой. Вернуть Его. Его Лорд должен восстать. Он вернётся, и Барти будет там, чтобы принять Его благословение. Никакой мальчишка-избранный, никакие шпионы Дамблдора, никакие призраки прошлого — ничто не помешает. Мир содрогнётся. И он, Барти Крауч-младший, идеальный и преданный слуга, поможет своему господину снова затмить солнце. Он тихо рассмеялся в пустоту — короткий, сухой, безумный звук. Пальцы сжали палочку так, что кости побелели. Скоро. Очень скоро. И у него уже был на примете тот, кто станет идеальным инструментом.Чистокровный, яростный, голодный до признания... Совершенная глина для лепки. The End Of The POV fake Alastor Moody Привыкнуть к сущности ворона было делом не из легких — порою его охватывали дикие, почти неконтролируемые порывы: сорваться в погоню за мелкой живностью, выхватить блестящую безделушку у зазевавшейся ученицы или, во время ночных полетов над Запретным лесом, поддаться искушению поклевать падаль, от которой так притягательно пахло смертью. Но вместе с этой борьбой пришло и неожиданное преображение. Его человеческое сознание начало впитывать птичьи черты: он стал глубже, холоднее, спокойнее. Мелкие людские тревоги и суета отступили, уступив место ясному, почти отстраненному взгляду на вещи. Он свел общение к минимуму, и это одиночество пошло ему на пользу — в тишине его разум работал острее, планы становились сложнее и дальновиднее, а знания усваивались сами собой. Он начал бессознательно копировать манеры тех, с кем говорил, — их жесты, интонации, даже мимику. Люди отвечали на это доверием и симпатией, и Том, с прохладной наблюдательностью отметил про себя, насколько это полезный навык. Анимагия оказалась не просто магическим трюком — она меняла его саму суть, и он ловил кайф от этого преображения. В июне, накануне третьего тура Турнира, Том Блэквуд без лишнего шума сдал СОВ. Он вошел в кабинет Макгонагалл и безупречно трансфигурировал сложную конструкцию в стаю переливающихся колибри, чем вызвал у профессора редкое одобрение. У Снейпа он сварил зелье такой кристальной чистоты, что тот лишь молча кивнул, не в силах скрыть профессионального признания. Флитвик ахнул, когда Том виртуозно исполнил серию заклинаний едва заметным движением пальцев, а на истории магии Биннс и вовсе прервал свой монотонный бубнеж, уставившись на него пустыми глазницами, — эссе Тома о интригах Визенгамота было безукоризненным. На защите от темных искусств он отразил сложное проклятие с такой легкостью, что Грюм отшатнулся, на астрономии без ошибок нанес на карту траекторию кометы, которую видел лишь мельком неделю назад во время последнего занятия. В оранжерее он пересадил визжащего мандрагору, успокоив его гортанным ворчанием, на арифмантике предложил изящное решение для сложнейшего предсказания, а на рунах у Бабблинг не только безупречно перевел древний текст, но и вскрыл двойную суть его символов. Он выходил из каждого кабинета с холодным, ровным спокойствием, без тени эмоций — лишь с глубоким внутренним удовлетворением хищника, завершившего удачную охоту. В день Турнира в Большом зале царила привычная атмосфера хаоса. За столом Гриффиндора стоял оглушительный гам, взрывы смеха и грохот кружек. И Том в очередной раз мысленно поблагодарил судьбу, что оказался среди Воронов. Здесь, за их столом, царила спокойная, почти библиотечная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и сдержанным шепотом. Здесь ценили личное пространство, знания и полезные связи. Нейтралитет Когтеврана был его силой — он позволял поддерживать ровные, прагматичные отношения и со Слизерином, и с Пуффендуем, и даже с буйными Гриффиндорцами. Конечно, и здесь порой возникали споры и интриги, но это был интеллектуальный гул, а не оглушительная какофония. Гораздо лучше, чем вечный балаган и безрассудная, показная храбрость львиного факультета. Уголок рта Тома дрогнул в лёгкой усмешке. Его взгляд скользнул через зал и упал на знакомую кудрявую макушку, погружённую в книгу даже посреди обеда. Без лишних слов он легким движением палочки под столом послал ей маленькое заклинание. На страницы её книги с едва слышным шуршанием перьев свалилась крошечная птичка — трепетная, взъерошенная, с молниеносно бьющимся сердечком и тонкими, как спички, лапками. Гермиона ахнула, но не от испуга, а от удивления, и тут же подхватила кроху в ладони, бережно погладив кончиком пальца по острому клювику. Её глаза инстинктивно поднялись и тут же встретились с пристальным, тяжёлым взглядом Тома. Он позволил себе широкую, острую улыбку, от которой в глазах зажегся холодный огонь. Салютуя ей своей кружкой с кофе, он неспешно поднялся и направился через зал прямиком к ней. Гермиона замерла, словно мышь перед удавом.Мышь... Он всё время чувствовал её взгляды, украдкой скользившие по нему, когда она думала, что он не видит. Она что-то заподозрила. Или, по крайней мере, заметила какую-то странность в его поведении, что-то, что заставило её насторожиться. И теперь она наблюдала. Внимательно, цепко, с присущим ей аналитическим умом. Но Тома в этот момент волновало не это. Его занимал лишь один вопрос: почему в тот миг, когда он опустился на скамью рядом с ней, она инстинктивно отстранилась и прижала птичку к своей груди, прикрыв её ладонями, словно пытаясь спрятать или защитить. "Боится? Кого? Меня?" — мысль пронзила его сознание, острая и неприятная. Лёгкая тень досады и любопытства мелькнула в его глазах. Вместо того чтобы отступить, дать ей пространство, он, наоборот, наклонился чуть ближе, намеренно сократив дистанцию.Тёплое касание его бедра к её, упругое давление коленей под столом — теперь их разделяли лишь слои ткани школьных мантий. — Что такое, Гермиона? — его голос прозвучал тихо, почти интимно, но в нём слышалась стальная нотка, требующая ответа. Он внимательно изучал каждую её черту, каждое движение ресниц, пытаясь прочитать её как самую сложную, но самую интересную книгу в этой библиотеке. — Птичка испугалась? Или это ты вдруг решила стать поскромнее? Он не стал добавлять, что заметил, как именно она её прижала — не с нежностью, а с внезапной, инстинктивной потребностью укрыть что-то хрупкое от него. И этот жест беспокоил его куда больше, чем любое её слово. Мысль пронзила его, как ледяная игла. Она поняла. Должна была догадаться. Иначе с чего бы ей так прятать эту птицу? Она знает о воронах... Но тут её кулачок, скорее возмущённый, чем испуганный, обрушился на его плечо. — Это было безответственно, Том! А если бы она упала и сломала крыло?! — в её голосе звучал не страх, а забота о хрупком создании, и это заставило его внутренне расслабиться. Нет, это была его Грейнджер — всё в порядке. Она может злиться, но она его не боится. Он лишь коротко хмыкнул в ответ, и прежде чем она успела отстраниться, его рука легла ей на плечи, мягко, но уверенно притягивая её ближе. — Успокойся, она крепче, чем кажется, — прошептал он ей на ухо, его голос внезапно стал низким и заговорщическим. — Но раз уж речь зашла о хрупкости... Слышала ли ты теорию о том, что крылья магических птиц — это не физическая материя, а сгусток заклинания? Они не ломаются, а рассеиваются, если заклятье слабеет. Как он и предполагал, её возмущение мгновенно сменилось жадным интересом. Её глаза загорелись, и через мгновение они уже оживлённо спорили о тонкостях трансфигурации и природе анимагии. После он провёл её на поле для квиддича, где уже бушевал третий турнир. Всё пространство было превращено в гигантский, непроходимый лабиринт из живой изгороди, тёмной и колючей. Над ним парили магические экраны, транслирующие всё происходящее внутри. Прозвучал сигнал. Первыми в зелёную чащу ринулись Поттер и Диггори, следом — Крам, и, наконец, Делакур. Том стоял рядом с Гермионой, его пальцы мягко, но уверенно сжимали её ладонь, будто пытаясь заземлить собственное внезапное напряжение. И вдруг... что-то щёлкнуло. Он ощутил жгучую волю, исходящую откуда-то из-за трибун, — приказ, против которого его собственный разум был бессилен. Его тело двигалось уже само по себе. — Мне нужно отойти, — прозвучал его собственный, но какой-то отстранённый голос. Он отпустил её руку и растворился в толпе. За трибунами, в глубокой тени, его форма сжалась, одежда сменилась перьями. Чёрный ворон бесшумно взмыл в воздух и устремился к лабиринту, неотступно следуя за силуэтом Поттера. Он видел, как мальчишка и Диггори одновременно коснулись Кубка. В тот же миг он впился когтями в плечо Поттера, и портативное заклятие кубка рвануло их прочь. Телепортация. Удар о землю. Сырая, могильная прохлада. Его бросило на холодную землю, и пока Поттера волокли к надгробию, а над Диггори вспыхнула зелёная вспышка Авады, с Тома спадала анимагическая форма. Его обратно вывернуло в человека, но сознание оставалось за стеклом — холодным, отстранённым, наблюдающим. Он видел, как его собственные руки, движимые чужой волей, подносили ингредиенты к котлу, как выполняли ритуал, не ощущая ни ужаса, ни сопротивления. Он был лишь куклой, зрителем в собственном теле. Зашипел смех, узнаваемый и леденящий душу. И тогда на его левом предплечье вспыхнула адская боль — Тёмная Метка пылала, выжигая плоть и волю. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — это алые, вертикальные зрачки, вспыхнувшие в клубах пара над котлом и худой русоволосый мужчина с сумасшедшим взглядом.

*****