Желаю тебе сдохнуть

Что для вас — сцена или концерт? Вспышка огней, гул толпы, замирающей в ожидании чуда. На сцене — прекрасные айдолы в костюмах, сверкающих, будто россыпь звёзд на ночном небе. Отточенная хореография — как танец стихий: плавный, но мощный, завораживающий. Чистый вокал пронзает зал, словно луч, а харизма артистов накрывает волной энергии, от которой мурашки бегут по коже. Вы ловите взгляды, которыми они обмениваются — быстрые, тёплые, полные невысказанного. Чувствуете ту самую дружбу, что крепче стали, искреннее слов, глубже любых сценариев. Она здесь: в поддержке руки, в смехе, который звучит даже без микрофона, в синхронности, будто они дышат в унисон. Если это то, что заставляет ваше сердце биться в одном ритме с музыкой, — поздравляю. Вы потрясающий фанат. Именно ради этих мгновений, ради вашей веры и любви, стараются наши любимые айдолы. Каждый концерт XLOV — словно райский уголок, вспыхивающий в этом мрачном мире, как вспышка света в тёмной ночи. Всё безупречно продумано: от мельчайшей детали на костюмах — они сверкают, словно звёзды, — до идеального света, двигающиеся в такт музыке, и звука, заполняющего зал. Но главное — сами артисты. Их энергия вырывается наружу, как пламя, превращая и без того прекрасную картину в настоящий шедевр. Движения — точные, как удары сердца. Взгляды — глубокие, как бездонные озёра. Улыбки — тёплые, как летний рассвет. Всё пронизано искренностью, которую невозможно подделать. Особенно ярко выделяются барбиз. Они не просто выступают — они оживляют сцену, превращая её в магическое пространство. Их харизма заполняет зал, как аромат цветущих садов. Синхронность движений — будто единый организм, живущий в унисон. Зал замирает на мгновение, а затем взрывается овациями. «Барбиз — нечто особенное», — всегда говорили фанаты. И это чистая правда: их связывает не просто дружба, а глубокая, искренняя связь. В каждом движении — безупречная синхронность. В каждом взгляде — понимание, глубокое, как впадина. В каждом лёгком прикосновении — тепло, которое, кажется, можно почувствовать даже через экран: оно согревает душу, заставляет радоваться и улыбаться вместе с ними. Это не поза, не игра на камеру — это настоящие эмоции, живые и неподдельные. В сети часто можно увидеть комментарии: «Они идеально подходят друг другу! Они точно встречаются!». Но дело не в романтике. Дело в той особой близости, что крепче стали, теплее домашнего очага, надёжнее любого обещания. Они смеются — и зал подхватывает этот смех, как эхо. Они поддерживают друг друга незаметными жестами: взглядом, кивком, лёгким похлопыванием по плечу. От этого кажется, что они действительно самые счастливые люди на земле. Просто потому, что у них есть они. Но если я скажу, что за камерами всё немного иначе? Совсем иначе. На самом деле Руи и Умути ненавидят друг друга. В шумной комнате, полной смеха и дружеских шуток, Руи чувствует себя призраком — невидимым, лишним, словно он уже не существует. Он стоит в тени, наблюдая, как Умути светится рядом с другими: его смех — как солнечный луч, его внимание — как тёплый плед для всех, кроме Руи. Для Руи же у Умути припасены только колючие слова. «Ты урод! Без тебя было бы лучше!» — они впиваются в кожу, как шипы, оставляют невидимые раны. Умути отшатывается от него, будто от ядовитого растения, морщится, будто почувствовал горечь. Но Руи всё равно тянется. Как мотылёк к огню. Болезненно, обречённо, зная, что обожжется. Будто их связывает невидимая цепь — прочная, ржавая, которую не разорвать. Он ловит редкие взгляды, ловит себя на надежде: «А вдруг сегодня он увидит меня?» Умути вспыльчив, как сухая трава в летний зной. Стоит Руи случайно задеть его плечом, не так посмотреть — и искра вспыхивает, перерастая в пламя гнева. Голос повышается, кулаки сжимаются, слова бьют, как плети. И Руи снова остаётся с болью — привычной, но оттого не менее острой. Даже сейчас Руи стоит рядом с Умути. — ДА КАК ЖЕ ТЫ БЕСИШЬ! — проорал лидер, и его кулак со всей силы врезался в лицо Руи. Глухой удар — будто молот ударил по наковальне — и короткий вскрик. Во рту появился металлический привкус, как будто он глотнул ржавчины. Но Руи не отшатнулся, даже не вздрогнул. Он остался стоять, словно пригвождённый к стене невидимыми гвоздями. Пальцы вцепились в шероховатую поверхность, костяшки побелели. Боль пульсировала в переносице — горячая, острая, как раскалённая игла. Острая кровь потекла по верхней губе, капнула на футболку, оставив тёмное пятно. Он сглотнул, пытаясь не замечать жжения, дрожи в коленях, гула в ушах, который заглушал всё вокруг. Просто стоял. Молчал. Смотрел прямо перед собой — в пустоту, в никуда. Секунда — и Руи с глухим стоном падает на пол, судорожно вцепившись в живот, будто пытаясь удержать внутри рвущуюся наружу боль. В голове что‑то неприятно хрустнуло — как сухая ветка — и острая вспышка пронзила всё тело, затуманив зрение. Лидер медленно, с нарочитой неторопливостью опускает ногу. Коленка, только что с силой врезавшаяся в живот, теперь твёрдо стоит на полу. Он смотрит на Руи сверху вниз — взгляд холодный, расчётливый, как у хищника, оценивающего загнанную добычу. В глазах — не просто злость, а глубокая, застарелая неприязнь. Его бесит это упрямое молчание Руи, бесит его жалкая, но упрямая попытка сохранить достоинство, бесит само его присутствие в этом пространстве. Лидер делает шаг назад. Заносит ногу. И с размаху пинает лежащего в спину — резко, зло, с ненавистью. Глухой удар. Короткий вскрик. Руи сгибается пополам, вцепляется побелевшими пальцами в пол, пытается отползти, но силы покидают его. — Помогите… — хрипло, почти беззвучно шепчет он. Голос тонет в тяжёлой тишине комнаты. Остальные участники стоят в стороне, опустив глаза, отворачиваются, делают вид, что ничего не происходит. Никто не придёт. Никто не поможет. Только эхо боли остаётся висеть в воздухе, как невидимая печать несправедливости. — Я ненавижу тебя! — хрипло кричит Умути, не прекращая ударов. Каждый новый — будто гвоздь, вбиваемый в гроб. Глухие удары звучат, как удары грома, от них содрогается всё вокруг. Руи уже почти не издаёт звуков — лишь сдавленные хрипы, прерывистое дыхание, булькающие звуки в горле, похожие на последний всплеск угасающей жизни. Вдруг из его рта вырывается алая струя крови — яркая, как мак на поле, почти неестественно красная — стекает по подбородку, капает на пол, оставляя тёмные пятна. — КАК ЖЕ Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ! — голос Умути срывается на крик, полный первобытной ярости и ненависти. Он резко надавливает на плечо Руи, с силой переворачивает его на спину. Младший лежит, раскинув руки, словно распятый. Глаза полузакрыты, грудь судорожно вздымается, пытаясь поймать глоток воздуха. — СДОХНИ! — с этими словами лидер с размаху наступает на рёбра Руи, вложив в удар всю свою ненависть, всю накопленную злость, всю горечь обид. Хруст. Глухой, отвратительный хруст. Руи, и до этого с трудом ловивший воздух — каждый вдох был похож на попытку глотнуть сквозь тонну воды, — теперь совсем начал задыхаться. Кашель сотрясал его тело, резкий, судорожный, разрывающий грудь изнутри, будто кто‑то рвал её на части. Он задыхался, хватал ртом воздух, но тот не шёл — застревал в горле, сдавленном спазмом, словно невидимая рука сжимала его шею. Перед глазами плыли тёмные пятна, в ушах стоял гул — отдалённый, пульсирующий. С каждым приступом кашля он выплёвывал огромные тёмно‑багряные сгустки крови — тяжёлые, почти чёрные. Они падали на пол с глухим, влажным звуком. Во рту стоял металлический привкус — острый, едкий. Губы слипались от липкой крови, подбородок был мокрым, по шее стекали тёплые струйки, оставляя на коже следы. Руи пытался вдохнуть, но горло горело огнём, а новый приступ кашля снова выворачивал его наизнанку, вырывая из груди хриплые, прерывистые стоны. Но Умути не слышал, он будто с цепи сорвался, он только бил и бил везде, где можно. На теле уже не осталось свободного места, ни на ногах, ни на руках, ни на животе, нигде. Всё было усыпано синяками и кровоточащими ранами. Еще немного, и Руи потеряет сознание. Так и произошло. Во всем доме сразу резко стало намного тише. Вдруг в комнату заходит Хару. — Прекращай, — говорит он холодным, стальным голосом. В его взгляде читается отвращение, пренебрежение к тому, что Руи портит картину идеально чистого коридора, а не забота о лежащем. — Ты его покрываешь?!? — рыкнул искаженным от ненависти и злости голосом Умути. — ОТВЕЧАЙ! — Нет, — спокойно выпалил Хару. — А если он умрёт? — Я буду рад. — Не, ты не понял, — тон младшего стал ещё холоднее, будто резал тебя насквозь. — Убийство повесят на тебя, рад? Умути резко отпрыгнул от Руи, ели сдерживая порыв продолжить бить этот мусор на полу, который даже жизни не достоин, он окинул его презрительным взглядом, кажется, если бы не замечание младшего, то Мути не побрезгал даже убить лежащего и, может, получил бы от этого удовольствие. Хару в то время позвонил в скорую. Это ни вежливость, ни желание спасти человека, а просто гнусный способ спасти свою шкуру, скинуть с себя подозрение. Тишину больничной палаты нарушали лишь два звука. Дыхание пациента. Ровное. Почти незаметное. С лёгким присвистом на выдохе. И холодный писк кардиомонитора. В стерильном воздухе витал запах спирта и чего‑то металлического. Звук повторялся с механической точностью. Поначалу — раздражал. Отдавался пульсацией в висках. Царапал сознание. А потом… становился частью тебя. Будто без этого мерного повторения, словно биения чужого сердца, уже невозможно дышать. Он пронизывал насквозь. Стальной. Неумолимый. Отсчитывал секунды, которых могло остаться так мало. Больница — место, призванное лечить, спасать, помогать людям. Но вместо утешения она давит на сознание. Стерильность здесь почти осязаема: она витает в воздухе, пахнет хлоркой и спиртом, режет глаза своей безупречностью. Стены слишком белые — ослепительно белые, как снег в солнечный день, от которого слезятся глаза. Поверхности слишком чистые, блестящие, отражающие свет люминесцентных ламп с холодным, безжалостным блеском. Эта безупречная, бездушная чистота только сводит с ума. Хочется умереть прямо здесь, на этой безукоризненно заправленной койке, лишь бы не продолжать борьбу в мире, где спасение выглядит так холодно и отчуждённо. Руи наконец пришёл в себя. Он был один в комнате — как всегда. Тишина давила на уши, лишь изредка нарушаемая тихим гулом ламп. Со временем он привык к этому одиночеству, свыкся с ним, как с горькой участью. Перестал ждать и надеяться, что кто‑то придёт, обратит на него внимание, увидит его за этой невидимой стеной отчуждения. Слишком долго он был в тени, слишком долго терпел боль, научившись прятать её за маской безразличия. Но, как бы ни старался принять свою участь, всё равно ловил себя на мысли: хочется тепла, человеческого участия, простого прикосновения. Даже сейчас он ощутил острый укол огорчения — короткий, болезненный — но тут же подавил его, спрятал глубоко внутри, захлопнул дверь в ту часть души, где ещё теплилась надежда. Он не знал, сколько времени прошло — здесь оно теряло смысл, расплывалось, как туман. Комната была залита монотонным светом потолочных ламп: ровным, безжалостным, не мигающим ни на миг, словно застывшим во времени. Белый свет падал на голые стены, отражался от холодного пластика мебели. В палате не было окон — никакого намёка на внешний мир, на солнце, на небо. Стены казались настолько толстыми, что ни один звук не мог проникнуть сквозь них: ни крик, ни плач, ни мольба о помощи. Никто не услышит. Никто не придёт. Всё чаще и чаще он думал об Умути. Не с ненавистью, которая была бы не без оснований, а наоборот, с дружбой... Неужели он влюбился? «Что он делает? Как у него дела? Хорошо ли себя чувствует? Что он ел?» — вопросы и мысли, посещающие голову Руи так часто, что считать было бы бессмысленно. Иногда казалось, что думает он о другом человеке явно больше, чем о себе. И он трезво понимал, что не взаимно, мягко говоря. Дверь в палату плавно, почти бесшумно открывается. Руи, вопреки собственному желанию, бросает быстрый взгляд на вход. Может быть, это Умути? Вдруг он всё‑таки решил его навестить? Но в проёме появляется лишь медсестра. Руи горько усмехается — конечно, он всегда был один. И сейчас ничего не изменилось. Как бы он ни прятался за маской безразличия, как бы ни убеждал себя, что ему и так хорошо, — это ничего не меняло. Другого можно обмануть, но не себя. Не своё сердце, которое всё ещё надеется вопреки всему. После тестов Руи наконец оставляют в покое. Тишина снова заполняет палату, ещё более тяжёлая, чем прежде. Результаты показали: он будет жить. Холодная, бесстрастная фраза. А значит, он больше не представляет особого интереса для медперсонала — не критический случай, не срочный пациент. Возможно, его даже перестанут навещать регулярно: формально обязаны, но фактически забудут среди других, более тяжёлых больных. Тишина палаты кажется почти осязаемой, когда дверь снова открывается с тихим скрипом. Но на этот раз Руи даже не поднимает взгляда от пола. Он знает: это точно не Умути. Тот не придёт. Не навестит. Скорее всего, даже не переступит порог больницы. Но вдруг комнату прорезает до боли знакомый голос — и Руи вздрагивает, чувствуя, как страх сжимает сердце ещё сильнее. — Я пришёл закончить со всем, — голос звучал тускло, глухо, оседая в сознании тяжелее, чем пыль на ветхом, покосившемся комоде — старом, потрескавшемся, забытом временем. — С чем за... — Руи не успел закончить фразу. Чужие руки, холодные и твёрдые, как железные прутья, мгновенно сомкнулись на его горле. Пальцы впились в плоть — глубоко, безжалостно, будто когти хищника. Перекрывая доступ воздуха, лишая его последней надежды на спасение. Каждое прикосновение пальцев оставляло жгучий, почти ожоговый след на коже. Мощные руки сдавливали шею всё сильнее, превращаясь в стальные тиски, медленно, неумолимо перекрывающие жизнь. В ушах зазвенело — тонкий, пронзительный звук, будто где‑то далеко били в колокол. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, постепенно затягивающие мир в чёрную воронку. Кислород стремительно покидал лёгкие, тело начинало неметь, пальцы ослабевали. Руи вцепился в запястья нападавшего, царапал гладкую кожу — но хватка не ослабевала. Она была холодной, расчётливой, смертельной. Мир стал совсем тёмным, а вскоре и вовсе исчез. Бездыханное тело Руи полетело на пол с глухим звуком...