Незначительная царапина. Неоновые шрамы #1

      В английском языке наверняка существовало слово, способное в точности передать, насколько отвратительно Калеб себя чувствовал, но оно никак не приходило ему на ум. Лицо горело и казалось липким, особенно под глазами, будто всю ночь он потел только этим местом. Он застонал и перевернулся на бок, лицом к спинке дивана, спасаясь от солнца, которое лилось в гостиную сквозь сломанные жалюзи. Луч света обжигал его голую спину, но если бы он накрылся одеялом, то вспотел бы только сильнее.      Голова пульсировала, а мочевой пузырь, казалось, вот-вот лопнет. Но как бы ему ни хотелось снова провалиться в сон, чтобы заглушить боль в голове, он должен был встать, выпить воды и хоть что-нибудь съесть. Калеб снова застонал и заставил себя подняться, болезненная пульсация стянула голову, словно неумолимо тесная шапка. Он потёр глазницы, за веками вспыхнули звёзды и продолжили плясать перед взглядом, когда он открыл глаза. По крайней мере, проснулся он у себя в квартире. Вспомнилось, как Тарик дразнил его, говоря, что однажды Калеб проснётся в доме кого-нибудь из коллег, а если уж быть точным — прямо в кровати.       У ног, рядом с брошенной рабочей рубашкой, он заметил бутылку спортивного напитка с приклеенным к крышке стикером и наклонился за ней. Открутил крышку и залпом выпил половину бутылки, даже не почувствовав вкуса, прежде чем остановился перевести дух. Затем глянул на стикер.       «Постарайся не умереть. Увидимся завтра. Эндрю и Тарик».      На его лице появилась улыбка, и он сделал ещё один глоток. Значит, это они доставили его домой. Вполне логично, что они оба ему помогли. Ведь именно они подливали ему стакан за стаканом, едва узнали, что он никогда раньше не пробовал алкоголя. Спустя какое-то время жжение от коктейлей исчезло, память стала расплывчатой, но он помнил, как вышел из своей кислой хандры и начал наслаждаться обществом коллег. Даже здоровяки-вышибалы, с которыми он прежде почти не общался, присоединились к их посиделке.       Он встал, похлопывая себя по карманам. Ключи, тонкий бумажник без наличных и конверт с его первой зарплатой. В затуманенной памяти всплыло смутное воспоминание о том, как в конце ночи Офелия раздавала чеки. Похоже, все знали, что она несовершеннолетняя, и никого это не смущало, возможно, поэтому никто и глазом не моргнул, когда Тарик велел ему опрокинуть стопку чего-то холодного, мятного и отвратительного.       Калеб стянул рабочие брюки и единственный носок, который не слетел с ноги во сне. Ему нужен был душ и что-нибудь для головы.       Сначала Калеб побрёл на кухню, пустые упаковки от готовых ужинов на одного человека по-прежнему громоздились на столешнице, потому что он был слишком измотан, чтобы вынести мусор. Он схватил с кухонного стола бутылочку ибупрофена, вытряхнул в рот две красновато-коричневые таблетки и, проглотив их, отошёл от беспорядка подальше. От его вида Калеба подташнивало.       Он провёл руками по лицу. О чём они ещё разговаривали вчера? Он помнил, что особо не говорил, а больше слушал и смеялся. Много смеялся. Он улыбнулся, этим только усилив головную боль, и направился в ванную. Облегчившись, включил душ, подставил ладонь под холодные капли и тут же отдёрнул её. Вода будет нагреваться целую вечность. Как и всегда.       Калеб стянул боксеры и встал перед зеркалом, чтобы оценить последствия своей первой ночной пьянки. Под глазами залегли тёмные круги, но для него они не были чем-то новым. Он всегда выглядел так, будто ему не хватает сна, даже когда спал достаточно. Кудри примялись, сбились набок и слиплись от пота, но, когда они были чистыми, он считал их вполне сносными, хоть те и отрасли несколько длиннее, чем принято по нынешней моде.       Он наклонился ближе к зеркалу, пальцы скользнули по шраму. Иногда тот всё ещё горел, как в первые дни после аварии, но сегодня рубец будто онемел.       — Может, дело в нём, — пробормотал Калеб, и мысли его унеслись к Маркусу. Если бы не шрам на лице, он выглядел бы обычным парнем своего возраста. Возможно, его даже сочли бы симпатичным. В первый год после аварии шрам выглядел куда хуже — ярко-красный и багряный, воспалённый и порой выделяющий жидкость. Из-за круглосуточного ухода за матерью и собственной мучительной неуверенности в себе он и не думал, что когда-нибудь сможет снова выйти из квартиры.       Кто захочет видеть рядом с собой в постели или на свидании парня с большим уродливым шрамом? А ведь были ещё другие рубцы на горле, плечах, руках и спине. Большинство из них теперь выглядели незначительными — слегка приподнятые и изменившие цвет участки кожи. Но место на плече, где потребовалась пересадка кожного покрова, было бугристым и испещрённым сетчатым узором из красных и бледных пятен, выглядевших едва живыми. Пожалуй, это место было таким же ужасающим, как и шрам на его лице. В сочетании с его хрупким телосложением и почти отсутствующей мускулатурой он казался полной противоположностью тому, что было принято считать привлекательным.       Может быть, оказавшись к нему так близко, Маркус полностью потерял всякое влечение. Вид изувеченного тела Калеба вкупе с тем, как легко ему тогда надрали задницу в первую же рабочую ночь, возможно, послужил причиной того, что его постоянно отвергали.       А может, всё дело было в их огромной разнице в возрасте и в их положении работника и работодателя.       Края зеркала затянуло паром. Вода наконец нагрелась. Он отвернулся и шагнул под струи, готовый позволить им смыть алкогольный пот и глубоко засевшее чувство собственной никчёмности.

***

     Калеб нервно приподнял бугристые диванные валики, после душа его волосы всё ещё были усыпаны каплями воды, которые стекали по его лбу, пока он искал телефон. Неужели он оставил его в клубе? Ещё не было и двух часов дня, так что вряд ли там окажется кто-то, кто сможет впустить его проверить, а ему ещё нужно успеть в банк для обналички чека, чтобы передать арендную плату своему арендодателю до того, как этот мерзавец явится с уведомлением о выселении.       Он откинул оставшиеся валики, швырнул на пол своё импровизированное ложе из одеял и подушек и уставился в потрёпанную, но пустую внутренность дивана. «Дерьмо». Калеб выпрямился, упёр руки в бока и прикусил щёку изнутри, вперившись взглядом в потолок, будто его неровная поверхность могла подсказать, где он оставил телефон.      В памяти всплыл смутный образ вчерашней ночи: Тарик и Эндрю пытались довести его до спальни, когда только привезли домой, а он сообщил, что спит на диване. Точнее, не сообщил, а невнятно пробормотал, хохоча. Он бы смутился, если бы не знакомая боль в груди, возникавшая всякий раз, когда он думал о той пустой комнате.      Он провёл рукой по мокрым волосам, заставляя капли, всё ещё цепляющиеся за упругие кудри, стекать по голой спине. «Просто зайди, быстро проверь и выйди. Ничего не трогай». Он вытер вспотевшие ладони о чёрные джинсы и шумно выдохнул через нос.      Телефон ему был крайне необходим.      Калеб прошёл по короткому коридору, и с каждым шагом боль в груди усиливалась. Боже, как же он ненавидел заходить в эту комнату. Для него она до сих пор пахла болезнью и смертью.      Дверь была открыта. Он заглянул внутрь, задержав дыхание, чтобы нельзя было почувствовать запах. Больничная кровать всё ещё стояла посреди комнаты, а её изголовье находилось на одном уровне с полом после того, как он пытался сделать своей матери искусственное дыхание. По обе стороны кровати возвышались стойки для капельниц, на крючках которых висели пустые пакеты от физраствора. На регулируемом прикроватном столике и комодах лежали неиспользованные медицинские принадлежности и упаковки от тех, что уже были израсходованы.      Телефона не было.      Он выдохнул и закрыл дверь, вновь запечатав комнату, словно гробницу, к раскопкам которой ещё не был готов. Дело было не только в запахе и медицинском оборудовании — дело было во всех этих фотографиях. За несколько месяцев до того, как ночью её настиг инсульт, мать попросила Калеба распечатать старые снимки, на которых они втроём запечатлены до аварии. Его брат Ник, их мама и он сам — ещё улыбающиеся, с целыми лицами, без усталого взгляда, что не покидал их после того дня. Она сказала Калебу, будто знает, что скоро умрет, но он ей не поверил.       Лицо его начало гореть, когда память вновь вытолкнула наружу момент аварии, и в ушах зазвенело так громко, словно звук отскакивал от стенок черепа. Он ударил всё ещё заживающей ладонью по стене, чтобы вернуть себя в реальность квартиры. «Ты не в машине, ты дома». Он топнул по ковру, почти вцепившись пальцами в ворс. Ему в любом случае нужно было выбраться из дома, ради собственного же благополучия.       Калеб достал футболку из корзины для белья на сушилке и понюхал её, не в силах вспомнить, чистая ли внутри лежала одежда. Пахло не свежестью, но и не грязью, так что он пожал плечами и натянул её через голову. Телефон, должно быть, остался в клубе, а путь в банк как раз лежал мимо него. Калеб мог хотя бы глянуть, открыта ли «Эйфория».

***

      Калеб дёргал за торчащие в кармане худи нитки, так как пальцам нужно было хоть чем-то заняться, когда он свернул за угол своей улицы и вдалеке увидел трёхэтажное здание клуба. Он был благодарен за то, что работал недалеко от дома и ему не приходилось пользоваться машиной, но стоило увидеть неоновое свечение окон на фоне хмурого серого осеннего неба, как сердце заколотилось быстрее.      «Нет, сегодня я об этом больше не думаю. Сейчас есть заботы куда поважнее».       Он начал напевать себе под нос какую-то песню, которую слышал каждый вечер в клубе, и считал шаги, стараясь сосредоточиться на своей задаче. Ему нужно было позвонить арендодателю, обналичить чек и убедиться, что ещё месяц у него будет крыша над головой. Где-то в глубине души он задавался вопросом, не стала ли его зацикленность на Маркусе всего лишь способом отвлечься от горя и тревоги, терзавших его неделями после смерти матери.       Вот и вся суть. Отвлечение.       Подходя к входным дверям, Калеб услышал низкое урчание мотоцикла и посмотрел в сторону переулка между клубом и соседним зданием. Водитель повернул к нему голову в шлеме с опущенным визором, который скрывал лицо, и склонил её набок. В этом движении чувствовалось что-то знакомое. Калеб наблюдал, как мотоциклист заглушил двигатель, опустил подножку и спешился. Он понял, что это Офелия, ещё до того, как та сняла шлем, её медные кудри будто уже рвались наружу из‑под тесного защитного снаряжения.       — Пришёл за телефоном? — поинтересовалась она, зажав шлем под мышкой.       — Я правда его тут оставил? — спросил он, поджав губы.       — О да, Оливер утром нашёл его на писсуаре, когда пришёл убираться, — сказала она. На мгновение Калебу показалось, что девушка усмехнулась, прежде чем прищурилась, глядя на него. — Тебя с пары глотков уносит.       — Знаю. — А чего она ожидала? Он впервые пил! — Можно зайти и забрать его? У меня есть срочное дело, и мне нужен телефон.       Она уже направлялась к двери с ключами в руках.       — Да, он в офисе. Просто попроси Маркуса запереть за тобой дверь, у тебя ведь нет ключа. — Она открыла дверь и придержала её, изучая его лицо тёмно-карими глазами.       Знакомый жар поднялся от груди к щекам. «Дерьмо». Вполне логично, что Маркус мог оказаться в клубе в любое время, ведь он жил прямо над ним. Ему достаточно было просто спуститься по лестнице на этаж ниже, и он уже в своём офисе. И всё же Калебу не приходило в голову, что ему, возможно, придётся столкнуться с Маркусом один на один так скоро после того, что произошло в морозильной камере.       — Почему он работает так рано? — выпалил он вопрос, не сдержавшись. — До открытия ещё несколько часов.       — Инвентаризация, Калеб, — протянула Офелия, выразительно вскинув брови. — По какой-то причине вчера он не закончил, вот и доделывает сегодня.       Калеб сжал челюсти, будто так можно было остановить краску, проступающую на его щеках. Она… она знала? Боже, сколько она знала? Он шагнул в полутёмный дверной проём, разорвав зрительный контакт с ней, чтобы скрыться от её пристального взгляда.       — Спасибо, что впустила, Офелия.       — Ага, — коротко ответила она, и дверь за его спиной закрылась. Он на мгновение застыл у входа, прислушиваясь к рёву мотоцикла, вибрацией прокатывавшемуся по улице, пока звук не стих вдали за поворотом.       Он подождал, пока жар спадёт с лица, прежде чем шагнул дальше в зал, оглядываясь и осматриваясь, нет ли здесь ещё кого-нибудь. В клубе царила жуткая тишина и неподвижность, и под ровным светом обычных флуоресцентных ламп помещение казалось почти скучным. От яркого освещения у него сильно болела голова.      Калеб расправил плечи и заставил себя идти к лестнице у диджейской будки. Его шаги гулко отдавались по плитке, будто звук отскакивал от высокого потолка. Желудок скрутило узлом, когда он подошёл к двери наверху. «Просто забери телефон и уходи. Даже не смотри на него в этот раз», — настраивал он себя.       Калеб постучал в дверь костяшкой одного пальца, звук вышел таким тихим, что он на мгновение задумался, не стоило ли постучать ещё раз, вдруг Маркус его не услышал.       — Входи.       — Зашёл и вышел, — прошептал он себе. Затем повернул ручку и распахнул дверь, оставив её открытой, стараясь быстро оценить обстановку.      Офис был маленький: по правую сторону встроенные полки были заставлены папками и книгами, а у стены громоздились стопки коробок. Он не мог разобрать ни одной надписи или названия книг, комната освещалась лишь единственной лампой на сером металлическом столе, находившемся в углу. У противоположной стены стояли сложенные складные стулья рядом с потрёпанным коричневым диваном, явно повидавшим лучшие времена.      Маркус сидел за столом, постукивая по клавишам на приподнятой клавиатуре, а его лицо освещали два монитора. Он поднял взгляд, на его носу поблёскивали очки в толстой чёрные оправе. Он улыбнулся той самой мягкой, почти жалостливой улыбкой, с какой смотрел на Калеба в первые дни после того, как его избил Винсент Белленджер.      И почему-то от этой улыбки у Калеба вскипела кровь.      Маркус кивнул в сторону дальнего угла стола.       — Твой телефон? — спросил он, хотя это не звучало как вопрос.       Калеб кивнул и сглотнул злость. Это чувство было ему непривычно. Депрессия, грусть, страх, тревога? С ними он был давним приятелем, умел справляться. Но злость? Он не помнил, когда в последний раз был так зол.       Он быстро шагнул вперёд и схватил треснувший телефон со стола, не поднимая глаз и избегая смотреть на лицо Маркуса. Если бы он позволил себе подумать, пришлось бы признать, что Маркус в очках выглядит чертовски мило.       — Спасибо, — бросил Калеб. Он замялся, поворачиваясь к двери. — Я, эм, мне надо идти. Я спешу.       — Конечно. Увидимся вечером.       «Иди». Он вылетел из офиса, сердце колотилось, когда он с силой захлопнул за собой дверь. Он вздрогнул и поморщился, ведь не собирался закрывать её с такой силой. Стойте, нет. Может, именно так он и хотел её захлопнуть. Он был расстроен.       Калеб тряхнул головой, пытаясь разогнать вихрь эмоций, бурлящий в его голове. Попереживать он сможет потом. Он снял блокировку экрана, спускаясь по лестнице. Было 15:43. «Чёрт». Он едва успеет обналичить чек и добежать до офиса арендодателя.       Остановившись на площадке у диджейской будки, он открыл контакты и нажал на один из немногих сохранённых номеров. Когда пошли гудки, Калеб начал кусать нижнюю губу, расхаживая взад-вперёд, а сердце бешено колотилось в ушах.       Наконец в трубке раздался хриплый голос, будто его владельца только что разбудили:       — Алло?       — Мистер Джонстон, здравствуйте, это, эм, Калеб Уолш, — выпалил Калеб. Вышло громче, чем он хотел, но нервы у него были на пределе. — Я знаю, сегодня уже пятое число и почти пять вечера, но я хотел сказать, что скоро оплачу аренду за месяц. Я сейчас обналичу чек и принесу в ваш офис, если вы только разрешите мне задержаться минут на пятнадцать…       — Эй-эй, притормози, парень, — перебил его мистер Джонстон. — О чём ты вообще говоришь? У тебя всё оплачено.      Телефон едва не выскользнул из руки Калеба, кроссовки скрипнули по плитке, когда он резко остановился на полушаге.      — Что? Когда? Вы уверены? — уточнил Калеб. Он вытащил из заднего кармана конверт с первым чеком. Может, у него случился какой-то хитрый провал в памяти, и он уже всё обналичил и заплатил? Такое возможно?       Мистер Джонстон рассмеялся:       — Парень, не знаю, под кайфом ты или что, но у тебя всё в порядке. — Калеб опустил взгляд, и его глаза широко раскрылись, когда он посмотрел на свой необналиченный чек. — Твой приятель оплатил аренду на двенадцать месяцев вперёд. Честно, для меня это огромное облегчение, так что спасибо, но я сегодня ужасно себя чувствую. Так что мне надо идти.       — Подождите! — Калеба била неконтролируемая дрожь. За год? Его аренда оплачена… за целый год? Голова у него резко закружилась, ноги покалывало, будто он одновременно хотел и сесть, и подпрыгнуть от счастья. Но кто… Как…? — Этот человек — мой приятель. С какого счёта он перевёл платёж?       — Уф, парень, ты меня убиваешь. — Калеб слышал через телефон, как шуршат бумаги. — Вот, оплату провели по корпоративной карте. ООО «Грейвс Эйфория». А что? Будут какие-то проблемы с налоговой…?      Калеб как можно быстрее ткнул в кнопку отбоя и обеими руками, едва удерживая телефон, запихнул его в карман. Он почувствовал, как слёзы подступали к глазам, и до него постепенно доходило осознание, что то, что не давало ему спать бесчисленное количество ночей, внезапно... просто исчезло. Но слёзы были не от облегчения. Хотелось бы ему, чтобы причина была в этом.      Это были горячие, гневные, полные растерянности слёзы.      Он даже не осознавал, что делал, пока не услышал собственный крик и не почувствовал, как сжаты его кулаки.      — Почему ты делаешь это со мной?!      Он вдруг очутился в офисе напротив Маркуса, а дверная ручка с громким треском ударилась о стену.       Маркус снял очки и поднялся, отодвигая при этом стул. Он не выглядел ни удивлённым, ни встревоженным. Всё тело Калеба трясло, даже волосы дрожали, когда капюшон худи соскользнул с его головы. Он чувствовал лишь сильную боль в груди, словно что-то заползло туда и принялось грызть его сердце и желудок.      — Мне плевать, если ты меня уволишь, просто скажи, блядь, почему. — Голос его стал тише, когда слёзы потекли по щекам.       Маркус молчал, пока медленно обходил стол, держа руки в карманах. На его лице застыло мрачное выражение.       — Это из-за аренды? Калеб, я понимаю, почему ты злишься. Прости, если обидел, — мягко произнёс он. — Я случайно услышал, как ты говорил с Эндрю о своих финансовых трудностях несколько вечеров назад, и мне захотелось помочь.       Калеб шагнул ближе.       — Ты знаешь, что дело не в этом! Мне не нужна твоя чёртова жалость. Я думал, что в первый раз поцелуй был ошибкой, ты сам так сказал. Но потом вчера… И теперь вот это…       Маркус покачал головой, его челюсть напряглась.      — Сейчас мы не будем это обсуждать. — Голос его стал низким, почти угрожающим.      — Тогда просто скажи, что я тебе не нравлюсь в этом плане! — голос Калеба снова повысился, кулаки были крепко сжаты по бокам. Он словно вибрировал от переполняющей ярости, в руках зудело желание кого-нибудь ударить. — Перестань морочить мне голову!       — Калеб, дело не в этом… — начал Маркус.      — А в чём тогда? Тебе просто нужен приятель для перепихона? Это такой извращённый способ дать понять, что парни для тебя всего лишь игрушки? — Калеб сморгнул слёзы.       Лицо Маркуса потемнело, в глазах мелькнул гнев, и одна из его бровей дёрнулась.      — Тебе нужно остановиться. Сейчас же, — прорычал он, бросив взгляд на распахнутую дверь.      Калеб понял, что тот ищет путь к отступлению. Снова. Мучительная сдавливающая боль в груди не отпускала. Он не позволит Маркусу уйти без объяснений. Слишком много лет Калеб делал то, что от него ожидали, и то, что ему говорили, независимо от того, как это на него влияло или как сильно это его ранило.      Хватит.      — Нет. — Его кулаки всё ещё были сжаты, он шагнул ещё ближе к Маркусу. — Просто скажи, почему ты так со мной обращаешься. Почему ты продолжаешь касаться меня и целовать, а потом убегаешь? Почему заставляешь меня чувствовать всё это? Это для тебя какая-то игра?      Голова Маркуса дёрнулась, уголки губ поползли вниз, а челюсть выдвинулась вперёд.       — Прекрати, Калеб. Ты не понимаешь, о чём меня просишь. — Он протянул руку и схватить Калеба за запястье. — Тебе нужно уйти.      Калеб резко вырвал руку из хватки Маркуса, а затем, к собственному удивлению, попытался его оттолкнуть. Маркус даже не шелохнулся.      — Нет, пока ты не скажешь, — кинул Калеб. — Скажи это уже наконец. Скажи, чтобы я смог перестать думать о тебе и вернуться к своей чёртовой жалкой жизни, ладно? Скажи, что ты и мёртвым не хотел бы, чтобы тебя со мной видели. Скажи, что я жалкий, никчёмный неудачник и ты не желаешь иметь со мной ничего общего.      — Нет.      Калеба захлестнула красная пелена ярости. То, как Маркус произнёс это «нет», прозвучало так… больно и устало. Кожа горела, за лбом вспыхнула острая пульсация, вытеснив остатки тупой головной боли от похмелья.      На губах на миг замерло сомнение, но он всё же продолжил:      — Т-тогда в чём дело? Ты хочешь трахнуть меня, но не хочешь, чтобы тебя со мной видели? Я слишком уродлив для тебя? Слишком уродлив, чтобы появляться со мной на людях? Я знаю, как выгляжу, так что просто скажи это!      Он уже протянул руку, чтобы снова толкнуть Маркуса, выбить из него хоть какую-то реакцию, но их взгляды встретились, и в тот же миг весь жар, ярость и краска сошли с лица Калеба. Янтарные радужки смотрели прямо сквозь него, неестественно яркие и насыщенные на фоне чёрной тьмы, заменившей белки глаз Маркуса. Голова Калеба стала невыносимо лёгкой, словно он вот-вот уснёт стоя, и он изо всех сил зажмурился. Это просто обман зрения.       Он услышал, как за его спиной с грохотом захлопнулась дверь, а в следующий миг из него вышибло весь воздух, но глаз он всё ещё не открывал. Калеб вскрикнул, врезавшись во что-то твёрдое, руку ему заломили за спину и удерживали мягкой, но несгибаемой хваткой. Другая ладонь обхватила его горло и челюсть. Маркус прижался всем телом к спине Калеба, впечатав его щекой к холодной кирпичной стене офиса. Калеб попытался втянуть воздух, ощущая, будто дышит через соломинку, и попробовал повернуть голову. Пальцы сжались у него на горле, не настолько, чтобы перекрыть доступ кислорода, но достаточно, чтобы вызвать у него ещё один болезненный стон.      — Конечно, я хочу трахнуть тебя, — прошипел Маркус ему в ухо низким и хриплым голосом. — Но, чёрт возьми, Калеб, я пытаюсь уберечь тебя, а ты мне очень сильно мешаешь!      Глаза Калеба распахнулись, а желудок перевернулся. Казалось, все чувства обострились разом. Запах сигарет и одеколона прорезал остатки его гнева и шока; по всей спине, где к нему прижималось тело Маркуса, пробежала дрожь; прохладное дыхание коснулось щеки; губы Маркуса прижались к его уху, разжигая странное возбуждение, которому он не находил объяснения, ведь прямо сейчас пребывал в таком уязвлённом положении.       — Каждый, кто когда-либо сближался со мной, в итоге либо погибал, либо страдал хуже смерти. Я не хочу, чтобы это случилось и с тобой, — произнёс Маркус, его голос становился мягче с каждым словом. — Пожалуйста… тебе нужно держаться от меня подальше. Ради собственной же безопасности.       Калеб почувствовал, как руки Маркуса исчезли с его горла и запястья. Он провёл рукавом по щекам и подбородку, стирая высыхающие слёзы и глядя в белую стену перед собой. Он никогда не считал Маркуса человеком, способным распускать руки.       Впрочем, чего он вообще ожидал? Он сам первым его толкнул.       Головная боль и сердце пульсировали в унисон, пока он подбирал слова. В его голове крутилось слишком много мыслей, чтобы сформулировать связное предложение. Образы, звуки и слова вертелись в его голове, сплетаясь в пронзительный писк, который сливался со звоном в ушах.      «Просто извинись и убирайся к чёрту, пока не разозлил его ещё больше. Дальше будет только хуже».      Он обернулся и удивился, увидев Маркуса, который сидел на потрёпанном диване, уперев локти в колени и держа в руке фляжку, а волосы закрывали ему лицо. Калеб почувствовал, как укол вины подкрадывается к его шее, словно дрожь, пробирающая до костей. Он никогда раньше так ни на кого не набрасывался, даже когда брат украл последние мамины сбережения и вынес из дома всю электронику.      И всё же он стоял здесь, захлёбываясь стыдом и виной. Маркус был к нему исключительно добр. «Какого чёрта я творю? Зачем я его довёл?» Казалось, из тела выкачали все силы, лёгкие жгло, будто ему не хватало воздуха. Он взглянул на закрытую дверь, размышляя, не стоило ли ему просто уйти и сделать вид, что ничего не было.       «Нет. — Он мотнул головой, отвергая эту идею. — Хватит бегать. Хватит закапывать всё в себе. Хватит быть прежним Калебом». Он подошёл к дивану, пока Маркус с закрытыми глазами делал глоток из своей фляжки, даже не морщась.       Калеб дождался, пока тот откроет глаза, и облегчённо выдохнул, увидев белки. Значит, ему просто привиделось, что они почернели. Не в первый раз из-за стресса ему мерещилось то, чего на самом деле не существовало.        — Ты не имеешь права решать это за меня, — сказал он, чувствуя, как горло жгло из-за недавнего крика.       — Что?       — Ты не имеешь права решать, подвергать мне себя опасности или нет. — Он снова засунул руки в карман худи и сел на диван. Звон в ушах начал стихать. — Я без понятия, в каких делах ты замешан, раз люди рядом с тобой постоянно страдают — мафия, банды или что-то ещё — но пока что это меня не затрагивает.       — Мафия? — повторил Маркус. Он рассмеялся, и в уголках его глаз появились небольшие морщинки. — Сейчас не сороковые.      Калеб опустил взгляд, чувствуя, как краснеет лицо, и пальцами нащупали торчащие в карманах нитки. Ему это казалось нелогичным, но чем дольше он находился рядом с Маркусом, тем спокойнее себя чувствовал, словно Маркус был каким-то успокоительным средством, распространяющимся по воздуху.      — Слушай, четыре года назад мы с мамой и братом попали в аварию, которая разрушила мою жизнь. Мы все едва не погибли, и с тех пор в мою жизнь сыпется одно разочарование за другим. — Глаза Калеба снова начало жечь. Он заставил себя посмотреть на Маркуса сквозь пелену подступающих слёз. — Пожалуйста, не говори, что я не могу быть рядом с тобой из-за чего-то, чего я даже не замечаю. Если я тебе не нравлюсь в таком плане, то просто скажи мне сейчас.       Повисла долгая тишина. Взгляд Маркуса несколько раз скользнул по лицу Калеба, его брови были нахмурены, будто он решал сложную математическую задачу. Затем Маркус провёл рукой по волосам и лицу, тяжело вздыхая.      — Ты мне нравишься. В этом и проблема, Калеб. С того самого момента, как я тебя впервые увидел, я хотел только одного — найти способ, чтобы ты больше никогда не улыбался с грустью в глазах. Хотел обнять тебя, и поцеловать, и дать тебе почувствовать себя в безопасности. И это чертовски трудно, учитывая мой послужной список. — Он наклонился и положил ладонь на колено Калеба. — И ты имеешь полное право злиться на меня. За всё.       Калеб ведь должен был бояться, так? Он знал, что должен. Но страх исчез так же быстро, как появился. Всё его внимание было сосредоточено на прекрасном мужчине, что сидел перед ним.      Калеб почувствовал, как его нижняя губа задрожала. Он прикусил её изнутри, чтобы унять дрожь, пока слова неотступно вползали в его сознание. Значит… Маркусу он правда нравился? Жар от его щёк медленно поднимался к затылку и ушам. В конце концов, он не неправильно истолковал то, что между ними происходило. Калеб опустил взгляд. Господи, каким же идиотом он себя выставил.      — П-прости, что накричал на тебя.      Диван чуть прогнулся, когда Маркус подвинулся к нему ближе, и их колени коснулись друг друга. Маркус взял его за запястье и осторожно вытащил руку из кармана худи, затем сжал ладонь Калеба своими, не обращая внимания на то, что та была влажной от пота.      — Тебе не за что извиняться. Это я прошу прощения за то, что сделал, за то, как с тобой обращался. Я не всегда так контролирую себя, как кажется людям, — произнёс Маркус. — Это то, что тебе важно понять обо мне. Я импульсивен, сентиментален и ненавижу фильмы, где умирает собака. В плохом настроении я могу быть кошмаром. Я умею ладить с людьми, но не люблю делиться, и у меня накопилось столько проблем и секретов, что психиатр, пожалуй, выписал бы мне лекарства на целую аптеку.      Калеб поднял взгляд на Маркуса.      — Что… Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросил он. Тёплое, трепетное чувство наполнило его живот и грудь, но он подавил его. Калеб больше не собирался строить никаких предположений.       По пухлым губам Маркуса медленно скользнула мягкая улыбка, отличавшаяся от той, что он видел ранее. В янтарных глазах не было ни капли жалости или грусти. В них играло что-то мягкое и тёплое, но в то же время голодное.      — Если мы собираемся что-то начать, я хочу, чтобы ты делал выбор, руководствуясь той головой, что у тебя на плечах, а не ниже, — бросил Маркус. Он поднёс руку Калеба к своему лицу, касаясь губами тыльной стороны ладони.      — Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Калеб, его голос звучал как нечто среднее между шёпотом и вздохом, а глаза были широко раскрыты. Кожа Маркуса приятно холодила ладонь, хотя Калеб чувствовал, что сам уже покрывался потом под футболкой и худи.      — Я хочу тебя, Калеб Уолш, больше, чем кого-либо за очень-очень долгое время, — прямо ответил Маркус, не отводя взгляда. — Я не могу обещать, что буду для тебя правильным выбором. Скорее всего — нет. Но если это то, чего ты хочешь... Если я — то, чего ты хочешь, я сделаю всё возможное, чтобы защитить тебя. Если ты позволишь.      Предупреждение не заставило Калеба задуматься. Он уже кивал, когда слово сорвалось с губ:      — Да.      Его сердце взмыло вверх, наполняясь звенящей радостью, вибрации которой грозили поглотить его целиком. Маркус начал сокращать расстояние между их лицами, и Калеб сам потянулся навстречу. Мужчина остановился на расстоянии волоска от его губ, медленно скользя взглядом по лицу Калеба. Он откинул кудри со лба Калеба, заправив волосы за ухо. Провёл подушечкой большого пальца по шраму на лице Калеба, начиная с верхней части лба и переходя на бровь, вниз по щеке, затем задерживаясь на плотной рубцовой ткани на нижней губе.      — Ты красивый. Пожалуй, один из самых красивых людей, которых я когда-либо видел. Я больше не хочу слышать, как ты называешь себя уродливым. Ты меня понял?      Калеб едва заметно кивнул, борясь с желанием лизнуть большой палец Маркуса, прижатый к его нижней губе. Никто и никогда не называл его привлекательным, не говоря уже о том, чтобы назвать красивым. Происходящее казалось нереальным. Он будто нёсся по нестабильным американским горкам во сне, из которого его могли вырвать в любую секунду.        Маркус поцеловал его. Этот поцелуй был мягче, чем в предыдущие разы, словно Маркус старался быть как можно более нежным и бережным. Не имело значения, что этот поцелуй был не таким яростным и страстным, как раньше. Калеб всё равно чувствовал, как тает. Если в нём и оставалась злость, она исчезла в тот миг, когда он превратился в податливый пластилин под губами Маркуса.       — Ты должен пообещать мне кое-что, — сказал Маркус, разрывая поцелуй. Он обхватил ладонями лицо Калеба, и в его полуприкрытых глазах читался всё тот же голод. — Если однажды я скажу тебе бежать, ты побежишь. Без вопросов.      Ему следовало усомниться в своём выборе, но он этого не сделал. Калеб просто вновь кивнул, чувствуя, как от счастья у него снова и снова переворачивается желудок, заглушая остатки здравого смысла. Маркус улыбнулся и наклонился, чтобы опять поцеловать его, на этот раз уже жёстче. Он притянул Калеба в свои объятия, тесно соединяя их тела. В тот момент Маркус мог бы попросить его ограбить банк, и Калеб согласился бы без колебаний.