Пластинка для одного

В книжном магазине было темно. Азирафель не зажигал свечи. Он стоял посреди разгрома, который устроил не апокалипсис и даже не архангелы. Разгром был внутри, снаружи же — только пара упавших стопок книг да опрокинутое кресло. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на пол, на трещину в паркете, которой раньше не было. С улицы доносился шум небесной починки — где-то Уриил командовала, где-то Мюриэль пищала, пытаясь помочь. Но Азирафель их не слышал. Он слышал только собственное дыхание. Слишком ровное. Слишком спокойное. Он подошел к граммофону. Руки, которые тысячелетия перелистывали священные свитки и подписывали чудесные договоры, сейчас мелко дрожали. Он поставил пластинку. Ту самую. Опустил иглу. Игла заела на первой же ноте. Царах… царах… царах… Он попробовал снова. Тот же звук. Механическая, жестокая бесконечность. Тогда он присел на корточки, снял пластинку и поднес к ближайшему окну. Луна пробивалась сквозь пыльное стекло, и он увидел этикетку. Своим почерком. Еще до войны, до бомбежки, до того самого вечера в церкви. «Для К. — чтобы слушать вдвоем. Особенно эту. 1941» А ниже — крошечная змея, нарисованная чернилами. Кроули тогда засмеялся и сказал: «Ты еще бантик ему нарисуй, ангел». Азирафель и нарисовал. Красным. Он провел пальцем по рисунку. Чернила не стерлись за восемьдесят лет. — Глупо, — сказал он вслух. Голос не дрогнул. — Я просто... я просто заело иглу. Это не... Он не договорил. Где-то в подсознании, на самом дне, где у ангелов не должно быть ничего, кроме веры, пульсировала одна мысль: Он не вернется. Он не вернется. Он НЕ вернется. Азирафель медленно встал и прошел на кухню. Автоматически. Открыл шкафчик, достал две кружки. Поставил их на стол. Налил чай в одну. Потом протянул руку, чтобы налить во вторую. Замер. Секунду он смотрел на пустую кружку — ту, из которой Кроули пил свой черный кофе с ужасающим количеством сахара, отрицая, что ему нравится сладкое. Потом очень аккуратно, стараясь не шуметь, взял её за край. И разжал пальцы. Фарфор разлетелся по кафелю с тонким, детским звоном. Осколки брызнули под ноги. Он не нагнулся их собирать. — Мистер Азирафель? — раздалось с порога. Мюриэль заглядывала внутрь, щурясь от темноты. — Я... я закончила с формулярами. А где джентльмен в черном? Мы его не нашли наверху. Азирафель повернулся к ней. Его лицо было совершенно спокойным. Только под левым глазом, там, где обычно собирались морщинки от улыбки, что-то странно дергалось. — Какой джентльмен? — переспросил он. — Ах, этот. Нет. Это был клиент. Он ушел. — Но его пальто висит на стуле. Азирафель перевел взгляд. И правда. В углу, там, где обычно сидел Кроули, растеклась черная ткань. Длинное, тонкое пальто, пахнущее серой и старыми дисками Queen, небрежно брошенное на спинку. Он не помнил, чтобы Кроули его снимал. Возможно, демон забыл. Возможно — нет. — Оставь, — сказал Азирафель. — Вернется. За... за вещами. Мюриэль кивнула и исчезла. А он остался стоять посреди кухни, на осколках, глядя на чужое пальто в своей гостиной. За окном починяли небо. Где-то далеко, возможно, по трассе M25, ехал старый бентли, в котором кто-то плакал, хотя демоны не плачут. Азирафель медленно опустился в кресло. Не в свое. В то, что стояло напротив. В кресло Кроули. Ткань еще хранила тепло его тела. Он закрыл глаза и прошептал так тихо, что не услышал бы даже Бог: — Дурак. Я дурак. И больше не сказал ни слова. Граммофон молчал.