От ненависти до... ну, ты понял

После той физкультуры что-то неуловимо сдвинулось. Хёнджин, конечно, все так же язвил, все так же задирал подбородок и делал вид, что Чанбин — досадное недоразумение в его жизни. Но теперь в его поведении появились трещины. Например, Хёнджин стал чаще смотреть на него. Не сверлить взглядом, как раньше, это было бы привычно. А именно смотреть. Короткими, быстрыми взглядами, которые он тут же отводил, если Чанбин оборачивался. Или, проходя мимо, он слегка замедлял шаг, будто ждал, что Чанбин что-то скажет. Или на обеде садился за соседний столик, чтобы сидеть лицом к Чанбину. Конечно-же «случайно». Чанбин все это подмечал, но не комментировал. Ему нравилось наблюдать, как неприступный Хван Хёнджин медленно, сам того не желая, сдает позиции. В тот день в столовой было шумно. Повара раздавали что-то отдаленно напоминающее рамен, но с таким количеством перца, что даже у корейских старшеклассников, привыкших к острому, на глазах выступали слезы. Чанбин сидел за своим обычным столом с Чонином и Сынмином и героически пытался доесть эту огненную смесь. — У меня сейчас язык отвалится, — прохрипел Чонин, хватая стакан с водой и осушая его залпом. Кадык дернулся, лицо покраснело, на глазах действительно блестела влага. — Почему они считают, что «острое» — это когда ты не чувствуешь половину лица? Я сейчас левую щеку не ощущаю. Вообще. Это нормально? — Это не острое, — флегматично ответил Сынмин, который предусмотрительно взял кимбап из дома и теперь с выражением глубочайшего превосходства наблюдал за страданиями друзей. — Острое — это когда ты плачешь, но продолжаешь есть. А это просто гастрономический терроризм. — Я плачу! — возразил Чонин, тыча пальцем в свое лицо. — Посмотри! Мои слезы для тебя шутка! Сынмин наклонился, с преувеличенным вниманием всмотрелся в лицо друга и вынес вердикт: — Это конденсат от пара. Суп горячий. Пар поднимается, оседает на ресницах. Сплошная физика. — Это слезы! — взвыл Чонин. — У слез и конденсата разный химический состав! В слезах есть соль! И… и… белок! И гормоны! Я сейчас горюю, у меня гормоны стресса выделяются! — Ты ешь рамен. И у тебя не гормоны стресса, а гастрит. — У меня нет гастрита! — Будет, если продолжишь есть эту огненную жижу. Чанбин в споре не участвовал. Его взгляд то и дело соскальзывал на соседний столик, где сидел Хёнджин. Тот ел один — как, впрочем, и всегда. После того как Феликс эффектно выбыл из их игры, Хёнджин не сделал ни одной попытки с кем-то сблизиться. Он сидел в гордом одиночестве и с таким видом ковырял палочками рис, будто это был не школьный обед, а дегустация в мишленовском ресторане. — Опять пялишься? — спросил Чонин, проследив за взглядом Чанбина. — У тебя уже привычка. — Я наблюдаю за противником. — отозвался Чанбин. — А слюни капают. — У меня не капают слюни! — Капают. Вон, прямо в рамен. Может, поэтому он такой острый? Твои слюни тоже острые? От ненависти? Чанбин запустил в Чонина салфеткой. Тот поймал и заржал. В этот момент Хёнджин поднялся из-за стола. Чанбин ожидал, что он, как обычно, прошествует к выходу, не глядя по сторонам. Но Хёнджин вдруг направился к их столу. С подносом в руках. На подносе громоздилась целая гора еды. Рис, суп, какие-то закуски, фрукты и пара шоколадных батончиков. Чонин перестал смеяться. Сынмин оторвался от телефона. Чанбин замер с палочками на полпути ко рту. — Расслабьтесь, — бросил Хёнджин, останавливаясь у их стола. — Я не драться пришел. Просто у меня лишняя еда. — Лишняя? — Чонин с сомнением уставился на поднос. — Ты что, ограбил буфет? — Акция в доставке. Берешь три блюда — четвертое бесплатно. Я взял шесть. Получилось восемь. — Хёнджин говорил с таким видом, будто это было самым логичным поступком в мире. — Я не смог съесть. А выбрасывать жалко. — И ты решил поделиться с нами? — уточнил Сынмин. — С нами? Своими «врагами»? — Я не с вами делюсь, — отрезал Хёнджин. — Я просто… тут место свободное? Он бесцеремонно подвинул стул и сел за их стол. Чонин и Сынмин переглянулись. Чанбин все продолжал держать палочки в воздухе. — Эм, — сказал он. — Ты в курсе, что это наш стол? — В курсе. — Хёнджин придвинул к себе суп и начал есть с таким видом, будто во всем этом не было ничего необычного. — Не будьте такими жадными, тут места на четверых. — Но мы не… — начал Чонин. — Ешь молча, — посоветовал Сынмин, дернув его за рукав. — Пусть ест тут если хочет. Чанбин, все еще в легком шоке, медленно опустил палочки. Хёнджин сидел напротив него. Прям напротив-напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Ты странный, — произнес Чанбин. — Не страннее тебя, — ответил Хёнджин, не поднимая глаз. Некоторое время они ели в молчании. Чонин попытался завязать светскую беседу, спросил, откуда заказывал, но Хёнджин ответил односложно, и разговор заглох. Сынмин, тихо радуясь, что ему не нужно участвовать, вернулся к телефону. Чанбин ел и думал. Думал о том, что Хёнджин сел за их стол. Что он сидит напротив и иногда бросает на него короткие взгляды — вот как сейчас. И это не похоже на подлянку. Это похоже на… На что? Хёнджин доел суп, поковырял рис, оставив половину. Съел мандарин. Потом, когда прозвенел звонок и все засобирались, он вдруг пододвинул по столу шоколадный батончик. Пододвинул именно Чанбину. — На, подавись, — буркнул он, глядя куда-то в стену. — Мне уже не лезет. Чанбин уставился на шоколадку. Потом на Хёнджина. Потом снова на шоколадку. Это был «Кит-Кат», хрустящий, в красной упаковке, и он выглядел абсолютно нормально. — Ты… даешь мне шоколад? — медленно произнес Чанбин. — Ты? Мне? — А ты видишь тут кого-то еще? — огрызнулся Хёнджин. — Бери, пока я не передумал. Ты сегодня какой-то бледный. Наверное, сахар упал. Это не потому что я волнуюсь! Просто если ты в обморок грохнешься, мне будет лень тебя тащить в медпункт. — Я не грохнусь. — Ну и отлично. Тогда шоколадка тебе не нужна. — Я этого не говорил! — Чанбин быстро схватил батончик и сунул в карман пиджака. — Спасибо. Наверное. Если это не отравлено. — Если бы я хотел тебя отравить, я бы придумал что-то поизощреннее, чем шоколадка. — Это успокаивает. Хёнджин фыркнул, встал и, не прощаясь, ушел. Чанбин остался сидеть, чувствуя, как шоколадка оттягивает карман. — Боже, — выдохнул Чонин. — Он только что дал тебе еду. Это как… как у животных. Самец приносит самке угощение перед спариванием. — Это он скорее самка, а не я! — Чонин прав, — подал голос Сынмин. Только не это. Если он что-то говорит, значит это на сто процентов правда. — Ваши брачные игры перешли на новый уровень. — Ой, да идите вы оба.

***

Вечером они сидели в парке. Это не было запланировано. Просто после школы Чанбин пошел проветриться. Уроки его вымотали, а дома ждали только пустые комнаты (родители опять работали допоздна). Он сидел на лавке, подставив лицо заходящему солнцу, и вертел в пальцах шоколадку. Он собирался съесть ее еще в школе, но почему-то не стал. Как будто это было что-то особенное. Какая глупость. Хёнджин появился из ниоткуда. Просто вдруг сел на ту же лавку, правда, на противоположный конец, и уставился в телефон. — Ты что здесь делаешь? — спросил Чанбин, подскакивая. — Сижу. Это общественный парк. Я имею право. — Ты живешь в другой стороне! — Я решил прогуляться. Имею право. — Ты следил за мной? — Больно надо. Просто парк красивый. Закат. Птички поют. — Хёнджин демонстративно вдохнул. — Романтика. — Ты ненавидишь романтику. — Откуда тебе знать? Помолчи лучше, хоть за умного сойдешь. Чанбин хотел возразить, но передумал. Он посмотрел на шоколадку в своей руке, потом на Хёнджина, который упорно смотрел в телефон, хотя экран был выключен. И решил, что раз уж они тут сидят вдвоем — он съест эту чертову шоколадку. Он развернул упаковку. Хруст фольги в тишине парка прозвучал громче, чем он ожидал. Отломил полоску, откусил. Шоколад был сладкий, вафельная прослойка хрустела. Чанбин прикрыл глаза от удовольствия и тут же почувствовал движение рядом. Хёнджин придвинулся на лавке, открыл рот и потянулся к шоколадке с явным намерением откусить. Чанбин среагировал мгновенно. Отдернул руку и спрятал шоколадку за спину. — Эй! Ты чего?! — возмутился он. — Дай кусок, — потребовал Хёнджин, все еще с открытым ртом. — Я хочу. — Так возьми свою! Ты же мне ее отдал! — Ну и что? Я передумал. Хочу обратно. Дай хоть кусочек. — Нет! — Чанбин отодвинулся на край лавки. — Я едой не делюсь! — В смысле не делишься?! — Хёнджин захлопнул рот и возмущенно уставился на него. — Это вообще-то я тебе ее дал! Я! Ты ешь мою шоколадку! — Она уже не твоя. Ты ее подарил. А если подарил, то обратно забирать нельзя. — Чанбин говорил спокойно. — Правила этикета. Не я их придумал. Хёнджин открыл рот, закрыл. Его мозг, привыкший к словесным баталиям на английском и корейском, отчаянно искал контраргумент. И не находил. Логика была железной. Бесячей, но железной. — Ты меня бесишь, — прошипел он. — Взаимно, — Чанбин откусил еще один кусок, на этот раз демонстративно медленно. — Очень вкусно. Спасибо за шоколадку, американец. Ты такой щедрый. — Я не американец! — Ага, конечно. Хёнджин обиженно отвернулся, скрестив руки на груди. Чанбин дожевывал шоколадку, чувствуя странное удовлетворение — не столько от вкуса, сколько от того, что ему снова удалось вывести Хёнджина из себя. Но Хёнджин не был бы Хёнджином, если бы сдался. — Ладно, — прошипел он, не поворачиваясь. — Жри один. Подавись. Но знай, такому жадине не видать больше ни моей еды… — он выдержал драматическую паузу, — …ни моей сочной задницы! Чанбин поперхнулся. Крошка от вафли попала не в то горло, и он закашлялся, хватая ртом воздух. А когда откашлялся, зашелся в хохоте. — Что?! — он вытер выступившие слезы. — Что ты сказал?! — Ты слышал, — буркнул Хёнджин, и кончики его ушей предательски заалели. — «Сочная задница Хван Хёнджина — фирменное блюдо, подается с гарниром из высокомерия и соусом из сарказма»! — Заткнись! — «Рекомендовано к употреблению только самым достойным»! — Со Чанбин! Но Чанбин уже не мог остановиться. Он хохотал, сгибаясь пополам, держась за живот, и шоколадка опасно кренилась в его руке. Хёнджин смотрел на него, красный как помидор, и отчаянно пытался это скрыть. — Ого, — проговорил Чанбин сквозь смех, вытирая слезы, — ты что-то слишком часто стал упоминать свою задницу в разговорах. Не терпится уже мне отдаться, да? Признайся, во сне меня видишь? Улыбка сползла с лица Хёнджина. Он побледнел, потом покраснел еще сильнее, и его глаза метнули молнии. — Иди к черту! — взревел он и бросился на Чанбина с кулаками. Они сцепились прямо на лавке. Чанбин, все еще смеясь, пытался блокировать удары одной рукой, а второй прижимал к груди остатки шоколадки. Хёнджин пихал его, шипел что-то неразборчивое и пытался то ли ударить, то ли просто вытрясти из него душу. — Ты! Невозможный! Наглый! Мелкий! — каждое слово сопровождалось толчком. — Я тебя убью! В конце концов они скатились с лавки на траву. Чанбин оказался снизу, Хёнджин — сверху, и на секунду они замерли, тяжело дыша. Хёнджин нависал над ним, упираясь руками в траву по обе стороны от его головы. Его лицо было совсем близко. Раскрасневшееся, злое, с прилипшей ко лбу прядью волос. Такой, черт возьми, красивый! — Слезь с меня, — сказал он тихо. — Сам слезь, — огрызнулся Хёнджин, но все-таки откатился в сторону. Они лежали на траве, глядя в темнеющее небо. Мир был тих и спокоен — в отличие от них. — Ты доел шоколадку? — спросил Хёнджин, нарушая молчание. — Доел. — И даже не поделился. — Я же сказал — не делюсь. — Жадина, — сказал он, садясь и отряхивая одежду. — Я домой. — Я провожу, — Чанбин тоже сел. — Не нуждаюсь в провожатых. — А мне плевать. Я просто иду в ту же сторону. Парк, знаешь ли, общественный. Я имею право. — Ты живешь в другой стороне. — Я решил прогуляться. Имею право. Хёнджин уставился на него, он только что услышал собственные слова, сказанные десять минут назад. Домой они шли вместе. Периодически пихались плечами. Переругивались лениво. Хёнджин утверждал, что просто хочет проследить, чтобы «этот наглой хомяк не подавился его шоколадом и не помер где-нибудь в канаве». Чанбин говорил, что провожает его из жалости, потому что «такой тощий жираф может упасть в обморок от голода, ведь он всю свою еду раздал». Они не заметили, как дошли до дома Хёнджина. У калитки остановились. — Ну, — сказал Хёнджин, переминаясь с ноги на ногу. — Вот я и дома. Можешь перестать меня преследовать. — Больно ты мне нужен. — Скажи что нибудь, более реалистичное. Пауза затянулась. Хёнджин не заходил во двор. Чанбин не уходил. Они стояли под фонарем, и свет падал на них желтым кругом, как в дешевой дораме. — Спасибо, — вдруг сказал Чанбин. — За шоколадку. Хёнджин моргнул. — Что еще за «спасибо»? Ты случайно не болен? — Мама учила быть вежливым даже с такими придурками как ты. — А делиться твоя мама не учила? — «Не учила», — передразнил его тон Чанбин, кривляясь. Хёнджин покачал головой, но на его губах мелькнула тень улыбки. — Ладно, хомяк. Завтра увидимся. — Увидимся, принцесса.