Твой опекун Бамблби

Воскресенье. Полдень.

Джуди Уитвики была женщиной многих талантов. Она знала по имени каждую петунию в саду — тридцать семь штук, включая Маргарет, которая никак не хотела цвести, и Фрэнка, который почему-то рос вбок. Она могла приготовить индейку на День Благодарения с завязанными глазами. Она однажды выиграла окружной конкурс варенья из крыжовника — и никогда, никогда не позволяла об этом забыть. Но главной её гордостью были закрутки. Подвал дома Уитвики выглядел как секретный бункер сельскохозяйственного безумия. Стеллажи от пола до потолка. Ряды стеклянных банок — литровые, трёхлитровые, пятилитровые — стояли плечом к плечу, как солдаты на параде. Огурцы. Помидоры. Кабачки. Перец. Компот из вишни. Аджика по рецепту бабушки Рона, от которой горели не только губы, но и, предположительно, бессмертная душа. Джуди закручивала банки каждое лето. Это был ритуал. Священнодействие. Дом пропитывался запахом укропа, чеснока и кипящего маринада, и Рон ходил с выражением человека, переживающего стихийное бедствие. В этом году урожай был особенно хорош. Семьдесят три банки. Семьдесят три стеклянные бомбы. Но этого пока не знал никто. Проблема была в крышках. Джуди купила их на распродаже — новый бренд, вдвое дешевле обычного. «Зачем переплачивать?» — сказала она Рону, который пожал плечами и вернулся к бейсболу. Крышки выглядели нормально. Блестящие, аккуратные, с резиновыми уплотнительными кольцами. Резиновыми кольцами, которые были на полмиллиметра тоньше, чем нужно. Полмиллиметра. Ничто. Толщина волоса. Разница, которую не увидишь, не почувствуешь, не заметишь. Но достаточная, чтобы внутрь просочился воздух. Не сразу. Не во все банки. Но в двенадцать из семидесяти трёх — медленно, молекула за молекулой — проникал кислород. Герметичность нарушилась. Бактерии, которые должны были погибнуть при консервации, получили второй шанс. И они его использовали. В двенадцати банках — тихо, незаметно, в тёмном подвале, за закрытой дверью — шло брожение. Бактерии перерабатывали сахар и кислоты маринада, выделяя углекислый газ. Газ копился. Давление росло. Стекло — прочное, закалённое, но не бесконечно прочное — держало. Пока держало. Снаружи банки выглядели нормально. Разве что крышки на некоторых слегка вздулись — выгнулись наружу едва заметным горбиком. Но кто полезет в подвал проверять крышки в воскресенье? 12:17. Бамблби дремал. По-настоящему дремал — так, как научился за последнюю неделю. Сенсоры на минимуме. Процессоры в фоновом режиме. Тепло. Покой. Где-то наверху Джуди мыла посуду и напевала. Рон смотрел бейсбол. Сэм был у Майлза — уехал утром на велосипеде, обещал вернуться к ужину. Обычное воскресенье. Пак. Бамблби шевельнул сенсором — лениво, рефлекторно. Как спящий человек отмахивается от мухи. Звук шёл снизу. Из-под дома. Из подвала. [Звук: микроразрушение стеклянного объекта] [Вероятная причина: термическое расширение / вибрация] [Приоритет: низкий] Бамблби вернулся в дрёму. Пак. Пак. Два звука. Один за другим. Уже не микроразрушение. Что-то... другое. Он поднял чувствительность аудиосенсоров. Прислушался. Из подвала доносилось тихое, ритмичное потрескивание. Как будто кто-то медленно сжимал стекло в кулаке. Десятки микротрещин — невидимых, но отчётливо слышных на кибертронских частотах — разбегались по стенкам стеклянных банок. Бамблби активировал инфракрасный сканер. И увидел. Двенадцать банок. Вторая полка, третья полка, верхняя полка. Крышки — вздутые, выгнутые, натянутые, как барабанная кожа. Внутри каждой — газ. Много газа. Давление, которого не должно быть в консервной банке. Давление, от которого стекло деформировалось, покрывалось паутиной трещин, стонало на частотах, которые слышат только киберторнцы и летучие мыши. Двенадцать банок — литровых, трёхлитровых — набитых огурцами, помидорами и рассолом. Стекло толщиной четыре миллиметра. Под давлением, в три раза превышающим расчётное. Двенадцать гранат с чесночным запахом. Бамблби просчитал физику. [Масса одной банки (3л, полная): ~3.8 кг] [Давление внутри: ~4.2 атм] [При разрушении: осколки стекла — начальная скорость до 15 м/с] [Радиус поражения: до 3 метров] [Количество осколков: до 200 на банку] [Рассол: температура 24°C, объём — до 2.5 л на банку] [12 банок × 200 осколков = до 2400 стеклянных фрагментов] Бамблби представил подвал после взрыва. Стены, пол, потолок — в стекле. Острые, как бритва, прозрачные осколки — в каждой поверхности, в каждой щели. Лужи рассола. Запах маринада. И тот, кто случайно окажется рядом... Кто спускается в подвал по воскресеньям? Джуди. Джуди, которая каждое воскресенье, ровно в час дня, спускается в подвал за банкой огурцов к обеду. Которая открывает дверь, включает свет, идёт к стеллажу, тянется рукой к полке— [ТЕКУЩЕЕ ВРЕМЯ: 12:19] [РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ДО РАЗРУШЕНИЯ ПЕРВОЙ БАНКИ: 15-40 минут] [ВРЕМЯ ОБЕДА СЕМЬИ УИТВИКИ: 13:00] Сорок минут. Может быть. А может — пятнадцать. А может — прямо сейчас. Стекло под давлением непредсказуемо. Одна банка взорвётся — ударная волна и вибрация пустят трещины по соседним — цепная реакция — [УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: ОРАНЖЕВЫЙ → КРАСНЫЙ] 12:20. Паника — это человеческое. У Бамблби была ясность. Проблема: двенадцать нестабильных стеклянных ёмкостей под давлением. Подвал. Джуди спустится туда через сорок минут. Или раньше. Решение: не пустить Джуди в подвал. Но этого недостаточно. Банки взорвутся в любом случае. Осколки пробьют деревянный пол первого этажа? Нет — вряд ли. Но рассол протечёт. Стекло окажется везде. И рано или поздно кто-то откроет дверь подвала, не зная, что там— Нужно предупредить. Сейчас. Всех. Бамблби активировал домашнюю сеть. Кухонная колонка — та самая, рождественский подарок Рону — стояла на столе. Рядом с раковиной. Рядом с Джуди, которая вытирала тарелку и мурлыкала что-то себе под нос. Колонка ожила. «Джуди.» Джуди замерла. Тарелка в одной руке, полотенце в другой. Голос из колонки — собранный из обрывков, но уже знакомый. Уже узнаваемый. Три недели назад она слышала его впервые. Теперь — узнала бы из тысячи. — Бамблби? — прошептала она. «Подвал,» — сказал голос. Быстро, отрывисто. «Банки. Закрутки. Опасно. Не — ходи — вниз.» Джуди нахмурилась. — Мои закрутки? Что с ними не так? «Давление. Газ. Крышки — вздулись. Банки — взорвутся. Стекло.» — Взорвутся?! Мои огурцы?! Из гостиной раздался голос Рона: — Джуди, с кем ты разговариваешь? — С МАШИНОЙ, РОН! ОНА ГОВОРИТ, ЧТО МОИ ОГУРЦЫ ВЗОРВУТСЯ! Пауза. Звук выключенного телевизора. Быстрые шаги. Рон появился в дверях кухни. — Что значит — взорвутся? Колонка заговорила снова — и на этот раз Бамблби нашёл фрагмент из какого-то кулинарного шоу, идеально подходящий: «Вздутые крышки — это признак — ботулизма — или активного брожения. Банку — ни в коем случае — нельзя открывать. Давление — внутри — может привести — к разрушению — стекла.» Рон уставился на колонку. Потом — на Джуди. — Он что, смотрит кулинарные шоу? — РОН! НЕ СЕЙЧАС! Джуди шагнула к двери подвала. Рон перехватил её за руку. — Стой. Если он говорит, что опасно— — Мне нужно посмотреть! Может, он ошибается, может— «Не — ошибаюсь,» — сказал голос из колонки. Тихо. Твёрдо. И добавил — из какого-то другого источника, голосом, в котором звучала почти человеческая мольба: «Пожалуйста. Не ходи.» Джуди остановилась. За три года — за три года жёлтого Камаро в гараже, за три года странностей и необъяснимых совпадений — она научилась одной вещи. Когда Бамблби говорит «опасно» — значит, опасно. — Ладно, — сказала она. — Ладно. 12:31. Рон стоял у двери подвала. Прислушивался. Тихо. Только гудение водонагревателя и— Пак. Он услышал. Тихий, но отчётливый щелчок. Как будто кто-то щёлкнул ногтём по стеклу. — Слышу, — сказал он. Пак. Пак-пак. — О боже, — прошептала Джуди. ПАК. Громче. Этот был громче. И за ним — тонкий, хрустальный звон. Как будто бокал треснул. А потом — БАБАХ. Дверь подвала дрогнула. Глухой, мокрый удар — где-то внизу, за деревянной дверью, за лестницей. Звон стекла — не мелодичный, не как в кино, а злой, рваный, как будто кто-то разбил витрину кувалдой. И — сразу — второй взрыв. Третий. Четвёртый. Цепная реакция. Банки взрывались одна за другой. Первая — на второй полке — лопнула, осколки ударили по соседним, ударная волна качнула стеллаж. Вторая банка — трёхлитровая, помидоры в собственном соку — разлетелась от вибрации, и поток рассола и стекла хлынул на нижнюю полку. Третья. Четвёртая. Пятая. Грохот стоял такой, будто в подвале шёл бой. Стеклянная шрапнель била в стены, в потолок, в трубы отопления. Рассол — литры, десятки литров — заливал пол. Огурцы и помидоры, вырвавшиеся на свободу, летели в темноте, как мокрые, бессмысленные снаряды. Рон отпрыгнул от двери. Схватил Джуди. Оттащил к стене. Грохот продолжался двадцать три секунды. Двенадцать банок. Двенадцать взрывов. Некоторые — одиночные, сухие, резкие. Некоторые — двойные: сначала крышка, потом — дно. Потом — тишина. Тяжёлая, мокрая, звенящая тишина. Из-под двери подвала медленно выползала лужа. Мутная. Розовато-жёлтая. С запахом укропа, чеснока и уксуса. В луже плавали семена — укропные зонтики, чёрный перец горошком, лавровый лист. И стекло. Крошечные, прозрачные, смертельно острые осколки — тысячи осколков — поблёскивали в луже, как битые бриллианты. Рон смотрел на лужу. Потом — на дверь. Потом — на Джуди. — Ты спускаешься туда, — сказал он медленно, — каждое воскресенье. В час дня. За огурцами. Джуди кивнула. Лицо — белое. — Ты стоишь у стеллажа. Лицом к полкам. В полуметре от банок. Джуди кивнула снова. Рон посмотрел на часы. 12:34. Двадцать шесть минут. Двадцать шесть минут — и Джуди стояла бы внутри. Лицом к полкам. В радиусе поражения. Две тысячи четыреста стеклянных осколков. У него подогнулись колени. Он сел на пол. Прямо в лужу рассола. Не заметил. Не важно. — Рон? — Джуди опустилась рядом. — Рон, ты— Рон обнял жену. Крепко, молча, яростно — так, как не обнимал с того дня, когда она сказала ему «я беременна» двадцать лет назад. — Третий раз, — прошептал он в её волосы. — Третий чёртов раз. 12:40. Рон открыл дверь подвала. Осторожно. На два дюйма. Заглянул. — О господи. Подвал выглядел так, будто в нём взорвалась бомба. Или двенадцать бомб. Стеллаж накренился. Уцелевшие банки — шестьдесят одна из семидесяти трёх — стояли криво, облепленные ошмётками помидоров и осколками. Стены были забрызганы рассолом — потолок тоже. На трубе отопления висел целый огурец — каким-то чудом нанизавшийся на кронштейн. Пол был невидим под слоем стекла. Не просто осколки — стеклянная пыль, стеклянная крошка, стеклянные иглы. Они хрустели, блестели, щерились из каждой лужи. Рон представил Джуди — в домашних тапочках на тонкой подошве — посреди всего этого. Он закрыл дверь. — Никто туда не входит, — сказал он. — Пока я не уберу. В ботинках. С метлой. И, возможно, в бронежилете. 13:15. Сэм вернулся от Майлза раньше, чем обещал. Он вкатил велосипед во двор — и замер. Рон стоял на подъездной дорожке в резиновых сапогах, строительных перчатках и защитных очках. Рядом — три мусорных мешка, доверху набитых стеклом. Из дома пахло так, будто маринадная фабрика столкнулась с парфюмерным магазином. — Пап? — Не спрашивай. — Но— — Закрутки мамы взорвались. Сэм моргнул. — В смысле — взорвались? — В смысле — взорвались, Сэм. Как гранаты. Весь подвал в стекле и огурцах. Потолок — в помидорах. На трубе висит корнишон. Я нашёл кусок стекла в стене — он воткнулся в штукатурку. Как сюрикен из ниндзя-фильма. Сэм уставился на отца. Потом — на дом. Потом — на гараж. — Би? — спросил он тихо. Рон кивнул. — Предупредил за одиннадцать минут. Через колонку. Твоя мать уже собиралась идти за огурцами к обеду. Сэм побледнел. — Она... — С ней всё в порядке. Она на кухне. Пьёт чай. И, кажется, разговаривает с Бамблби. Через колонку. О рецепте засолки. — Что? — Она спрашивает его, какие крышки лучше покупать. Он нашёл ей какой-то потребительский обзор. Они уже пятнадцать минут обсуждают преимущества винтовых крышек перед закаточными. Сэм открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это... это самое безумное, что я слышал в жизни. — Добро пожаловать в мою жизнь, — сказал Рон и понёс мешок со стеклом к мусорному баку.

Вечер

Сэм сидел в Камаро. Привычная поза — кресло откинуто, ноги на приборной панели (Бамблби не возражал, хотя однажды дворники выразительно дёрнулись, когда Сэм положил туда кроссовки, в которых наступил в лужу). — Знаешь, Би, — сказал Сэм, — когда я думал об угрозах... Ну, ты понимаешь. Десептиконы. Мегатрон. Конец света. Я не думал, что буду бояться огурцов. Из динамиков — фрагмент какого-то ток-шоу: «Опасность — подстерегает — в самых — неожиданных — местах.» — Нет, серьёзно. Огурцы. Мамины огурцы. С укропом и чесноком. Я чуть не потерял маму из-за корнишонов, Би. Корнишонов. Пауза. А потом — из динамиков — совершенно неожиданно — тот самый хриплый, ломаный голос. Не радио. Не запись. Его. «Не... смеш... но.» Сэм вздрогнул. Повернулся к приборной панели. — Нет, — согласился он. — Не смешно. Ты прав. Извини. Молчание. Потом — снова его голос. Тихий. Хрупкий. Каждое слово — как шаг по тонкому льду: «Я... слы... шал. Стек... ло. Как... на вой... не.» Сэм перестал дышать. «Бо... ял... ся.» Одно слово. Три слога. Произнесённое голосом, который ломался на каждом звуке, как разбитый вокализатор, склеенный надеждой и упрямством. Боялся. Бамблби — разведчик, ветеран тысячелетней войны, солдат, прошедший через ад и вернувшийся — боялся. Не за себя. За Джуди. За Рона. За Сэма. За хрупких, маленьких, невозможно уязвимых людей, которые стали его семьёй. Сэм положил обе ладони на руль. Сжал. Крепко. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, Би. Двигатель тихо загудел. Тёплая вибрация — через руль, через кресло, через всё тело. — И знаешь что? — Сэм улыбнулся. — Я тоже боюсь. За тебя. Каждый раз, когда ты уезжаешь на задание. Каждый раз, когда Оптимус вызывает тебя. Я сижу и жду. И боюсь. Пауза. «Мы... кви... ты,» — сказал хриплый голос. И из динамиков — мягко, как улыбка — зазвучала песня: «Ain't no mountain high enough... ain't no valley low enough...» Сэм рассмеялся. Мокро, сипло — со слезами, которые он даже не пытался скрыть. — Ты невозможный, — сказал он. Левый габаритный огонь мигнул. Знаю. На кухне Джуди мыла последнюю тарелку. Подвал был убран — три часа работы, два сломанных веника и один Рон в рассольных разводах от макушки до пят. Уцелевшие банки были проверены, пересчитаны и переставлены в кладовку на первом этаже. Новые крышки — правильные, проверенные, одобренные кибертронским разведчиком через потребительский обзор на сайте Cook's Illustrated — были заказаны на Amazon. Доставка во вторник. Джуди вытерла руки. Подошла к колонке. Постояла. — Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За розетку. За телефон. За мои дурацкие банки. За... за всё. Колонка молчала. Потом — тихо, на грани слышимости: «Спа... си... бо.» Его голос. Не радио. — За что? — удивилась Джуди. Пауза. Долгая, тёплая. Потом — радио. Её любимая станция. Песня, которую она напевала, когда мыла посуду. Та самая, которую она мурлыкала каждое воскресенье — не зная, что её слушает кто-то ещё. Джуди прижала ладонь к колонке. — Глупая машина, — прошептала она. Но улыбалась. На крыльце Рон сидел в чистой одежде (третья смена за день) и пил пиво. От него всё ещё пахло укропом. — Знаешь, — сказал он в темноту, в сторону гаража, — если ты умеешь сканировать банки через стены... может, глянешь заодно крышу? Мне кажется, там протекает, но я не могу найти где. Молчание. Потом — щелчок. На телефоне Рона (новый, купленный неделю назад, проверенный Бамблби вдоль и поперёк) появилось уведомление. Фотография. Инфракрасный снимок крыши. Стрелочка, указывающая на северо-западный угол. И подпись — набранная аккуратным шрифтом: «Здесь. Третий лист шифера. Трещина 4 см.» Рон уставился на экран. — Ты что, ещё и крышу мне инспектируешь? Новое сообщение: «И водосток. Забит листьями. Рекомендую почистить до сезона дождей.» Рон откинулся в кресле. — Джуди! — крикнул он. — Нам больше не нужен страховой агент! У нас есть машина! Из кухни: — Я ЗНАЮ, ДОРОГОЙ! Из гаража — едва слышно — донёсся звук, который мог быть скрипом рессор. А мог быть смехом.