Bad news

Кафка говорил: «Любовь — это то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе». Оставленная в обществе Бомгю Тори была капризным предлогом, может, Субин этого не понял, но в сей раз его уже бывший парень действительно сделал что-то без опоры на рациональность и личный комфорт. Он предпочитал ложиться ближе к утру и просыпаться в обед, потому что ранние прогулки с сибу-ину были на Субине, который сам принял это решение, возможно, сильно любил собаку, возможно, жалел сову с ужасным режимом сна. За последний месяц он начал вставать непозволительно рано, даже в те недели, когда собака жила у второго хозяина. Кажется, привык. Павлов бы тыкнул пальцем, сказал бы, что вот, мол, смотрите, все работает: два пса и оба поддаются дрессировке, условные рефлексы не только на кормёжку развиваются. Облачал во всю имеющуюся броню активную, жаждущую порезвиться, Тори, тянущую Бомгю к лестнице, за что получала сопротивление — спускаться с восьмого этажа своим ходом он бы не стал при всей своей любви к животине. Тогда рыжая девочка заходила с ним в кабинку лифта и махала хвостом своему отражению в зеркале. Животные, они же недаром такие, какие же, как и хозяева. Субин постоянно поправлял волосы в этом же лифте и в девяти случаях из десяти тянулся за телефоном в карман, чтобы щёлкнуть себя и недовольного Бомгю. — Щас твой папаша приедет, вот счастья-то будет, — наклоняется Бомгю, протягивая руку, чтобы почесать собаке за ушком, та улыбается и нетерпеливо фыркает, словно все прекрасно понимает. — Скучаешь по нему, да? Тори, разумеется, не отвечает. Вместо этого она пытается лизнуть его в нос, что Бомгю воспринимает как предательство высшей пробы. Лифт останавливается. Двери разъезжаются с тем самым звуком, который в дешёвых фильмах ужаса используют перед появлением маньяка. Только маньяк здесь — он сам, с собакой на поводке и тенью под глазами размером с континент. На улице солнечно. Противно. Субин стоит у своей машины — серебристый седан, который Бомгю в глубине души всегда ненавидел за слишком правильные линии и отсутствие характера. Облокотился на капот, скрестил руки на груди. Солнечные очки. Белая футболка. Джинсы. Хм, даже без тупой рубашки. Всё слишком непринуждённо, будто он рекламирует летний спрей от комаров, а не встречает бывшего для поездки к его же матери. Бомгю останавливается в паре метров. — Ты мог бы просто прислать адрес. Я бы сам доехал. — Ты бы не доехал, — Субин даже не улыбается, но голос всё равно тёплый, как старый плед. — Ты бы нашёл причину остаться дома. Написал бы, что Тори приболела, или что у тебя дедлайн, или что ты, не знаю, решил пересадить кактус. — У меня нет кактуса. — Вот видишь. Причина нашлась бы. Я же тебя знаю. Тори дёргает поводок. Субин наконец отлипает от машины, присаживается на корточки, и собака забывает о существовании Бомгю полностью. Хвост работает как пропеллер. — Моя девочка, — мурлычет Субин, запуская пальцы в рыжую шерсть. — Соскучилась по папе? — Я тоже соскучился, спасибо, что спросил, — бормочет Бомгю, но Субин его уже не слушает — он занят важным делом: вылизыванием щенячьей морды. Сюрреализм. Бомгю любит этот жанр. Особенно когда живёт в нём без возможности выключить телевизор.

***

В машине пахнет ванилью и тем самым освежителем, который Субин вешает на зеркало заднего вида назло всем правилам хорошего тона. — Пристегнись, — говорит Субин, даже не глядя в его сторону. — Я всегда пристёгиваюсь. — Нет, не пристёгиваешься. Ты делаешь вид, что пристёгиваешься, а на самом деле ремень у тебя за спиной. Бомгю замирает с рукой на ремне безопасности. Не потому, что его поймали на лжи. А потому, что Субин поворачивается к нему, тянется через центральный подлокотник, и вот его лицо — в каких-то десяти сантиметрах, а пальцы нащупывают замок. Он пахнет тем же гелем для душа, что и год, и два, и пять лет назад. Кокос. Чёртов кокос. Бомгю ненавидит кокос. Он ненавидит то, как его дыхание сбивается от чужой близости. Он ненавидит, что на секунду забывает, как работает собственная грудная клетка. Субин дёргает ремень. Ремень не поддаётся — застрял где-то между сиденьем и дверью, как и всё в этой жизни, что не хочет работать правильно. — Ты издеваешься, — бормочет Субин, наклоняясь ещё ниже. Бомгю чувствует тепло его запястья на своей ключице. Перестаёт дышать полностью. Это глупо. По-детски глупо — терять контроль над лёгкими от того, что бывший парень пытается его пристегнуть, как ребёнка на заднем сиденье. Но Бомгю ничего не может с собой поделать. Он сидит неподвижно, как экспонат в музее, и смотрит в одну точку — на родинку под левым ухом Субина, которую знает наизусть и всё равно каждый раз замечает заново. — С ума сойти, — выдыхает Субин, отстраняясь. — Сам пристёгивайся. — Дай сюда, — голос Бомгю звучит хрипло, будто он только что проснулся или не разговаривал несколько дней. А может, и то и другое. Он забирает ремень из чужих пальцев. Торопится. Пальцы не слушаются. В замок попадает со второго раза. Щелчок. Громче, чем должен быть. Субин откидывается на своё место и смотрит в лобовое стекло. Руки на руле. Спина прямая. Только пятно от помидора на воротнике белой футболки выдает, что он вообще способен на несовершенство. — Привычка, — говорит он, не глядя. Бомгю сглатывает. — Наверное. Машина выезжает со двора. Тори на заднем сиденье уже спит — подстилка, родной запах, ритмичное покачивание. Собачья идиллия. Бомгю завидует. Он смотрит на профиль Субина. Тот ведёт уверенно, одну руку на руле, вторую на рычаге переключения передач. Расслабленный. Спокойный. Будто не он три недели назад проснулся и сказал «давай расстанемся» так же просто, как другие говорят «доброе утро». Будто ничего не случилось. Или случилось, но Субин уже перелистнул страницу, а Бомгю всё ещё читает ту же, застряв на середине абзаца и перебирает одни и те же слова, надеясь, что в следующий раз они сложатся в другой смысл. Вот в чём вопрос: должен ли он тоже делать вид? Поддерживать эту ломаную комедию, где они — бывшие, но едут к его маме на барбекю, где Субин поправляет его ремень безопасности так, словно ничего не изменилось, где собака спит на заднем сиденье и не знает, что её родители больше не спят в одной постели? Или это не комедия. Или это что-то похуже. Драма, в которой у него нет текста, а все реплики уже давно написаны за него. — А Ёнджун как? — спрашивает Бомгю, глядя в окно на мелькающие столбы. Он не хочет спрашивать про Ёнджуна. Он хочет спросить: «Ты счастлив? Ты вообще понимаешь, что сделал? Ты спишь по ночам или тоже лежишь и смотришь в потолок, слушая, как тишина звучит громче, чем любой разговор?» Но про Ёнджуна безопасно. Ёнджун — это нейтральная территория. Ёнджун — это про «у него лапша из носа свисает», а не про «у нас с тобой сердце из груди выпадает». Субин усмехается. Коротко, одними уголками губ. — Хочешь узнать, смотрю ли я на него так же, как смотрел на тебя? Бомгю не отвечает. Потому что да. Нет. Потому что он не знает, чего хочет на самом деле, и это, наверное, самая большая проблема. — Ты смотрел нашу трансляцию? — Субин задаёт вопрос так, будто ответ ему известен заранее. И, чёрт возьми, он действительно знает. Потому что знает Бомгю. Потому что всегда знал. Бомгю молчит. Смотрит на свои пальцы, сцепленные в замок на колене. Он смотрел. Конечно, смотрел. Сидел в темноте с выключенным звуком, потому что не хотел слышать его голос — слишком знакомый, слишком тёплый, слишком похожий на дом, в котором он больше не живёт. Смотрел, как Субин заваливается на чужую кровать, как улыбается в камеру, как говорит «Потому что в меня грех не влюбиться». И ненавидел себя за то, что это всё ещё правда. — Смотрел, — наконец выдавливает Бомгю. Субин кивает. Не удивлён. — Я знаю. Пауза. В машине играет что-то тихое, инструментальное. Бомгю не узнаёт мелодию, но что-то в ней есть — тягучее, как патока, и такое же приторное. Слишком сладкое для его вкуса. Но Субин всегда любил сладкое. — Слушай, — Субин перестраивается в другой ряд, даже не глядя в зеркало — наглость, которая всегда была ему свойственна, — а там невеста в лимузине поравнялась, Субин подрезает её, и Бомгю сжимает подлокотник побелевшими пальцами, но не говорит ни слова. Потому что это тоже привычка — молчать, когда Субин делает что-то опасное и глупое, и надеяться, что в этот раз обойдётся. — А как там твоя книга? Бомгю замирает. Вопрос вскользь. Небрежный. Такой же, как про Ёнджуна. Но Бомгю слышит другое. Он всегда слышит то, что Субин не договаривает. «Ты пишешь? Ты живёшь? Ты вообще ещё дышишь без меня или просто делаешь вид?» — Какая книга? — Бомгю смотрит в окно. Лес за стеклом становится гуще, ближе к зоне отдыха. — Ну, не знаю. — Субин пожимает плечом. — Та, которую ты начал. В прошлом году. Помнишь, говорил, что хочешь попробовать. Что устал только читать и пересказывать чужие мысли. Бомгю помнит. Он помнит, как сидел за столом в два часа ночи, когда Субин уже спал, и тыкал пальцем в клавиши, пытаясь вытащить из себя хоть одно предложение, которое не было бы цитатой. Помнит, как стёр первый абзац, потом второй, потом всё. Как закрыл документ с названием «новое_2_final_настоящий.doc» и больше никогда его не открывал. — Нет вдохновения, — говорит Бомгю, и голос звучит ровно, слишком ровно. — Музы нет. Субин не отвечает. Просто смотрит. Мельком, на секунду, отрывая взгляд от дороги — и этого достаточно, чтобы Бомгю почувствовал себя рентгеновским снимком. Прозрачным. Прочитанным до костей. Ни улыбки. Ни привычной весёлости в уголках глаз. Только то самое выражение, которое Бомгю видел, наверное, тысячу раз за их общую жизнь — когда Субин проверял, не врёт ли он. Когда Субин убеждался, что всё в порядке. Когда Субин принимал решение остаться, хотя имел полное право уйти. Сейчас он будто снова что-то решает. — Понятно, — говорит Субин тихо, почти беззвучно, и Бомгю слышит это сквозь шум колёс. — Понятно. Он отворачивается к дороге, нажимает на педаль, и музыка в машине становится громче — не резко, а так, будто Субин просто устал от тишины. Или от разговоров. Или от Бомгю. Бомгю не знает. Он вообще уже ничего не знает. Он смотрит в окно на деревья, которые становятся всё гуще, на небо, которое светлеет, на собственное отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, с этим вечным выражением «я в порядке, отстаньте», которое он оттачивал годами. Музыка гремит. Что-то знакомое, что-то, что Субин ставил ещё в школе, когда они ездили на вылазки — он за рулём, Бомгю на пассажирском, сонный и злой, потому что Субин забрал его в шесть утра. Тогда музыка была громкой, потому что они оба были живыми. Сейчас — потому что не о чем говорить.

***

Мама встречает их у калитки. В белом льняном платье и широкополой шляпе, которая делает её похожей на героиню фильма, где никто не работает, а только пьют розовое вино и говорят о чувствах. — Сынооочек! Она идёт к ним быстрым шагом, худощавая, загорелая — будто последние три недели не поливала грядки, а лежала на Мальдивах. Бомгю знает: она косит под современную. Следит за трендами, установила ТикТок, научилась говорить «вайб» и «краш» и теперь использует эти слова так часто, что Бомгю хочется зарыться в землю. На самом деле он подозревает, что маме просто нужен молодой любовник. Но об этом они не говорят. — Здравствуй, мама, — Бомгю позволяет себя обнять и чувствует запах дорогих духов — не тех, которыми она пользовалась, когда он был ребёнком. Новых. Слишком сладких. Для кого-то, кто явно не сидит дома в выходные. — Бледный, — констатирует она, отстраняясь и заглядывая ему в лицо сквозь тёмные очки в черепаховой оправе. — Опять на кофе и тоске сидишь? — Я ем. — Ты врёшь. — Она уже смотрит мимо него, и голос становится на октаву выше, теплее. — Субин! Иди сюда, дай я на тебя посмотрю. Субин подходит, и мама Бомгю делает то, что делает всегда — обнимает его так, будто он её второй сын. Или первый. Или просто красивый молодой человек, которого приятно обнимать, а сын пусть стоит рядом и завидует. — Здравствуйте, — Субин улыбается ей в плечо, и Бомгю закатывает глаза. — Ну как вы там? — мама отстраняется, поправляет Субину воротник белой футболки, будто он не мужик под тридцать, а ребёнок, который не умеет себя вести. — Я смотрела ваши эфиры. Тот, где ты с Ёнджуном, очень смешной. Но ты похудел. — Я в форме, — Субин пожимает плечом, но сияет, как начищенный чайник, потому что он всегда таял от маминого внимания. — Проходите, — мама машет рукой в сторону двора, где под старой яблоней уже стоит стол, накрытый льняной скатертью (новой, дизайнерской — мама теперь ходит по маркетам и привозит странные вещи, которые никто не понимает). Там же мангал, от которого тянет дымом и мясом, и Бакс, который дрыхнет в тени, не обращая на гостей никакого внимания. — А где фартук? — не удерживается Бомгю. — Ты всегда в фартуке. В этом, с дурацкой надписью «Best mom ever». — Он вышел из моды, — мама поправляет шляпу. — И вообще, хватит меня критиковать. Я в своем возрасте могу себе позволить выглядеть хорошо. — Ты выглядишь как героиня «Отчаянных домохозяек». — Спасибо, дорогой. — Это был не комплимент. Мама не слушает. Она уже берёт Субина под руку и ведёт его к столу, что-то рассказывая про нового шеф-повара в местном магазине и про то, что «этот мальчик просто чудо, готовит такие бургеры, что пальчики оближешь». Субин слушает с серьёзным лицом, будто она сообщает ему государственную тайну. Бомгю идёт за ними, Тори крутится у ног, Бакс даже не открывает глаз. Вокруг — трава, небо, птицы, полный идиллический пиздец, который называется «семейный отдых на природе». Сюрреализм продолжается. Бомгю думает: если мама сейчас достанет розовое вино и начнёт рассказывать про своего нового тренера по фитнесу, он уйдёт пешком. — …и он такой молодой, представляете, двадцать восемь лет! — мама вздыхает мечтательно. — Я ему говорю: «Юнги, вы волшебник, у меня такого пресса не было даже в двадцать». Субин давится смешком. Бомгю закрывает глаза. — Мама. — Что «мама»? Я слежу за здоровьем. Это модно. Все сейчас следят за здоровьем. — Ты следишь за молодыми тренерами. — Ревнуешь, да? — Я в ахуе. — Не выражайся, здесь дети. — Мама кивает на Тори, которая грызёт ветку. Субин уже не скрывает улыбку. Он смотрит на Бомгю с тем самым выражением — «ну вот, твоя мама, и что ты с ней сделаешь». А Бомгю ничего не сделает. Потому что с мамой Бомгю ничего нельзя сделать. Её нельзя переубедить, переспорить, заставить смотреть на вещи трезво. Она живёт в своей реальности, где всё всегда хорошо, а если не хорошо — значит, она просто не смотрит в ту сторону. Бомгю помнит это с детства. Помнит, как в семь лет они поругались из-за того, что он не хотел идти в музыкальную школу. Он кричал, она кричала, он хлопнул дверью, сел на ковёр в своей комнате, злой, красный, со слезами, которые ни за что не хотел показывать. Через пятнадцать минут дверь открылась. Мама зашла без стука, поставила на стол тарелку с нарезанными яблоками и грушами — аккуратно, веером — и сказала: «А я сегодня на рынке видела такое платье, представляешь, в горошек, как у той актрисы из фильма, который мы смотрели. Думаю, может, купить?» Без «извини». Без «давай поговорим». Без попытки разобраться, кто прав, кто виноват. Просто яблоки, груши и платье в горошек. Будто ничего и не было. Она так всегда делала. Конфликт — пауза — фрукты — смена темы. И сейчас — то же самое. Она знает, что они расстались. Бомгю уверен: комментарии она читает, твиты видит, может, даже тот злосчастный стрим смотрела. Но её поведение не меняется. Она не спрашивает, почему, не лезет с советами, не пытается их помирить. И не делает вид, что ничего не произошло — она просто не признаёт сам факт, что это имеет значение. Для неё их разрыв — не событие. Не драма. Не трагедия. Это что-то вроде смены погоды: дождь пошёл — зонтик открыли — дождь кончился — зонтик закрыли. И зачем об этом говорить? — Садитесь, — мама хлопает по льняной скатерти, сама садится напротив, поправляет очки и смотрит на них поверх оправы. — Мясо через пять минут будет. Рассказывайте, как дела. И вот это «рассказывайте» — без уточнений. Не «как у вас отношения», не «что нового в личной жизни». Просто «как дела». Как будто они всё ещё вместе. Как будто она не заметила. Или заметила, но решила, что это не её дело. Бомгю садится на стул. Субин — рядом. Расстояние между ними — ладонь. Или целая пропасть. Мама этого не видит. Или делает вид, что не видит. — У меня всё нормально, — говорит Субин, берёт с тарелки помидор черри, отправляет в рот. — Работаю, снимаю, на той неделе коллаборация с одним брендом была, неплохо зашли. — А ты, — мама смотрит на Бомгю, — книгу свою дописал? Бомгю замирает. Она знает про книгу. Конечно, знает. Он рассказал ей в прошлом году, в припадке откровенности, когда они пили чай на этой же веранде, и он жаловался, что устал читать чужие тексты, что хочет свой, что внутри что-то есть, но не выходит наружу. Тогда она посмотрела на него, помолчала и сказала: «Ну напиши. Чего сидишь?» И всё. Ни «у тебя получится», ни «я в тебя верю». Просто констатация факта: хочешь — пиши, не хочешь — не пиши. Её дело — нарезать фрукты веером и рассказывать про платья в горошек. — Нет, — Бомгю смотрит в стол. — Не пишется. — Ну и ладно, — мама пожимает плечом. — Значит, не время. Придёт время — напишешь. Субин молчит. Бомгю чувствует его присутствие справа — тёплое, знакомое, раздражающе близкое. Субин не смотрит на него. И это, наверное, хуже всего — что он тоже играет по маминым правилам. Не спрашивает, не лезет, просто сидит рядом и жуёт помидоры. Бакс, наконец, соизволил открыть глаза. Смотрит на них лениво, равнодушно, переводит взгляд с одного на другого и снова закрывает. Даже собаке плевать. Все настолько обыденно, что и Бомгю почти забывает. Забывает, что они больше не вместе. Забывает, что три недели назад этот человек сказал «давай расстанемся», а он, идиот, согласился — не потому что хотел, а потому что не умеет просить людей оставаться. Забывает, что между ними теперь пропасть, которую он сам же и обозначил, когда на стриме выдал это дурацкое «обычное дружеское расставание», будто они обменялись библиотечными книгами, а не жизнями. Сейчас, под яблоней, с дымком от мангала и маминым голосом на фоне, всё кажется ненастоящим. Или слишком настоящим — настолько, что грань стирается. Субин режет мясо. Не потому, что его попросили. Потому что Бомгю любит, когда кусочки маленькие, когда можно просто взять и положить в рот, не возясь с ножом, не пачкая пальцы. Субин знает. Субин всегда знал. Он перекладывает нарезанное на тарелку Бомгю — молча, будто это самое естественное действие в мире. Будто ничего не изменилось. Будто они всё ещё — «они», а не «он» и «он». — Ешь, — говорит коротко, не глядя. Бомгю ест. Потому что что ещё делать, когда бывший парень кормит тебя с рук? Мама что-то рассказывает про новое обновление твиттера — она до сих пор называет его твиттером, не иксом, потому что «икс — это название фильма ужасов или чего-то такого, а не социальной сети». Бомгю не слушает. Субин слушает — кивает, поддакивает, смеётся в нужных местах. Он умеет. Он всегда умел ладить с мамой. С любой мамой. С его мамой особенно. — Это бизнес, — пожимает плечом Субин. — Он купил, ему решать. — Бизнес бизнесом, а я хочу читать, кто что написал, а не гадать, где тут кнопка. Ты мне поможешь разобраться? — Конечно, — улыбается Субин, и Бомгю видит эту улыбку краем глаза — сладкую, конфетную, предназначенную всем и никому одновременно. Вот они втроём обсуждают дурацкое обновление. Вот Субин наливает маме ещё воды. Вот Субин выуживает из салата помидоры — потому что Бомгю их не любит. И делает это так машинально, будто его руки помнят то, что его голова якобы забыла. А потом начинается любимый аттракцион матери под названием «контент». Собственно, им тоже не помешало бы. — Иди сюда, — зовёт Субин, не оборачиваясь. — Не тупи. — Сам ты не тупи, — бормочет Бомгю, но идёт. Тори, успевшая за день облазить весь участок, плетётся следом. Мама командует. Субин встаёт слева, Бомгю — справа. Между ними — воздух. Недостаточно близко, чтобы касаться, но достаточно близко, чтобы Бомгю чувствовал чужое тепло через ткань футболки. — Ближе, — мама щурится в экран. — Вы что, враги? Вас разве не учили, как фотографироваться? — Не учили, — бурчит Бомгю. Субин делает шаг вправо. Их плечи почти соприкасаются. Бомгю чувствует, как напрягаются мышцы — его собственные. Инстинктивное желание отодвинуться. И такое же инстинктивное — остаться. — Улыбайтесь. Бомгю изображает улыбку. Получается криво. Субин улыбается нормально — потому что он умеет включать этот режим по щелчку. Для стримов, для фото, для жизни. Мама делает три кадра подряд. — Так. Теперь с Тори. Бомгю, возьми собаку. — Она сама не пойдёт? — Она собака, а не цирковая. Бери. Бомгю поднимает Тори на руки. Сибу-ину — тяжёлая, тёплая, пахнущая травой и солнцем. Она лижет его в подбородок, пока он пытается удержать её ровно. — Субин, сфоткай их, — мама протягивает телефон. — У тебя рука ровнее. Субин берёт телефон, отступает на пару шагов, наводит камеру. — Смотри сюда, Бомгю-я. Бомгю смотрит. Не в объектив. На Субина. В его глаза за телефоном, в родинку под левым ухом, в то, как он прикусывает губу, когда настраивает фокус. Щелчок. — Ещё один. Щелчок. — И последний. Щелчок. Субин опускает телефон, смотрит на экран. Его лицо меняется — чуть-чуть, на долю секунды. Становится мягче. Бомгю не видит фото, но знает это выражение. Видел его сотни раз, когда Субин смотрел на свои же снимки и находил в них что-то, чего не находил никто другой. — Хорошие? — спрашивает мама, забирая телефон. — Отличные, — отвечает Субин, и его голос звучит чуть тише, чем обычно. — Приезжайте ещё, — говорит мама, поправляя шляпу. — Вместе. Или по отдельности. Мне без разницы. Но лучше вместе, я меньше готовлю. — Мы приедем, — улыбается Субин, и Бомгю хочется спросить: «Кто это — мы?» Но он молчит.

***

Спустя сорок минут, когда они уже въезжают в город, телефон Бомгю вибрирует. Уведомление из Инстаграма. История от page_soobin. Он открывает. Фотография. Он и Тори. Та, последняя, где он смотрит не в объектив, а куда-то мимо — на самом деле, он знает, на Субина. Лицо уставшее, но спокойное. Тори на руках — улыбается по-собачьи. Свет падает сбоку, делает картинку почти профессиональной. Никакого текста. Только фото. Машина останавливается на светофоре. Бомгю откладывает телефон, смотрит в окно. — Ты выложил фото, — говорит он. — Ага, — Субин не спрашивает, откуда Бомгю знает. Конечно, знает. Он всегда смотрит сторис. Особенно Субина. — Зачем? Субин пожимает плечом. Светофор переключается на зелёный. — Нравится, как ты вышел. — Ту, только смуту поднял в сети. Не отстанут же теперь. — Бомгю смотрит на экран, где под фотографией уже появляются первые комментарии. Он не читает их — не хочет. Знает, что там. — Мне с тобой теперь вообще не взаимодействовать что ли? Мы лучшие друзья. Слова бьют наотмашь. Не потому, что это неправда. А потому, что это правда. Самая большая, самая неудобная, самая болезненная правда из всех возможных. Бомгю смотрит в окно. Мимо проплывают вечерние огни — жёлтые, белые, редкие красные. Фары встречных машин. Люди, которые едут по своим делам и понятия не имеют, что в салоне этого серебристого седана двое бывших обсуждают, имеют ли они право называться лучшими друзьями после всего, что было. Он чувствует, как внутри поднимается что-то горячее, иррациональное, злое. Ненависть. Не к Субину. К факту. К тому, что этот человек — его лучший друг. Что бы ни случилось, что бы они ни сказали друг другу, как бы далеко ни разбежались — он всегда останется тем, к кому Бомгю позвонит в три часа ночи с глупым вопросом. Тем, кто будет его встречать в аэропорту с запасным свитером, потому что «ты вечно забываешь, что там холодно». Тем, кто будет вынимать помидоры из его тарелки, пока они оба не состарятся и не станут забывать, как их зовут. И это хуже, чем разрыв. Потому что разрыв можно пережить. Можно удалить номер, выбросить вещи, перестать смотреть на западную сторону в семь вечера, когда солнце падает на пустую половину кровати. Можно научиться не замечать пустоту. Но лучшего друга не удалить. Лучший друг — это привилегия, которая бьёт больнее всего остального, потому что он был первым. До всего. До поцелуев, до «я люблю тебя», до совместных ночей и совместных ссор. Он был там, когда Бомгю был маленьким, злым и плакал на ковре от несправедливости. И он будет там, когда Бомгю станет старым, злым и будет плакать уже по-другому. Бомгю ненавидит Чхве Субина за то, что тот его лучший друг. Ненавидит так сильно, что пальцы сжимаются в кулак на колене. — Спокойной ночи, — говорит Субин, останавливаясь прямо к нужного подъезда. — Отправлю в чат с мамой остальные фотки, окей? — Ага, не мучай Тори. И, я тебя умоляю, поменьше в сети интригами занимайся, я потом на стримах минуту молчания устраиваю, потому что не могу на комментарии отвечать. Всё. Спокойной ночи. Мягко закрывает дверь и топает к тяжёлой двери подъезда. Лифт открывается. Бомгю заходит внутрь. Двери смыкаются, и он остаётся один в маленькой кабинке с единственной мыслью, которая не даёт ему покоя: «Если я так сильно его ненавижу, значит, я всё ещё его #####». Кафка, блядь. Вечно он со своей правдой.