Лондонская трагедия

— Ши! — гаркнул Хью через весь полутёмный зал. — Прогибайся больше! У тебя дерево вместо позвоночника? Ты слышишь, что он поёт? Ты на «Возьми моё сердце» уже в позиции! Голос хореографа резанул воздух не хуже удара хлыста. Зал клуба был пустым и каким-то особенно грязным без вечернего света, сигаретного дыма и пьяных мужчин. Голые столики, сцена с потёртым бархатным занавесом, тусклые лампы под потолком. В углах валялись кабели, чей-то блестящий туфель и пустой стакан с губной помадой на краю. Пахло пылью, потом и дешёвыми сладкими духами. Тэхён стоял у микрофонной стойки на сцене, придерживая её пальцами. Металл был прохладным. Старый микрофон слегка фонил, когда он вдыхал слишком близко. Горло уже начинало уставать. Третья репетиция подряд. Связки неприятно саднило после вчерашнего выступления, но Хью было плевать. Для него всё существовало ради номера. Ради идеального момента, когда музыка, тело и свет сольются в одно. — Ещё раз! — рявкнул он. Ши молча кивнула — ни раздражения, ни усталости. Будто её тело принадлежало сцене больше, чем ей самой. Тэхён втянул воздух глубже. И начал петь снова. Первые ноты вышли мягкими, низкими, чуть хрипловатыми. Голос медленно растёкся по пустому залу, цепляясь за стены и потолок. В тишине клуба каждая вибрация ощущалась почти физически. Тэхён всегда пел всем телом. Он понял это ещё в детстве — одного голоса недостаточно. Нужно напрягать грудную клетку, держать живот, чувствовать, как воздух царапает связки, как звук проходит через рёбра и горло. Иногда после длинных выступлений ему казалось, что внутри всё воспалено — будто он не пел, а кричал несколько часов подряд. Особенно сейчас. На строчке «Возьми моё сердце…» он невольно сильнее сжал микрофонную стойку. И в этот момент Ши начала движение. Тэхён видел её десятки раз, но каждый раз смотрел заново. Она двигалась не как обычная танцовщица из клуба. В её танце не было дешёвой вульгарности, которой Хью учил остальных девочек ради пьяной публики. Ши будто не соблазняла мужчин — она мучила их. Медленно и красиво. Её тело изгибалось под музыку плавно, почти болезненно. Тонкая талия прогнулась назад, руки скользнули вдоль собственного тела, длинные пальцы задержались на шее. Свет ламп цеплялся за её кожу золотистыми бликами. На словах Тэхёна она опустилась на колени так мягко, словно у неё вовсе не было костей. Хью резко щёлкнул пальцами: — Вот! Вот это! Не теряй линию! Он стоял у сцены, худой и длинный, как цапля. Острые плечи, тонкие усы, нервные руки дирижёра. Хореограф наблюдал за Ши почти жадно. Не как мужчина смотрит на женщину — как художник смотрит на картину, в которую вложил слишком много сил. Иногда Тэхёну казалось, что Хью любит танцы больше людей. И, возможно, так и было. — Медленнее бедром! — снова выкрикнул он. — Ты слышишь ритм или нет?! Ши крутанулась вокруг и Тэхён на секунду сбился мыслью. Потому что это действительно было красиво. Не пошло, не дёшево. Красиво той опасной красотой, которая появляется только в ночных местах вроде клуба Мюррея. Где женщины учатся превращать усталость в грацию, а боль — в представление. Её ноги двигались точно под музыку. Каждое движение совпадало с его голосом так, будто Ши танцевала не под мелодию, а под само дыхание Тэхёна, а он пел всё глубже. Голос становился ниже, чувственнее, хриплее. Связки напрягались всё сильнее. В груди появилось знакомое жжение. Он чувствовал, как напрягается шея, как воздух тяжелеет в лёгких, как мышцы живота удерживают звук, не позволяя ему сорваться. Тэхён прикрыл глаза на длинной ноте и услышал только музыку и каблуки Ши по сцене. Когда он снова посмотрел на неё, девушка уже выгибалась возле самого пола. Чёрные волосы рассыпались по плечам, грудь тяжело вздымалась от нагрузки, а лицо оставалось удивительно спокойным. Тэхён внезапно подумал, что все в этом клубе продают одно и то же. Дэвид — алкоголь, девочки — тела, Хью — красоту, а сам Тэхён продавал голос. — Да! — резко выкрикнул Хью, когда музыка оборвалась. — Вот теперь похоже на настоящее искусство, а не на похороны! Ши тяжело выдохнула и убрала волосы с лица. На её виске блестел пот. Тэхён медленно отступил от микрофона. Горло горело, будто внутри прошлись наждаком. Он осторожно прокашлялся, ощущая металлический привкус на языке. Хью уже снова что-то объяснял Ши, размахивая руками, переставляя её ноги чуть шире, поправляя угол спины. — Соловейчик! — голос Хельги разрезал закулисье. Тэхён вздрогнул. Хельга стояла в узком проходе, ее силуэт, подсвеченный техническими лампами, выглядел острым и угловатым. — Дэвид хочет поговорить с тобой, зайди к нему. Сейчас, — добавила она с тем холодным нажимом, который не терпит возражений. Тэхён кивнул, поправляя узкий галстук. Он всегда был послушным мальчиком — в Лондоне по-другому не выживали. Город задыхался от серого смога и бесконечного дождя, а внутри клуба жизнь измерялась благосклонностью тех, кто держал в руках чековые книжки. Кабинет Мюррея встретил Кима тишиной, которая казалась слишком плотной. Это была комната без окон — каменный мешок. Стены из красного кирпича поглощали звуки, высокие потолки терялись в тенях, а широкие деревянные шкафы пахли воском и старой бумагой. Тэхён осторожно постучал, просунул голову в дверной проем и, получив едва заметный кивок, вошёл полностью. Он сел в глубокое кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Ладони легли на колени — поза прилежного ученика перед суровым наставником. Мюррей выглядел как монумент самому себе: безупречный костюм, тяжёлый взгляд и утренняя газета, которую он медленно отложил в сторону. — Ты помнишь мистера Хо? Вы встречались ранее, — голос Мюррея был низким, как рокот приближающейся грозы. — Конечно, помню, — ответил Тэхён. Память услужливо подбросила образ: холодные глаза и манеры человека, который привык покупать не вещи, а людей. — Он ищет исполнителя на званый вечер в честь помолвки, — Мюррей наклонился вперёд, и свет настольной лампы выхватил его холёные руки. — Я сказал, что ты исполнишь всё, что его душа пожелает. Ты понял меня, Соловейчик? Для Тэхёна «сделать всё» означало полную покорность. Ким ощутил, как внутри шевельнулось холодное предчувствие, но он лишь глубже вдохнул сухой воздух кабинета. — Да, мистер Мюррей. Я сделаю, как должен. — Отлично. Подготовь список. Не менее десяти песен, и всё — на чистом английском. Твоя доля за вечер — шестьдесят фунтов ровно. Тэхён на мгновение перестал дышать. Шестьдесят фунтов. Для парня, который привык считать шиллинги и обедать в дешёвых забегаловках, это было немыслимое богатство. На эти деньги можно было купить новый костюм из тонкой шерсти, оплатить жилье на несколько месяцев вперед или… просто почувствовать себя человеком. Это была цена его голоса, времени и, возможно, чего-то ещё, о чём в сейчас предпочитали не говорить вслух. — Это очень щедро, мистер Мюррей, — тихо произнёс он, поднимаясь. — Щедрость требует отдачи, — отрезал шеф, снова потянувшись к газете. — Иди. Тэхён вышел из кабинета, чувствуя, как по спине пробежал сквозняк. Столица предоагала иностранцу либо золотую клетку, либо сточную канаву. И в тот день Соловейчику предложили самую дорогую клетку в его жизни.

***

Лондон за окном задыхался в жёлтом тумане, который Ши ласково называла «гороховым супом». Тэхён сидел в своей каморке, где из мебели были лишь узкая кровать, хромой стол и радиоприёмник, чей корпус треснул ещё до того, как Ким научился завязывать галстук. Перед ним лежал листок, исписанный неровным почерком — десять названий песен. Шестьдесят фунтов. Эта цифра жгла мысли сильнее, чем дешевый виски жжет горло. Тэхён учил тексты одержимо. Утро начиналось с «Полёта на Луну». Пока на старой плитке закипал чайник, Тэхён чеканил слова, стараясь избавиться от мягкости родного языка, заменяя её на твердый, как лондонская брусчатка, английский. «В другом мире, возьми мою рука», — шептал он, помешивая овсянку. Ложка ритмично стучала о края миски. Даже когда он ел, глядя в стену, покрытую пятнами сырости, губы продолжали двигаться. Он пробовал слова на вкус, перекатывал их во рту, словно леденцы. Английский казался колючим, полным ловушек и скрытых смыслов. В этом языке слишком много согласных, которые нужно было выплёвывать с особым шиком. В гримерке клуба стоял вечный хаос. Запах лака для волос, пудры и разлитого джина мешался с девичьим смехом. Тэхён сидел в углу, втиснувшись между вешалками с перьями и блёстками, и в десятый раз перечитывал «Невероятный». — Соловейчик воркует, — хмыкнула Виктория, подкрашивая стрелку на глазу. — Тэ, брось ты это, от этих слов у тебя скоро челюсть заклинит. Но Ифа подошла ближе. Она положила руку ему на плечо. — Не слушай её, — тихо сказала она, забирая у него листок. — Ну-ка, ещё раз. Третий куплет. И не проглатывай окончание в слове «думал». Ифа садилась рядом, и они часами разбирали фонетику. Она заставляла его прижимать язык к зубам, пока звук не становился идеальным, прикусывать губу и вытягивать гласные так, будто они были нитями дорогого шёлка. — Слишком грубо, — обрывала она его, сидя на общей кухне в Олтоне. — Мягче. Тэхён кивал, жадно ловя каждое её замечание. Он представлял себя на этом званом вечере: среди чёрных смокингов, бриллиантов, которые слепят глаза, и вежливого холода высшего общества. Там нельзя ошибиться. Ошибка стоила бы ему репутации, значит — и будущего. В пятницу Тэхён стоял на небольшой, но безупречно лакированной сцене ресторана на Ковентри-стрит, чувствуя себя так, словно его вырезали из газетной вырезки и аккуратно вклеили в чужую жизнь. Красивый тёмно-синий костюм сидел на нём идеально, ткань струилась, скрывая худобу. Ифа, с её руками, пропахшими сигаретным дымом и дешёвым лаком, превратила его волосы в нечто, что она назвала «звёздочкой» — высокий, чуть небрежный чуб, который придавал ему вид то ли кинозвезды, то ли маникенщика, как она же и заметила. Он и правда чувствовал себя манекеном, выставленным на витрину. Идеально одетый, с прилизанными волосами, но пустой внутри, ожидающий, когда его повернут нужной стороной к публике. Ресторан был воплощением того, чего Тэхён никогда не видел вне журнальных глянцевых страниц. Воздух был пропитан ароматами дорогих духов, виски двадцатилетней выдержки и едва уловимым запахом денег. Потолок украшала лепнина, похожая на застывшие кружева, тёмный паркет ёлочкой отражал свет, словно полированная поверхность чёрного озера. Деревянная мебель, массивная и старинная, а белые стены были увешаны картинами, на которых с холодным достоинством взирали дамы и господа, чьи лица были чужды любому переживанию. Люстры из хрусталя и серебра искрились, бросая блики на посуду, расставленную на столах. Мужчины в смокингах и женщины в струящихся шелках и мехах, украшенные ювелирными изделиями, которые могли бы прокормить какой-нибудь квартал Лондона, сновали между столами. Их смех был звонким, разговоры — громкими, но при этом ни одно слово не достигало слуха Кима, растворяясь в общем гуле привилегированного безразличия. Они были как рыбы в аквариуме, яркие и беззаботные, не подозревающие о мире за стеклом. А Тэхён? Он был частью декораций, музыкальным фоном для их бесконечной игры в «светское общество». Он сразу заметил главных героев вечера. Мистер Хо. Его фигура была воплощением спокойной, хищной силы, обтянутой безупречной шерстью дорогого костюма. Рядом с ним, точно экзотический цветок, стояла девушка. Тонкий носик и бледная кожа были почти прозрачными, а золотые волосы, ниспадающие на плечи, казались жидким солнцем, пойманным в сети. Она была одета в струящееся зелёное платье в пол, цвет которого напоминал изумруды или глубокие воды Ирландского моря. Тэхён заметил, как её глаза скользнули по залу, не задерживаясь ни на одном лице. Она была прекрасна, словно фарфоровая кукла, которой не хватает только души. Тэхён сделал глубокий вдох, ощущая пульс в висках. Шоу должно было начаться. И началось с хриплого, уверенного голоса, который пел о Джэке, который должен собрать вещи и убраться прочь. Он пел о свободе, о движении, о том, чтобы оставить позади всё, что тянет на дно, для людей, чьи корни, казалось, были намертво вмурованы в этот дорогой паркет. Американский хит, личное пожелание мистера Чона Хэйга. Тэхён заметил его сразу, как только тот вошёл в банкетный зал, словно акула в стае мелких рыб. На чёрном костюме, белоснежной рубашке и классической бабочке не было ни единой складки, ни единой пылинки. Туфли блестели так, будто их полировали до состояния зеркал. Вежливые улыбки Чона казались Киму не более чем тщательно выверенной маской. Приподнимал уголки губ, когда с ним говорили, пожимал руки мужчинам и целовал женские. Женщины только смущённо улыбались ему в ответ, пряча покрасневшие щёки. Когда стали подавать фуршет, Хо отстранился от своей спутницы и прильнул к виски. После нескольких песен, когда Тэхён погрузился в ритм, словно лодка, качающаяся на волнах джаза, раздался резкий звук. Неизвестный мужчина, чьё лицо сливалось с остальными, трижды ударил ножом по бокалу с шампанским. Звон разлетелся по залу. Музыканты перестали играть, Тэхён умолк. — Дорогие гости! — с восторгом, который казался слишком наигранным, начал мужчина. — Благодарю каждого, кто сегодня разделяет этот прекрасный день с нами, — он бросил быстрый взгляд на Чона Хэйга, который стоял чуть поодаль, а рядом с ним была совсем юная и крайне прекрасная девушка. Ей от силы лет семнадцать, может, даже меньше. — Моя душа, милая Диана… — И девушка рядом с Хо улыбнулась в ответ. — Я желаю тебе только счастья. И уверен, что сын Буша Хэйга, мистер Хо, сделает для этого всё возможное. Верно, Хо? Мистер Хо поднял свой бокал. — Несомненно! Тэхён получил команду и продолжил петь. Голос лился ровно, мягко, обволакивая зал густым бархатом, а внутри у него всё сильнее крепло ощущение, что он присутствует не на помолвке, а на красивых похоронах. Только хоронили не человека — свободу. Диана сидела рядом с Хо, выпрямив спину так идеально. Она улыбалась каждому, кто подходил поздравить. Тонкие пальцы лежали на ножке бокала с шампанским, и Тэхён заметил, как иногда они чуть подрагивали. Сам Хо отдыхал так, как отдыхают люди, уставшие от собственного богатства. Медленно пил виски, разговаривал короткими фразами, кивал мужчинам в дорогих костюмах. Он не смеялся по-настоящему — только слегка показывал зубы. Его рука иногда ложилась на талию Дианы, но в этом жесте было столько же тепла, сколько в рукояти револьвера. Собственническое прикосновение. Тэхён смотрел на него и думал, что мистер Хо похож на дорогой автомобиль: безупречный снаружи, мощный внутри и совершенно неспособный на чувства. А Диана смотрела на него так, словно он был человеком, способным спасти её от самой жизни. Глупая девочка. В другом конце зала мистер Чон чувствовал себя королём вечера. Он стоял возле длинного стола с закусками, окружённый мужчинами. В его пальцах дымилась сигара, а рядом крутилась девочка. Она касалась его плеча с притворной нежностью, наклонялась к уху, смеялась так звонко, будто ей платили за каждый смешок. Возможно, так и было. Чон принимал её внимание как нечто само собой разумеющееся. Иногда лениво гладил по спине, не переставая что-то обсуждать. Девчонка напоминала Тэхёну дорогую зажигалку — красивую безделушку, которую держат в руках для статуса. Отец Дианы иногда он смотрел на дочь — долго, внимательно — и в эти секунды Тэхёну казалось, что старик вот-вот встанет и отменит всё к чёртовой матери. Но потом мужчина делал очередной глоток бренди и молчал. Потому что деньги всегда говорили громче любви. Музыка снова разлилась по залу. Контрабас урчал глубоко и лениво, пианино рассыпалось стеклянными нотами. Тэхён закрыл глаза, позволяя голосу вести себя дальше. Ему казалось, что если он перестанет петь, то услышит настоящий звук этого вечера — треск человеческих судеб. Когда песня закончилась, аплодисменты поднялись ленивой волной. Кто-то даже выкрикнул «браво». Тэхён уже собирался сделать шаг назад, когда заметил мужчину, идущего к сцене. Высокий, взбитый, безупречно одетый. Тёмная ткань дорогой шерсти подчёркивала мощную фигуру, а серебряные запонки мерцали в свете люстр холодно и остро. Лицо мужчины было грубоватым — тяжёлая челюсть, глубокая складка между бровей, коротко зачёсанные назад волосы. Из тех лиц, что одинаково хорошо смотрятся и за рулём дорогого автомобиля, и на полицейской фотографии. Он остановился у сцены и поднял взгляд на Тэхёна. Слишком внимательный взгляд. — Парень, — произнёс он низким, прокуренным голосом. — Спой для меня кое-что. Тэхён наклонился ближе. — Что именно, сэр? Мужчина усмехнулся уголком рта, но глаза остались мёртвыми. — Что-нибудь грустное. Такое, после чего хочется либо напиться, либо застрелиться. — У Тэхёна по спине прошёл холодок. Незнакомец достал сигарету, но не закурил её — просто вертел между пальцев. — У тебя невероятный голос, — сказал он уже тише. — Люди вроде тебя обычно становятся звёздами… Желудок неприятно сжался. За спиной мужчины продолжал смеяться зал. Звенели бокалы. Диана что-то тихо говорила Хо. Чон запрокидывал голову, выпуская сигарный дым к потолку. Тэхёну вдруг показалось, что он стоит не на сцене ресторана, а посреди очень дорогой клетки. Тэхён чуть склонил голову, позволяя свету люстр скользнуть по его тёмным волосам. — Спасибо, сэр, — тихо ответил он. — Обычно здесь слушают не голос. Мужчина усмехнулся. На этот раз чуть теплее. — А ты наблюдательный. — Он протянул руку. Ладонь была большой, крепкой, с едва заметными шрамами на костяшках. — Абердин Блэквуд. Ким осторожно пожал чужую руку. — Тэ, — коротко представился он. — Просто Тэ? — уголок губ мистера Блэквуда дрогнул. — Обычно людям хватает и этого, — слабо улыбнулся той улыбкой, которой прикрывают усталость. Из глубины зала донёсся звон бокалов и чей-то громкий смех. Вечер продолжал пожирать себя сам. — Я спою для вас, мистер Блэквуд, — кивнул. Он знал такие песни. Они жили в прокуренных барах, в дешёвых гостиницах у вокзалов и в женских слезах, оставшихся на мужских рубашках. Музыканты уловили настроение без слов. Пианист — худой мужчина с впалыми щеками — первым коснулся клавиш. Ноты потекли по залу медленным дождём. Контрабасист мягко провёл пальцами по струнам, и низкий звук завибрировал где-то под рёбрами. Саксофон вступил последним. Тэхён прикрыл глаза, а затем начал петь. Голос вышел негромким, почти интимным. Таким не поют для толпы. Только одному человеку среди сотни чужих лиц. Он пел о женщине, которая обещала ждать. О мужчине, который слишком долго выбирал между любовью и долгом. О письмах, оставшихся без ответа. О том, как чужие руки, чужие деньги и чужие фамилии ломают людей быстрее, чем время. Каждое слово звучало так, будто Тэхён проживал это прямо сейчас. Когда он поднял взгляд, Абердин всё ещё стоял у сцены. Мужчина смотрел на него слишком внимательно. А потом Тэхён заметил другое. За плечом Блэквуда, чуть дальше, возле столов с алкоголем, Чон Хэйг не сводил с него глаз. У Тэхёна внутри неприятно похолодело, но голос не дрогнул. Он продолжал петь про любовь, которая умерла не потому, что люди разлюбили друг друга, а потому что мир вокруг оказался сильнее. Последние слова растворились под потолком, среди золотистого света люстр. Где-то со стороны барной стойки раздался оклик: «Мистер Блэквуд!». Абердин раздражённо повернул голову. Какой-то мужчина в сером костюме торопливо махал ему рукой. Блэквуд выдохнул, снова посмотрел на Тэхёна и ушёл. Просто растворился. Но Тэхён ещё несколько раз замечал его за вечер. Сначала — возле бара, где Абердин пил так, словно пытался утопиться в алкоголем. Потом — у широких окон, за которыми Лондон тонул в мокрой темноте. В какой-то момент рядом с ним появилась рыжеволосая женщина в меховой накидке, красивая, но Блэквуд слушал её вполуха, продолжая время от времени смотреть в сторону сцены на Тэхёна. Это нервировало. Чем глубже ночь запускала пальцы в зал, тем уродливее становился весь этот блестящий праздник. Хо пил без остановки. Виски, бренди, снова виски. Диана продолжала находиться рядом, сохраняя хрупкое достоинство. Она пыталась что-то тихо говорить жениху, иногда осторожно касалась его локтя, однако Хо уже почти не реагировал. Его лицо раскраснелось, движения стали ленивыми и тяжёлыми. Чон Хэйг наблюдал за братом с плохо скрываемым раздражением. Чон вообще выглядел как человек, ненавидящий беспорядок. А пьяный Хо был беспорядком во плоти. Когда музыканты начали очередную медленную композицию, Хо уже едва держался на ногах. Один из официантов попытался незаметно поддержать его, но тот грубо отмахнулся. Через полчаса двое крепких мужчин в чёрных костюмах буквально поднимали его под руки. Диана стояла рядом, белая как мрамор. — Прошу простить моего брата, — спокойно сказал Чон Хэйг, обращаясь к ней и её отцу. Он был вежливым, но глаза оставались ледяными. — У него выдалась тяжёлая неделя. Отец Дианы медленно кивнул. — Разумеется. — Доброй ночи, мисс, — Чон слегка склонил голову перед девушкой. Она тихо ответила что-то, а после все начали расходиться. Сначала вынесли Хо — почти бесчувственного, с запрокинутой головой и расстёгнутым воротником рубашки. Затем ресторан покинули Диана и её отец. Следом потянулись остальные гости: женщины поправляли меха, мужчины надевали шляпы, официанты собирали полупустые бокалы и окурки дорогих сигар. Праздник медленно разлагался. К двенадцати часам ночи зал опустел окончательно.Музыканты доиграли последнюю композицию. Саксофон затих первым. Потом пианист устало захлопнул крышку инструмента. Контрабасист потёр покрасневшие пальцы. Свет стал ярче. Без гостей ресторан выглядел иначе. Будто после спектакля внезапно включили электричество и всем стало видно облупившиеся декорации. Тэхён ушёл первым. На улице Лондон встретил его влажным холодом и редким туманом, стелющимся вдоль мостовой. Свет вывесок дрожал в лужах, словно расплывшиеся цветные пятна. Он запахнул тонкое пальто плотнее и быстрым шагом направился к станции. Он должен успеть на последний поезд до Олтона. Но город в ту ночь будто специально издевался над ним. Такси застряло из-за аварии, потом какой-то пьяный мужчина перегородил проход на платформу, ругаясь с контролёром. Когда Тэхён наконец выскочил к путям, поезд уже тронулся. Медленно, с издевательской ленцой. Он видел освещённые окна вагонов, силуэты людей внутри и красные огни последнего вагона, исчезающие в ночи. Тэхён остановился, тяжело дыша. Опоздал всего на несколько минут. В кармане оставалось слишком мало денег для гостиницы. Значит, выбора не было. Только клуб. Можно было уснуть на продавленном диване в гримёрке. Тэхён медленно развернулся. Город сиял, как драгоценность. И гнил изнутри так же красиво. Тяжёлая чёрная дверь «Кабаре-клуба Мюррея» поддалась сразу. Тэхён остановился на пороге. Мюррей всегда уезжал последним. Лично проверял замки, гасил свет и только потом уходил домой. Старый параноик не доверял никому — ни барменам, ни официанткам, ни музыкантам. Особенно музыкантам. Значит, Дэвид всё ещё здесь. Внутри клуб выглядел непривычно пустым. Стулья стояли перевёрнутыми на столах, сцена тонула в полумраке, а одинокая лампа над барной стойкой отбрасывала жёлтый свет, похожий на больничный. Где-то в глубине тихо гудел холодильник. Тэхён медленно прошёл через зал. Каблуки его ботинок глухо стучали по деревянному полу. Свет пробивался из-под двери кабинета Мюррея. Тэхён остановился, поправил воротник и дважды коротко постучал. — Если это опять ты, Фредди, клянусь, я вышвырну тебя вместе с твоими долгами… Дверь распахнулась, а Мюррей замолчал. Дэвид сидел в своём кожаном кресле чуть развалившись, с расстёгнутым жилетом и ослабленным галстуком. На столе стояла открытая бутылка рома — дорогого, рядом пепельница, полная окурков. В кабинете висел сизый дым, через который свет настольной лампы казался мутным. — Тэ? — удивлённо произнёс Мюррей. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Тэхён неловко переступил с ноги на ногу. — Поезд ушёл. — Последний? — Угу. — Мюррей фыркнул себе под нос и потёр щетинистую щёку. Тэхён слабо улыбнулся. — Можно я переночую в гримёрке? — Заходи уже, — Дэвид махнул рукой. — Не стой как сирота у церковных ворот. — Тэхён вошёл. Полки ломились от бумаг, пластинок и каких-то старых бухгалтерских книг. На стене висела пожелтевшая фотография молодого Мюррея рядом с каким-то взрослым мужчиной. Дэвид потянулся к бутылке. — Садись. — Я не… — Садись, Тэ. Тэхён осторожно опустился на стул напротив. Мюррей достал второй стакан и плеснул янтарную жидкость. — Я не пью крепкое, — тихо сказал Тэхён. — А я не люблю, когда меня обижают отказами. — Он подвинул стакан ближе. — Один глоток. За то, что отпахал вечер. — Тэхён помедлил, но всё-таки взял стакан. Ром обжёг горло так, будто внутри разлили жидкий огонь. Он едва сдержал кашель. Мюррей довольно усмехнулся. — Вот. Теперь хоть похож на нормального человека. — Сам он сделал большой глоток и устало откинулся в кресле. — Ну? — спросил Дэвид. — Как прошло представление? — Шумно, — ответил он. — И очень грустно. — Обычно так и выглядят большие деньги, — Мюррей коротко хмыкнул. Он прищурился. — Видел Хо? — Тэхён кивнул. — И? — Он напился до состояния трупа. Его вынесли под руки. Дэвид громко расхохотался. — Господи, ну хоть что-то в этом мире стабильно. — Он снова потянулся к бутылке. — А Чон? При упоминании этого имени Тэхён вдруг напрягся. — Мистер Чон был трезв. — Это хуже. — Мюррей говорил уже без улыбки. — Такие люди никогда не пьют сильно, чтобы не потерять контроль. — Тэхён молчал. Дэвид внимательно посмотрел на него поверх стакана. — Он тебя заметил? Тэхён вспомнил этот взгляд через весь зал. Тяжёлый. И почему-то стало холодно, несмотря на духоту кабинета. — Да, — тихо ответил он. — Думаю… да. Мюррей некоторое время молчал, перекатывая ром в стакане. Лёд тихо стучал о стекло. Потом Дэвид снова посмотрел на Тэхёна. Долго и пристально. Так смотрят торговцы на товар, который однажды может принести очень большие деньги. — Я ведь предупреждал тебя, — медленно произнёс он. — Такие мальчики, как ты, не остаются незамеченными. Тэхён нахмурился. — Какие «такие»? — Не строй дурачка, — Мюррей усмехнулся. — Молодой, красивый, голос — хоть пластинки записывай. Глаза эти твои несчастные… — он лениво махнул рукой. — Богатые любят подобное. Им нравится чувствовать себя спасителями. Тэхён опустил взгляд в стакан. Алкоголь приятно растекался по телу, приглушая усталость. После холодной улицы и многочасового выступления тепло начинало усыплять. — Я просто пою, — тихо сказал он. — И именно поэтому они смотрят. — Мюррей снова наполнил его стакан прежде, чем Тэхён успел отказаться. — Познакомился с кем-то? — Мистер Блэквуд… — Абердин Блэквуд, — Дэвид присвистнул. Тэхён поднял глаза. — Вы его знаете? — В этом городе я знаю всех, кто достаточно богат, — Мюррей отпил виски. — И поверь, парень, если Блэквуд заинтересовался тобой, это не случайно. Тэхён почувствовал неприятное напряжение под рёбрами. — Он просто попросил песню. — Конечно. — В голосе Дэвида было столько иронии, что Тэхён отвёл взгляд. Несколько секунд они сидели молча и Мюррей неожиданно спросил: — Ты доволен работой здесь? — Что? — Тэхён моргнул. Он всё прекрасно понял. — В клубе. У меня. Ты доволен? Вопрос прозвучал странно. Слишком спокойно. Тэхён кивнул. — Да. — И это была правда. Мюррей дал ему сцену, крышу над головой и возможность держаться на плаву. — Я благодарен вам, мистер Мюррей. Дэвид усмехнулся. — Благодарен… — Он перекатил это слово на языке, словно пробовал вкус. — Знаешь, сколько желающих было занять твоё место, Соловейчик? Очень много, но выбрал я тебя. — Мюррей слегка подался вперёд. — Потому что ты умеешь цеплять людей. Даже когда сам этого не понимаешь. — Тэхён медленно поставил стакан на стол. Внутри начала шевелиться тревога. Дэвид внимательно следил за ним. — Ты ведь действительно благодарен мне, да? — Да… — Хорошо. — Мюррей кивнул, будто услышал именно то, что хотел. А потом совершенно спокойно расстегнул ремень на брюках. Металлическая пряжка тихо звякнула. Тэхён замер. На секунду ему показалось, что он ослышался. Но нет. Мюррей смотрел на него всё так же спокойно. — Тогда отблагодари меня как положено, Соловейчик. Иначе завтра на твоём месте будет кто-то другой. Тэхён смотрел на Мюррея, не до конца понимая, что именно произошло. Будто слова Дэвида прозвучали на чужом языке. В кабинете стояла вязкая тишина. Только где-то за стеной глухо шумели трубы, да часы на полке лениво отсчитывали секунды. — Мистер Мюррей… — голос Тэхёна дрогнул. — Я… я не… — Не начинай, — спокойно перебил Дэвид. Он говорил без злости и давления. Почти буднично. И от этого становилось ещё хуже. Тэхён медленно поднялся со стула. — Вы же понимаете, что я не… — А ты понимаешь, сколько людей мечтают оказаться на твоём месте? — Мюррей закурил сигарету, не сводя с него взгляда. — Этот город никого не жалеет, Соловейчик. Особенно таких, как ты. «Таких». Красивых, бедных и одиноких. Ром больше не согревал — наоборот, теперь желудок скручивало тошнотой. Он мог уйти. Конечно мог. Хлопнуть дверью, послать Мюррея к чёрту и сохранить хоть какие-то остатки гордости. А потом что? Без денег. Без жилья. Без работы. Без сцены. Лондон сожрал бы его за неделю. Он слишком хорошо это понимал. Тэхён медленно закрыл глаза. Когда Тэхён снова открыл их, в них уже не осталось ни возмущения, ни надежды. Только усталость. Он медленно подошёл ближе. Колени неприятно ударились о пол. Мюррей выдохнул дым сквозь нос и откинулся в кресле чуть глубже. Тэхён чувствовал себя так, будто выходит из собственного тела. Словно всё происходило не с ним, а с кем-то другим. Ему было противно: от запаха сигарет, от крепкого алкоголя на чужом дыхании, от собственных дрожащих рук. Слёзы всё-таки потекли по щекам, горячие и унизительные, но Тэхён молчал. Только иногда судорожно втягивал воздух, стараясь не показать, насколько ему плохо. Член у Дэвида был маленький и даже не стоял, когда Тэхён взял его в рот. Возбуждение дошло до мужика позже, но больше его хер от этого не стал, раз что головка вылезла к свету. Мюррей гладил мальчишку по волосам почти снисходительно, точно успокаивал или делал одолжение. А Тэхён думал лишь о том, как сильно хочет исчезнуть. Раствориться. Перестать чувствовать вообще что-либо. Когда всё закончилось, во рту осталась горечь. Такая, которую невозможно запить. Тэхён медленно поднялся, вытирая влажное лицо рукавом. Мюррей застегнул ремень так же спокойно, как расстёгивал. — Не смотри так трагично, — устало сказал он. — Жизнь на этом не заканчивается. — Дэвид допил остатки рома и махнул рукой в сторону двери. — Можешь остаться в гримёрке. Тэхён молча кивнул. Он вышел из кабинета на негнущихся ногах. В полутёмном клубе было тихо. Настолько, что он слышал собственное дыхание. Стулья всё ещё стояли перевёрнутыми. Тэхён прошёл мимо них, не глядя по сторонам. В гримёрке узкий продавленный диван стоял у стены, накрытый серым пледом. Тэхён сел на край и медленно согнулся, закрывая лицо руками. Впервые за очень долгое время позволил себе просто тихо заплакать.

***

Первой заметила Ифа. Не потому, что Тэхён что-то рассказал. Наоборот — он стал ещё тише, чем обычно. Будто кто-то выкрутил звук его жизни до едва различимого шёпота. Но Ифа слишком долго прожила среди сломанных людей, чтобы не узнавать трещины. Она замечала мелочи. Тэхён почти перестал есть. Утром ковырял вилкой яичницу, вечером говорил, что не голоден, и отделывался чаем. Щёки стали чуть острее, под глазами залегли тени, а воротники рубашек начали висеть свободнее. Потом был душ. Слишком часто. Тэхён мог вернуться из клуба глубокой ночью, молча пройти в ванную и стоять там почти час, пока за тонкой стеной шумела вода. Иногда — дважды за ночь. Ифа слышала, как скрипели старые трубы. А ещё зубы. Четыре раза в день. Она заметила это случайно, когда утром вошла на кухню с сигаретой и увидела Тэхёна у раковины. Он чистил зубы так долго и остервенело, что дёсны у него потом кровоточили. — Тэ, ты так эмаль себе сотрёшь, — попыталась пошутить Ифа. Он тогда только вздрогнул. Будто она застала его за чем-то постыдным. На работе стало ещё очевиднее. Раньше Тэхён спокойно оставался в клубе после выступлений — сидел с музыкантами, пил чай, слушал чужие разговоры. Теперь же он почти всегда держался рядом с девушками из танцевального состава. Болтал с ними в гримёрке, помогал поправлять костюмы. И при этом удивительно шарахался от Мюррея. Стоило Дэвиду появиться рядом, как Тэхён моментально напрягался. Замолкал, отходил, искал повод исчезнуть со сцены и уйти. Ифа замечала, как он избегает даже случайных прикосновений. Однажды Мюррей просто хлопнул его по плечу привычно, по-хозяйски, а Тэхён дёрнулся так резко, словно его ударили. Тогда Ифа поняла окончательно. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Но она не спрашивала. Вечером понедельника пришло время получать деньги. Тэхён стоял возле гримёрки непривычно бледный. — Ифа… — тихо позвал он. Она подняла голову от зеркала. — Что? — Пойдёшь со мной? — Тэхён нервно облизнул губы. Ифа замерла. Он никогда раньше такого не просил. Она медленно потушила сигарету. — Конечно, Тэ. Они дошли до кабинета вместе. Из-за двери доносился голос Мюррея и тихий звон стакана. Тэ остановился так резко, что Ифа почувствовала, как напряглась его рука. — Эй, — тихо сказала она. — Всё нормально. Ложь, но красивая. Тэ постучал. — Да заходите уже! — раздражённо бросил Мюррей. Ифа первой толкнула дверь. Дэвид сидел за столом с раскрытой бухгалтерской книгой и сигаретой в пальцах. Увидев их вдвоём, он прищурился. Особенно когда заметил, как близко Ифа стоит к Тэхёну. — А это ещё что? — холодно спросил он. — Я просто... — Не тебя спрашиваю, Тэ. — Мюррей перевёл взгляд на Ифу. — У тебя работы нет? — Она скрестила руки на груди. — Свято место пусто не бывает, дорогуша. Пока ты тут нянчишься, кто-нибудь другой уже крутит задницей вместо тебя. — В кабинете стало тихо. Ифа почувствовала, как Тэхён рядом почти перестал дышать. Дэвид лениво кивнул в сторону двери. — Иди работать. Несколько секунд она не двигалась. Потом всё-таки вышла. Но далеко не ушла. Осталась у стены напротив кабинета. Меньше минуты. Вот сколько Тэхён пробыл внутри. Дверь распахнулась резко. Он буквально вылетел из кабинета — бледный, с потухшими глазами и мятым конвертом в руке. Деньги он даже не пересчитал. Ифа сразу заметила, как дрожат его пальцы. Тэхён избегал смотреть ей в глаза. — Тэ... — Все хорошо, — быстро перебил он. И пошёл прочь по коридору так стремительно, будто за спиной у него горел весь чёртов клуб. Ифа не стала спрашивать. Не потому, что ей было всё равно. Наоборот — потому что она слишком хорошо понимала, как выглядит человек, которого сломали. В Лондоне таких было полно. Мюррей натворил полную хуйню. Это было ясно без признаний. Тэхён стал похож на тень самого себя. На сцене он всё ещё пел прекрасно — может, даже лучше прежнего. Голос сделался глубже, печальнее. Мужчины в зале оборачивались на него чаще, женщины задерживали взгляды чуть дольше. Но между песнями он будто переставал существовать. Иногда Ифа замечала, как он смотрит в одну точку, совершенно выпадая из реальности. А потом резко вздрагивает, словно вспомнив, где находится. Она ненавидела Мюррея всё сильнее с каждым днём. И однажды ночью окончательно поняла, насколько всё плохо. В коммунальной квартире было холодно. Ветер свистел в щелях оконной рамы, а за стеной кто-то кашлял так надрывно, будто выплёвывал собственные лёгкие. Ифа проснулась от жажды. Натянула поверх ночной рубашки старый кардиган и босиком пошла на общую кухню. Свет не горел. Только маленькая свеча на столе дрожала золотистым огоньком, превращая кухню в декорацию к плохому фильму. Сначала Ифа подумала, что там никого нет, а потом заметила Тэхёна. Он сидел на старом деревянном стуле, поджав колени к груди, в растянутом свитере, который висел на нём слишком свободно. Свеча подсвечивала мокрые дорожки слёз на щеках и тени под глазами. Он плакал тихо. Так тихо, будто боялся потревожить даже стены. У Ифы внутри что-то болезненно сжалось. Тэхён поднял голову слишком резко, словно его поймали на преступлении. И сразу попытался улыбнуться. Господи. Лучше бы не пытался. — Я просто… — голос сорвался. — Просто не спится. Ифа медленно подошла ближе. — Тэ. — Всё нормально, правда. Ложь. Ужасная, хрупкая ложь. Он вытер лицо рукавом и попытался засмеяться, но вместо смеха вышел какой-то надломленный звук. Ифа аккуратно коснулась его плеча. — Не надо, малыш. — Всего три слова и Тэхён сломался. Будто держался из последних сил именно до этого момента. Он резко закрыл лицо руками, задыхаясь от слёз, а потом почти рухнул к ней, уткнувшись лицом в плечо. Его трясло так сильно, что Ифа почувствовала это всем телом. Тэхён плакал отчаянно. Так плачут люди, которые слишком долго запрещали себе чувствовать хоть что-то. Ифа только обняла его крепче, прижимая к себе. — Тише, тише. Она гладила его по волосам, по спине. Тэхён цеплялся за неё так, будто тонул. Ифа ненавидела субботы. Не из-за работы — к ней она привыкла давно. К потным ладоням на талии, к мужчинам с глазами голодных собак, к музыке, от которой к утру звенело в голове. Нет. Субботы она ненавидела потому, что именно по субботам в клуб стекались люди с большими деньгами. А большие деньги почти всегда пахли дерьмом. Клуб гудел, как перегретый трансформатор. Красный свет растекался по стенам, саксофон выл что-то болезненное и тягучее, а воздух был настолько плотным от сигаретного дыма, что Ифе казалось — ещё немного, и им можно будет захлебнуться. Она стояла возле сцены, поправляя перчатку, когда увидела, как заходят братья Хэйг. Их невозможно было не заметить. Люди вокруг сразу начинали двигаться осторожнее. Бармены — улыбаться шире. Официанты — кланяться ниже. Хо выглядел отвратительно. Красивый мужчина, конечно, богатый. Из тех, на кого женщины обычно смотрят с глупой надеждой. Но сейчас он уже был пьян, хотя вечер толком не начался. Тяжёлый взгляд, красные глаза, нервные движения пальцев вокруг стакана. Ифа видела таких мужчин раньше. Те, кто пьёт не ради удовольствия, а чтобы хоть ненадолго перестать быть собой. Хо пил почти без остановки. Виски исчезал из его стакана быстрее, чем официанты успевали подливать новый. Иногда он хмурился, иногда смеялся невпопад, но чаще просто молчал, глядя в одну точку. Ещё год-два, и сопьётся к чёрту. А вот Чон… От него у Ифы мурашки шли по спине. Не потому что страшный. Слишком спокойный. Такие мужчины обычно и оказывались самыми опасными. Он сидел расслабленно, лениво закинув руку на спинку дивана, и наблюдал за залом, выбирая себе развлечение на вечер. И нашёл. Ляля. Бедная глупая Ляля. Новенькая ещё не умела замечать такие взгляды. Или делала вид, что не умеет. Маленькая, тонкая, с мягкими светлыми кудрями. Она танцевала осторожно, немного зажато, постоянно поправляла короткое платье и краснела, когда мужчины отпускали ей вслед пошлости. Чон буквально раздевал её глазами. Ифа это видела каждый раз, когда Ляля проходила мимо их стола. Медленный взгляд сверху вниз. Как у человека, который уже решил, что вещь ему нравится. Ифе захотелось подойти и увести девчонку подальше. Но от таких, как Чон Хэйг, никого не уводят. Тем более в клубе Мюррея. Она перевела взгляд на сцену. Тэхён пел. И у Ифы болезненно сжалось сердце. После той ночи он стал ещё красивее — той страшной красотой, которую даёт человеку только страдание. Мужчины теперь смотрели на него чаще. Намного чаще. И один особенно. Абердин Блэквуд. Ифа заметила его сразу. Высокий, мрачный, в дорогом чёрном костюме. Он сидел чуть в стороне от остальных, почти не разговаривал и пил. Зато на Тэхёна смотрел не отрываясь. Каждую песню дослушивал до конца. Каждый раз хлопал первым. Ифа поймала себя на мысли, что Блэквуд смотрит на Тэхёна почти зачарованно, а Соловейчик это чувствовал. Она видела, как он временами избегает поднимать глаза в ту сторону. И всё равно поднимал. Потому что невозможно не обращать внимание, когда кто-то так пристально следит за каждым твоим движением. Но хуже всех был Мюррей. Дэвид развалился за столом как жирный король дешёвого борделя. Жрал рыбу прямо руками, вытирал жир салфеткой и ухмылялся в сторону сцены с таким видом, что Ифе хотелось разбить бутылку о его голову. Иногда он смотрел на Тэхёна. И тогда Ифа замечала, как мальчик едва заметно напрягается во время пения. Чуть каменеют плечи, дрожит вдох. Будто Тэхён чувствовал на себе хозяйский поводок. Ифа слишком долго жила в этом городе, чтобы верить в спасение. Но, глядя на Тэхёна под жёлтым светом прожекторов, почему-то впервые за много лет ей захотелось, чтобы хоть кто-нибудь вытащил этого мальчика отсюда. Музыка сменилась резко. Саксофон уступил место тяжёлому ритму барабанов, и сцена утонула в густом красном свете. Толпа оживилась сразу — мужчины за столами задвигались, кто-то засвистел, кто-то громко рассмеялся. Наступало время девочек. Ифа привычно выдохнула, поправляя тонкую бретельку на плече. — Не тормозим, красавицы, — бросила Мардж, выходя под свет прожекторов. Ифа пошла следом. Каблуки звонко ударили по сцене. Жар прожекторов мгновенно прилип к коже, музыка ударила под рёбра, а зал превратился в море мужских лиц, сигаретных огоньков и жадных взглядов. Она двигалась автоматически. Бёдра в такт музыке. Руки плавно вверх. Волосы рассыпались по плечам. За годы работы тело выучило каждое движение лучше, чем молитву. Танец был построен на медленном раздевании. Не вульгарном — Хью любил называть это «дорогой эстетикой». Сначала длинные перчатки. Потом блестящие накидки. Следом тонкая ткань, которая оставляла всё меньше простора воображению. Мужчины пожирали девочек глазами. Как всегда. Ифа давно научилась не замечать этого. Но иногда отдельные взгляды всё же цеплялись за кожу, как грязные пальцы. Когда она сделала поворот у края сцены, взгляд сам собой скользнул к центральному столу. Хо смотрел прямо на её грудь. С ленивой, пьяной ухмылкой. Ифа выдержала этот взгляд спокойно. Только чуть выше подняла подбородок. Если мужчинам хотелось думать, что они владеют ситуацией — пожалуйста. Пусть думают. К концу номера на ней остались только тонкие чёрные трусики и каблуки. Тело блестело от пота под светом, сердце быстро колотилось после танца, а зал шумел громче прежнего. Кто-то хлопал, кто-то выкрикивал пошлости. Чон Хэйг смеялся, что-то говоря Ляле, которая сидела рядом напряжённая как струна. Тэхён всё ещё стоял у микрофона в стороне сцены. Их взгляды пересеклись лишь на секунду, но Ифа успела заметить знакомую усталость в глазах. За кулисами было душно. Девочки заговорили сразу все одновременно — смех, сигареты, мат, звон браслетов. Ши пила джин прямо из бутылки. Ифа быстро накинула на плечи тонкий шёлковый халатик. — Я на воздух, — бросила она, никто даже не обернулся. Чёрный ход встретил её холодной влажной ночью. Лондон пах дождём, бензином и мусором из переулков. После жары сцены воздух казался почти ледяным. Ифа закурила глубоко и жадно. Она прикрыла глаза, опираясь плечом о кирпичную стену. Тишина длилась недолго. Тяжёлый мужской пиджак неожиданно лёг ей на плечи. Ифа даже не дёрнулась. Слишком хорошо чувствовала, кто стоит рядом. — Простудишься, — хрипло произнёс Хо. Он встал рядом, прислоняясь к стене. Дорогой костюм сидел на нём уже не так идеально, как в начале вечера — воротник рубашки расстёгнут, галстук ослаблен. От него несло виски и дорогими сигаретами. Даже табак у богатых пах иначе. Хо прикурил медленно, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Несколько секунд они просто молчали. Потом Ифа стряхнула пепел и устало спросила: — Что вам нужно, мистер Хэйг? Он усмехнулся. Красиво, надо признать. — А обязательно мне должно быть что-то нужно? — Таким, как ты, всегда что-то нужно. Хо затянулся сигаретой, глядя куда-то в темноту переулка. — Возможно. Ифа покосилась на него. — Тебе бы вернуться за стол, — спокойно сказала она. — Скоро станешь женатым человеком. Не стоит пропадать возле чёрного входа клуба с полураздетой танцовщицей. — Хо тихо рассмеялся. Молча докурил сигарету до самого фильтра. Огонёк коротко вспыхнул в темноте, прежде чем он щелчком отбросил окурок. Несколько секунд тот тлел среди луж, как маленькая умирающая звезда. Ифа уже собиралась отойти, когда почувствовала движение за спиной. Хо подошёл почти вплотную. Тёплые руки легли ей на талию, а потом медленно скользнули под тонкий шёлк халата. Ладони у него были горячими. Пальцы остановились на плоском животе. Ифа сразу напряглась. — Мистер Хэйг. — Хо, — тихо поправил он ей почти в волосы. — Хотя бы здесь. — Хо уткнулся лбом ей в висок и прикрыл глаза. — Поехали ко мне, — хрипло произнёс он. — Выпьем что-нибудь. Хорошо проведём время. Ифа медленно повернула голову, глядя на него с плохо скрываемым раздражением. — Ты сейчас серьёзно? — А похоже, что шучу? — он чуть нахмурился. — Вы через пару недель будете обмениваться клятвами любви с дочерью Ластера Олдермена. — Имя прозвучало тяжело. Даже воздух будто стал холоднее. Ластер Олдермен был человеком, о котором в Лондоне говорили вполголоса. Старые деньги, старые связи и репутация человека, который умел ломать кости так же легко, как подписывать контракты. Хо на секунду прикрыл глаза и промолчал. Это молчание сказало Ифе больше любого ответа. Она коротко усмехнулась. — Господи… бедная девочка. Хо устало выдохнул ей в плечо. — Не усложняй, ладно? — Что? — Мою жизнь. Ифа сначала даже не поверила, что услышала это. Потом всё-таки рассмеялась почти зло. Она аккуратно убрала его руки со своего живота и развернулась к нему лицом. — Твою жизнь? — Хо смотрел на неё мутными пьяными глазами. Красивый мужчина. Очень красивый. Из тех, кому с рождения не приходилось бороться за место под солнцем. Хороший костюм, дорогие часы, фамилия, от которой люди начинают нервничать. И этот человек говорил ей про сложную жизнь. Ифа затянулась сигаретой и медленно выпустила дым ему в сторону. — Сложная жизнь у девочки, которая танцует полуголой за десять фунтов и боится, что в следующем месяце её заменят кем-то помоложе, — спокойно сказала она. — Сложная жизнь у мальчика, который поёт для пьяных ублюдков, потому что иначе ему нечем платить за комнату. Сложная жизнь у людей, которых можно выкинуть на улицу быстрее, чем догорит сигарета, — она ткнула пальцем ему в грудь. — А ты младший сын Буша Хэйга. Не рассказывай мне про тяжёлую жизнь, Хо. Хо молчал. Только смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать и не мог. А потом неожиданно тихо произнёс: — Ты думаешь, деньги делают человека свободным? — Они хотя бы не дают умереть с голоду, — Ифа пожала плечами. Девушка уже собиралась уйти обратно в клуб, когда Хо вдруг тихо произнёс: — Не делай вид, будто между нами ничего не было. Она замерла. Ветер шевельнул полы её тонкого халата, где-то за углом загрохотал проезжающий грузовик, а из приоткрытой двери клуба доносился приглушённый саксофон. Ифа медленно повернулась к нему. — А что между нами было, Хо? — Мы проводили время вместе, — он провёл рукой по лицу. Ифа усмехнулась. Господи, как аккуратно он это называл. «Проводили время». Будто речь шла о чае в воскресенье. Она прекрасно помнила его квартиру в Ислингтоне. Огромные окна, дорогой паркет, серые простыни, пахнущие мужским парфюмом. Помнила, как он заказывал еду из ресторанов, названия которых она раньше видела только в газетах. Как водил её на ужины — не в дешёвые бары, а в настоящие рестораны, где официанты смотрели на Ифу с плохо скрываемым удивлением. Помнила платья, особенно синее шёлковое, с открытой спиной. Хо купил его так небрежно, будто речь шла о пачке сигарет. «Тебе идёт», — сказал тогда он. И она, дура, целый вечер улыбалась. Они спали вместе. Целовались на его кухне под музыку из радиоприёмника. Лежали по утрам в постели, пока Лондон за окнами тонул в утренних лучах солнца. Иногда даже ходили по улицам, держась за руки, словно были нормальной парой. Вот только нормальными они никогда не были. Потому что для Хо всё это, видимо, не мешало параллельно готовиться к свадьбе с дочерью Олдермена. Когда Ифа узнала о помолвке, её чуть не вывернуло прямо в гримёрке клуба. И после этого она просто исчезла из его жизни. Перестала отвечать на звонки, не приезжала в Ислингтон, в клубе демонстративно смеялась над шутками Гузика, делала вид, что Хо Хэйга вообще не существует. И это, похоже, бесило его сильнее всего. Хо смотрел на неё с тем же тяжёлым взглядом. — Ты могла хотя бы поговорить со мной. — О чём? — Ифа нервно хохотнула. — О том, что ты случайно забыл упомянуть невесту? — Всё не так просто. — Конечно. У богатых всегда всё сложно. — Ифа, — он шагнул ближе. — Нет, — она выставила руку между ними. Несколько секунд Хо молчал, а потом вдруг очень тихо сказал: — Проведи со мной эту ночь. Последнюю. — В голосе Хо впервые за весь разговор прозвучало что-то настоящее. Не пьяное желание и не привычная самоуверенность. — Просто побудь со мной сегодня, — хрипло произнёс он. — А потом я исчезну из твоей жизни, если ты этого хочешь. Ифа смотрела на него долго. На красивое лицо, на покрасневшие от алкоголя глаза. На мужчину, которого она действительно когда-то умудрилась полюбить, несмотря на всё. И от этого стало только злее. — Ты совсем охуел, Хо? — Он поморщился. — Нет. — Она толкнула его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы между ними снова появилось расстояние. — Ты женишься на другой женщине. А теперь стоишь здесь и просишь меня о «последней ночи»? — Хо отвёл взгляд. И не нашёлся, что ответить. Ифа накинула его пиджак обратно ему на плечо. — Идите в зал, мистер Хэйг.

***

Лондон в редкие солнечные дни выглядел почти обманчиво. Будто город внезапно вспоминал, что способен на тепло. Свет стекал по мокрым после утреннего дождя тротуарам, отражался в витринах магазинов, ослеплял прохожих, заставляя их щуриться и улыбаться друг другу чуть чаще обычного. Автобусы грохотали по улицам, газетчики выкрикивали заголовки, женщины в светлых пальто спешили куда-то с бумажными пакетами в руках, а мужчины торопливо курили на углах, проверяя часы. Все куда-то шли. Тэхён медленно брёл по улице, засунув руки в карманы пальто. Солнце било в глаза так ярко, что ему приходилось иногда опускать голову, разглядывая собственную тень на асфальте. У него наконец появился выходной. Сегодня клуб Мюррея закрыли полностью — ночью прорвало трубу, затопило часть сцены и гримёрки, и теперь рабочие пытались спасти помещения от окончательной смерти. Мюррей матерился так громко, что его было слышно, наверное, даже на соседней улице. А потом всех отпустили. «Внеплановый отпуск», — язвительно сказал Дэвид, пока музыканты расходились кто куда. И вот теперь Тэхён просто шёл. Без цели, без расписания, без необходимости улыбаться людям. Он проходил мимо кофеен, где женщины смеялись над чем-то за маленькими круглыми столиками. Мимо пабов, откуда доносился запах пива и жареного мяса. Мимо парочек, державшихся за руки так естественно, будто одиночества вообще не существовало. Тэхён наблюдал за ними почти с любопытством. Люди постоянно касались друг друга: плечами, ладонями, взглядами. Даже в спешке они всё равно были с кем-то связаны. Кричали друзьям через дорогу, поправляли детям шарфы, спорили с жёнами, целовали любовниц возле метро. А Тэхён словно двигался сквозь стекло. Никто его не ждал, никто не спрашивал, поел ли он, никто не знал, что ночью ему иногда становится так тяжело дышать, будто воздух в комнате заканчивается. И самое страшное — Тэхён уже начал привыкать к этому. Он остановился возле витрины музыкального магазина. На стекле висели плакаты американских исполнителей. Красивые мужчины улыбались миру так уверенно, будто знали какой-то секрет нормальной жизни. Тэхён долго смотрел на своё отражение поверх этих плакатов. Худой парень с уставшими глазами. Чужой даже самому себе. Иногда ему казалось, что одиночество — это не отсутствие людей рядом. Одиночество — это когда тебя больше никто не видит по-настоящему, даже если смотрят. Особенно если смотрят. В Корее всё было иначе. Беднее, голоднее, холоднее. Но иногда Тэхёну казалось, что там он хотя бы существовал. Он вспомнил маленькую квартиру. Старые обои, запах риса и сырости, тесные улицы, соседей, которые знали друг о друге слишком много, и вечное ощущение безысходности. Он ведь так мечтал уехать. Лондон казался спасением. Большим городом, где можно стать кем угодно. Солнце снова ударило в глаза, Тэхён зажмурился. На противоположной стороне улицы какая-то девушка смеялась так громко и искренне, что прохожие невольно оборачивались на неё. Рядом с ней шёл парень и нёс её сумку, пока она рассказывала что-то, активно размахивая руками. Такие мелочи почему-то били сильнее всего. Тэхён медленно двинулся дальше. Лондон шумел вокруг него огромным живым организмом. И среди тысяч голосов, машин, шагов и чужих разговоров он чувствовал себя удивительно одиноким. Тэхён сам не заметил, как дошёл до Шафтсбери-авеню. Центр города жил своей обычной жизнью — шумной, дорогой и равнодушной. Красные двухэтажные автобусы лениво ползли по улице, такси сигналили друг другу, а толпы людей текли вдоль театров и магазинов, словно река, которой нет дела до отдельных утопающих. Солнце отражалось в стёклах так ярко, что у Тэхёна начинали болеть глаза. Он как раз остановился у перекрёстка, разглядывая афиши нового спектакля, когда рядом с тротуаром мягко притормозил длинный чёрный автомобиль. Кузов блестел так, будто его полировали вручную несколько часов подряд. Тэхён машинально сделал шаг в сторону, думая, что машина просто ждёт проезда. Но затем стекло плавно опустилось и он увидел знакомое лицо. Абердин Блэквуд. Сегодня на нём не было вечернего костюма — только светлая рубашка, пальто и тонкие кожаные перчатки. Волосы чуть растрепал ветер, а в уголках глаз залегли едва заметные морщинки. Но улыбался он всё так же спокойно. Тэхён почувствовал, как губы сами собой дрогнули в ответ. Он даже не помнил, когда в последний раз улыбался кому-то искренне. — Тэ, — произнёс Блэквуд, слегка наклонив голову. — Какая неожиданная встреча. — Мистер Блэквуд. Тот явно остался доволен. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга сквозь шум улицы и солнечные блики. Потом Блэквуд спросил: — Куда идёшь? — Никуда. Просто гуляю, — Тэхён пожал плечами. — Один? — Тэхён кивнул. Абердин коротко постучал пальцами по рулю. — Тогда пообедаем вместе, составим друг другу компанию. — Тэхён только глазками хлопал. — Я знаю одно прекрасное место неподалёку, — спокойно сказал Блэквуд. — А ты выглядишь так, будто нормально не ел уже неделю. — Тэхён невольно смутился. Проклятье. Неужели это настолько заметно? Он машинально сунул руку в карман пальто, нащупывая деньги. Несколько смятых купюр и мелочь. Совсем немного. Сколько стоит обед в «прекрасном месте» у человека вроде Абердина Блэквуда? Хватит ли ему вообще на свою часть счёта? А если нет — насколько унизительно будет признаться в этом? Он слишком хорошо знал, как дорого обходится чужая щедрость. Тэхён замялся. Блэквуд, кажется, всё понял по его лицу. — Я приглашаю тебя, Тэ, — спокойно сказал он. — Просто обед. «Просто». Смешное слово. У таких мужчин ничего не бывает просто. Но голос Абердина звучал удивительно спокойно. Без давления. И Тэхён вдруг понял, что не хочет сейчас снова оставаться один. — Хорошо, — тихо ответил он. Улыбка Блэквуда стала чуть теплее. Он наклонился и открыл дверь изнутри. — Тогда садись. Тэхён осторожно опустился на мягкое кожаное сиденье. Дверь закрылась с тихим глухим звуком, отрезая городской шум. На секунду Тэхён почувствовал странное спокойствие. Будто вместе с этим щелчком он ненадолго оказался вне собственной жизни. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Лондон за окнами потёк медленно и вязко — солнечные улицы, автобусы, женщины в ярких платках, мужчины в серых костюмах, торговцы цветами, полицейские на углах. Город жил своей обычной жизнью, даже не подозревая, сколько чужих трагедий прячется за его идеально вычищенными витринами. Тэхён сидел напряжённо первые несколько минут. Слишком дорогая машина, мягкие сиденья, тихо внутри. Он всё время боялся случайно испачкать что-нибудь рукавом пальто или задеть ботинком блестящую дверцу. Но Абердин вёл себя удивительно спокойно. Не пытался впечатлить, не задавал неудобных вопросов. Просто ехал, иногда поглядывая на Тэхёна, будто ему действительно была приятна эта случайная компания. — Сегодня редкое солнце, — заметил Блэквуд, останавливаясь на светофоре. — Англичане не умеют быть счастливыми слишком долго. — Тэхён посмотрел на него с удивлением. Абердин чуть улыбнулся уголком губ. — Поверь, я ведь являюсь им. Они говорили о самых простых вещах: о погоде, о шумных улицах центра, о людях, которые вечно куда-то спешат. Тэхён сам не заметил, как начал отвечать свободнее. — В Корее улицы совсем другие, — тихо сказал он, наблюдая за прохожими через окно. — Более тесные. — Ты скучаешь по дому? — вопрос прозвучал осторожно. Тэхён задумался. За окном промелькнул мост, залитый светом. — Иногда, — честно ответил он. — Но, наверное, я больше скучаю не по месту, а по человеку, которым был тогда. Абердин коротко взглянул на него очень внимательно, но ничего не сказал. И Тэхён был благодарен ему за это. Некоторые молчания ощущались удивительно бережными. Через двадцать минут машина остановилась у ресторана на одной из тихих улиц Мейфэра. Тэхён невольно замер, разглядывая здание. Красный фасад, большие окна, золотые буквы над входом. Швейцар в идеально сидящей форме открыл им дверь прежде, чем Тэхён успел сообразить, что происходит. Внутри ресторан оказался ещё красивее. Тёплый приглушённый свет, деревянные панели цвета тёмного мёда, белоснежные скатерти и тихая музыка где-то под потолком. Здесь пахло свежим хлебом, дорогим вином и чем-то сливочным. Люди за столиками говорили вполголоса, никто не смеялся слишком громко, никто не кричал официантам. Тэхён почувствовал себя бедным сразу, как только переступил порог. Это ощущение прилипло к коже. Но Абердин вёл себя так естественно, что постепенно напряжение стало ослабевать. Он помог Тэхёну снять пальто, спокойно заказал еду и даже не открыл меню дольше чем на минуту. Он явно бывал здесь сотни раз. Когда им наконец принесли блюда — Тэхёну рыбу с овощами и картофелем, Абердину стейк с красным вином — Блэквуд откинулся на спинку стула и вдруг спросил: — Ну и как тебе работается на Хэйгов? Тэхён поднял глаза. — На Хэйгов? — Мгм. — Я работаю на мистера Мюррея. — На секунду Абердин замолчал, а потом неожиданно тихо рассмеялся. Не зло. Скорее… с каким-то усталым пониманием. Тэхён нахмурился. — Что? — Боже, Тэ… — Блэквуд покачал головой, отпивая вино. — Неужели ты действительно ничего не понял? — Абердин поставил бокал на стол. — Клуб де-юре принадлежит Дэвиду, да. Бумаги, лицензии, бухгалтерия — всё записано на него, — он чуть наклонился вперёд. — Но де-факто клуб принадлежит Хэйгам. Мюррей — просто управляющий, которому позволяют чувствовать себя важным. Деньги, поставки алкоголя, защита, связи с полицией — всё идёт через семью Хэйг. — Абердин внимательно смотрел на реакцию Тэхёна. — Ты правда не знал? Тэхён медленно покачал головой. И вдруг многое стало слишком понятным. Почему Мюррей так заискивал перед братьями. Почему официанты нервничали, когда Хэйги появлялись в клубе. Почему Чон вёл себя там как хозяин. Тэхён ещё несколько секунд смотрел в тарелку, пытаясь уложить услышанное в голове. Почему-то это открытие не шокировало его так сильно, как должно было. Скорее просто… расставило всё по местам. Тэхён медленно провёл пальцами по вилке. — Это не моё дело, — тихо сказал он наконец. — Я просто пою. Абердин кивнул почти сразу. — И правильно. — Он отрезал кусок мяса, совершенно спокойно продолжая: — Чем меньше человек знает о чужих делах, тем дольше живёт. — Тэхён невольно поднял глаза. Блэквуд усмехнулся уголком губ, будто сказал что-то совершенно обыденное. — Особенно, если эти дела касаются Хэйгов. — Некоторое время они ели молча. За соседним столом тихо смеялась какая-то пара, официанты бесшумно двигались между столиками, а за окнами Мейфэр сиял невероятно красиво. Абердин вдруг фыркнул себе под нос: — Хотя Дэвид всё равно ублюдок. — Тэхён чуть напрягся. Блэквуд лениво покрутил бокал вина. — Его отец открыл клуб почти тридцать лет назад. Хорошее было место. Настоящий джаз, хорошие музыканты, приличная публика. А потом Дэвид получил всё в свои руки и превратил это в дешёвый притон для богачей с комплексами. — Тэхён ничего не ответил. Он слишком хорошо понимал, что любые разговоры о Мюррее — опасная территория. Но Абердин, кажется, и не ждал ответа. Он махнул рукой, словно прогоняя неприятную мысль. — Впрочем, к чёрту Мюррея. — И впервые за весь разговор посмотрел на Тэхёна по-настоящему заинтересованно. — Расскажи лучше о себе. Тэхён растерялся. — Обо мне? — Да. Что тебе нравится? Кроме музыки. Странный вопрос. Тэхён даже не помнил, когда кто-то в последний раз спрашивал его о подобных вещах. Он задумался. — Я люблю гулять, наверное, — тихо сказал он. — Особенно когда не идёт дождь. Абердин усмехнулся. — Тогда тебе не повезло выбрать Лондон. — Наверное, — Тэхён слабо улыбнулся. — Уже видел город? — Частично, — Тэхён пожал плечами. — Биг-Бен? — Нет. — Серьёзно? Тэхён смутился почти по-детски. — Я всё время собираюсь дойти, но постоянно что-то мешает. Абердин рассмеялся негромко и удивительно тепло. — Ты живёшь в Лондоне и ни разу не видел Биг-Бен? — Издалека видел. — Это не считается. Тэхён опустил взгляд, улыбаясь уже чуть увереннее. — Обычно после работы мне хочется только спать. — Где ты вообще живёшь? — В Олтоне. Брови Блэквуда чуть приподнялись. — Далеко. — Зато дёшево. Абердин понимающе кивнул. — Один? — Нет. По соседству живёт Ифа. Танцовщица из клуба. — При упоминании Ифы Тэхён чуть оживился. — Она хорошая. — Это редкость для нашего окружения, — заметил Блэквуд. — Она просто настоящая. Абердин внимательно посмотрел на него поверх бокала. — И тебе этого не хватает? Тэхён не ответил сразу. За окном мимо ресторана прошла женщина в белой шляпе, смеясь над чем-то, что говорил её спутник. Тэхён тихо выдохнул: — Наверное, да. Они просидели в ресторане ещё почти час. Разговор тёк спокойно и удивительно легко — без неловких пауз, без попыток произвести впечатление друг на друга. Абердин рассказывал о каких-то смешных случаях из детства, о старом преподавателе музыки, которого ненавидела половина школы, а Тэхён слушал и ловил себя на странном ощущении. Будто рядом с этим человеком ему не нужно постоянно быть настороже. Это пугало сильнее всего. Когда они наконец вышли на улицу, солнце уже начинало медленно скатываться к крышам домов. Воздух стал прохладнее, а город — мягче. Лондон красиво уставал к вечеру. Тэхён остановился возле машины. — Спасибо за обед, — тихо сказал он. — Правда. Абердин закурил, прикрывая огонёк ладонью. — Не за что. — Несколько секунд он смотрел на Тэхёна сквозь сизый дым, а потом спокойно спросил: — Куда тебя отвезти? Тэхён сразу мотнул головой. — Не нужно. Я доеду сам. — Тэ. — Правда, всё нормально. Блэквуд чуть прищурился. — Ты сейчас поедешь через половину Лондона на метро и потом ещё чёрт знает сколько будешь тащиться на поезде и пешком до своей квартиры в Олтоне. — Тэхён неловко отвёл взгляд. Потому что именно это он и собирался делать. Абердин открыл перед ним дверцу машины. — Садись. Тэхён сдался слишком быстро. — Ладно… Блэквуд едва заметно улыбнулся. Дорога в Олтон была тише. Лондон медленно темнел за окнами. Зажигались вывески пабов, в витринах магазинов отражались огни машин, люди спешили домой после работы. Тэхён сидел, прислонившись виском к прохладному стеклу, и сам не заметил, как расслабился. Он даже задремал ненадолго. Проснулся только когда машина мягко остановилась возле знакомого дома. Олтон встретил их облупленными стенами, мусорными баками у тротуара и бельём, развешанным между окнами. Контраст с Мейфэром был почти жестоким. Тэхён почувствовал неловкость. Будто внезапно привёл человека вроде Блэквуда в слишком личную часть своей бедности. — Вот здесь, — тихо сказал он. Абердин заглушил двигатель. Несколько секунд они молчали. Потом Блэквуд неожиданно произнёс: — Я рад, что встретил тебя сегодня, Тэ. Сердце почему-то ударилось чуть сильнее. Тэхён медленно улыбнулся. — Я тоже. И быстро вышел из машины прежде, чем успел подумать слишком много. Он чувствовал взгляд Абердина спиной, пока поднимался по лестнице старого дома. Дверь квартиры открылась почти сразу. Ифа сидела на кухне в коротком халате и с сигаретой в зубах. Увидев Тэхёна, она прищурилась. А потом выглянула в окно. Чёрная машина всё ещё стояла у дома. Ифа присвистнула. — Ого. Тэхён замер у двери. — Что? Она повернулась к нему с ухмылкой. — Тебя привёз кто-то с бабками. Тэхён невольно фыркнул: — Ифа. — Нет, серьёзно. Такая машина возле нашего клоповника выглядит как королева на помойке. — Она внимательно посмотрела на него. — Ну? Кто это? Тэхён снял пальто. — Абердин Блэквуд. Ифа мгновенно подняла брови. — Блэквуд? — Ты его знаешь? Она коротко рассмеялась. — Милый, в этом городе все знают всех, кто достаточно богат или опасен. — Тэхён чуть напрягся. Но Ифа неожиданно улыбнулась мягче обычного, подошла ближе и обняла его за плечи. — Не смотри так испуганно, — она легонько ткнула его пальцем в бок. — У Абердина Блэквуда репутация, наверное, лучшая среди ему подобных. — Среди каких? Ифа задумчиво выпустила дым к потолку. — Среди богатых мужчин, которые могут испортить тебе жизнь.