Der letzte Tanz

Двери захлопнулись

И начался бал.

Мышонок в ловушке —

Его хищник догнал.

Шрамы на спине Астариона загораются огнём, пронизывая болью до самых костей. Он обессиленно шипит и валится на пол: невидимый хозяин дёргает за нервы, управляя им, как марионеткой. Глаза застилает кровавая пелена агонии. Касадор всё ещё жив и не отпускает его даже на смертном одре — в голове Астариона эхом раскатывается зловещий смех, высокомерно холодный и безразличный, с въедливой хрипотцой. — Прочь! — ревёт вампир, и голос будто не принадлежит ему. Он чрезвычайно незнакомый, надрывный, наполненный горькой болью. Он устал бороться — с собой, с Касадором, с другими отродьями, и даже со всем миром, стоящим против него. Он мечтает о вечной пустоте — она готова принять с распростёртыми объятиями, но никогда ничего не бывает просто так. По пустому залу разносится гул — поначалу нечёткий, сложенный из какофонии прочих звуков, но становится отчётливее и ближе с каждым мгновением. Астарион едва ли находит в себе силы обернуться, заторможенно фокусируется на объекте — тяжёлая трость с резным набалдашником, чуть дальше — тёмные высокие сапоги из кожи. Он поднимает взгляд, и боль новым наплывом ударяет в голову. Рафаил. — Поднимись, дитя, — в какой-то мере насмешливо, он протягивает руку. — Прочь из моей головы! — вновь хнычет Астарион, пытаясь подняться на локтях, но они разъезжаются на отполированном до блеска полу. Он чувствует себя до конца поверженным, избитым, почти навсегда уничтоженным. — Встань! — звуковая волна от удара тростью о пол бьёт по ушам, и вампир, корчащийся от извечной боли, находит в себе силы подняться: на локти, затем — на колени. — Ты всё хочешь сбежать от смерти, отродье, — когтистая алая ладонь с томным пренебрежением оглаживает бледную щёку, — Крайне потешное представление, но зрительный зал почти пуст, — он всплёскивает руками, оглядывая пространство зала, и всё затихает, оставляя вдали лишь стоны потерянных душ. — Ты не получишь меня, — Астарион стискивает зубы, — Я принадлежу Касадору. "Всё верно, мой мальчик", — слышит Астарион в собственном разуме, — "Ты навсегда мой, даже сбежавший, израненный и наказавший сам себя. Слишком мягко, я всё ещё недоволен, доставь себе больше боли, слейся с ней и пой кровавую песню, как твои братья и сёстры", — смех Касадора похож на незаточенный кинжал, с трудом вонзающийся под ребро, — "Этот жалкий шут в дорогих одеждах не сможет забрать тебя. Ты слишком сломанная игрушка, слишком грязная и любимая только мной". В голове Астариона проносятся события прошлого — то, как он впервые встречается с Касадором; первая ночь в роли его безвольной игрушки, не чувствующей боли; удары плетью, рассекающие кожу на месте заколдованной печати, в качестве первого наказания... И мерзкие, льющиеся гноем слова: "ты принадлежишь только мне". — Я могу избавить тебя от боли, — Рафаил склоняется над ним, и тень его перепончатых крыльев перекрывает бьющий в воспалённые глаза свет люстры. Рафаил подаёт руку — она уже человеческая, с ухоженными, коротко остриженными ногтями. На одном из пальцев кроваво-красным сверкает перстень. — Последний танец избавит тебя от всего, — он почтенно кланяется, — Руку прими, и дышать сразу станет легко. "Не смей этого делать! Не совершай ошибку, мой мальчик!", — гадко щекочет слух Касадор, — "Скоро я буду здесь и заберу тебя. Не поддавайся искушению этого ряженого глупца!" — Он назвал тебя "ряженым глупцом", — сдавленно произносит Астарион, приподнимая голову и встречаясь взглядом с Рафаилом — его глаза ярко-жёлтые, прожигающие саму душу. — Однажды пробьёт и его час, — дьявол поджимает губы, выжидая несколько секунд, а затем заметно смягчается, — Я предлагаю унять твою боль и прошу за это всего лишь один танец. Последний в твоём акте, если тебе так угодно. Ты не избавишься от хозяина, всего лишь обретёшь нового, но так ведь будет гораздо честнее, верно? "Он врёт! Неужели ты настолько глуп, моё отродье, чтобы якшаться с демоном и идти у него на поводу?", — скрипучий голос затмевает всё вокруг, и Астарион мотает головой, борясь с ним, галлюцинацией сошедшего с ума разума, — "Он лишь воспользуется с тобой. Знаешь, почему он коллекционирует жалких и сломанных? Потому что они не могут сопротивляться его влиянию — он наблюдает, как те разбиваются на мелкие осколки. А я выбираю лишь лучших, доводя их до идеала". — Я тебя ненавижу! — Астарион ревёт, как раненый зверь, и расцарапывает ногтями грудную клетку — ему кажется, что под кожей раскалённый металл, коим когда-то пытал его Касадор. — Он говорит, что ты пользуешься своими жертвами и коллекционируешь только сломанных, — по губе, прокушенной от напряжения, стекает струйка крови, — И тебе нравится смотреть, как они разбиваются. — Хоть в чем-то он оказался прав, — Рафаил кивает, — Однако, в отличии от твоего хозяина, я этого не скрываю. Дьявол кроется в деталях, но я предельно честен с теми, кто по-настоящему желает заключить со мною сделку. Некоторые не читают всех условий, — он разводит руками, — А заставлять — не моя обязанность. Я — дьявол, но не адвокат. Вы сами вершите свою судьбу, с моей помощью, или без. Астарион закрывает глаза. Тело, поддерживаемое Касадором, ослабевает, но глубокая ненависть к нему разгорается всё сильнее. — Оба выбора — зло, но какое из зол выберет мышонок, когда на кону смерть? — когти кота, или же, стаю чумных крыс? Астарион сам тянет руку навстречу злу, не глядя, поддавшись мимолётному порыву. Его ладонь подрагивает, ища поддержки, но находит лишь пустоту. Он в страхе озирается, на Рафаил всё так же стоит на месте. — Ты уверен, Астарион? — склонив голову, спрашивает тот. — Я не знаю, — он пожимает плечами, — Но я ведь умру в любом случае? Рафаил в ответ лишь коротко кивает. Касадор с яростью стучится в стекло разума Астариона, но тот отбрасывает этот стук, как ненужный, фоновый шум, и рассудку становится немного легче. Он царапается изнутри, обжигая могильным холодом и без того мёртвое сердце, но Астарион, превозмогая боль, поднимается — сначала на одно колено, зачем в полный рост, покачиваясь на дрожащих, затекших ногах. Рафаил крепко сжимает его ладонь своей, когтистой, и вторую, что обратно сменила облик с человеческой на демоническую, кладёт ему на талию. Он делает несколько уверенных шагов вперёд, ведя в танце, и Астарион устремляется за ним, ведомый. Он кладет свободную руку дьяволу на плечо, ощупывая ткань камзола, прошитую золотыми нитями. — Боль грешника уходит прочь, и прошлый хозяин уж не в силах помочь, — усмехается Рафаил, наклоняясь вперёд, и Астарион глубоко прогибается в спине, так, что его отросшие волосы почти касаются пола. Его тело податливо и очень гибко, и Рафаил с грацией возвращает его, прижимая к собственному телу. В моменте Астарион замечает, что тело становится лёгким, почти невесомым, и он больше не чувствует боли. Он подчиняется Рафаилу, обнимая его за плечи и позволяя поднять себя над землёй и закружить, и не ощущает к нему никакой ненависти, как и к Касадору. Ему становится всё равно. Шаг в сторону, наклон, и несколько быстрых шагов вперёд, закружиться, и так же назад. Хоть оковы подданства и сковывают холодом его шею, он благодарен. Рафаил вновь подаётся вперёд, и Астарион выгибает спину, ощущая под ней горячую ладонь, впивающуюся когтями под лопатки. Рафаил подаётся вперёд, оказываясь неприлично близко с его лицом, и нетерпеливо, с напором, припадает к губам. Целует глубоко, стараясь утолить вечную жажду, и Астарион обмякает в его руках. Бледная рука расслабляется, сползая с крепкого плеча, и тело вампира оседает на пол. Мощные крылья неосознанно трепыхаются, и Рафаил криво улыбается.

Мышонок пискнул в последний раз

С улыбкой, и свет в зале погас.

А крыса гнилая, к его счастью, пуста:

Ни игрушки, ни жизни, ни в сердце тепла.