psychosomatics

      — Феофан! Прекрати играть эту порнографию! Я уже не могу это слушать!        Мальчик останавливается, кусая щёку изнутри. Медленно опускает скрипку, сравнивая безжизненным взглядом старуху, что, надрывая голос, пытается добиться от него результата. Она орёт последние полчаса, пытаясь его разморозить. С переменным успехом, по правде говоря.        Даже если необразованный кретин и способен понять её замечания, Феофан половину изречений не понимает. Эта ведьма была единственным на всё поселение просветленным в грамоте человеком. Но язык она не преподаёт. И литературу. И грамоту не так уж и складно знает — позабылось всё. Знает нотную.        Руководит она им лишь сквозь бессмысленные крики, когда Феофан даже не знает букв.        — Ещё раз!       Феофан неуверенно поднимает скрипку на плечо. Снова пытается сыграть хотя бы пару нот, уже не переваривая информацию никак. Мысли сплетаются в тугой клубок, не разделяясь на нити. Его тело двигается автономно. Руки выполняют работу, не следя за работой мозга. И кажется, что всё не так уж и плохо, но женщина снова верещит.        Рывком она поднимается из-за стола со скрипом половиц, хватает его за левую руку, сжимая пальцы до хруста. Мальчик утыкается взглядом в мертвую точку на полу, пытаясь не слушать её крик.        Спина болит. Ноги дрожат — то ли от страха, то ли от приступа головной боли. От регулярных занятий с «ведьмой» и постоянных криков всё это превращается в рутину. Кое-как выстояв очередной напор и приказ «ещё раз», Феофан уже не работает головой. Пытается абстрагироваться и уйти в эскапизм. Он прислушивается к замедленному сердцебиению и считает секунды, пока он не перестанет его слышать совсем.       Почему-то он слишком часто уходит в себя. Как только что-то выходит из-под контроля, он хочет отгородиться от внешних раздражителей. Он перестает слышать.       Смычок слетает на гриф. Рука дрожит, мышцы ноют, шея зудит от подбородника. Это страх. Примитивный детский испуг. Феофан не может отгородиться. Не может уйти в себя — не получается. Это сбивает его с толку.       Левая рука покраснела от давления её противных пальцев, подушки болели от лопнувших мозолей. Когда первая капля крови с пальца по случайности мажет по верхней деке, «ведьма» хватает Феофана за волосы и заставляет посмотреть ей в глаза.       Сердце нехотя пропускает удар. Заставляет отмереть. Услышать. Странно, что обыкновенная пожилая женщина способна внушать столько страха. Феофан плохо видит её черты лица — зрение слишком сильно ухудшилось от многочасовых занятий при свете тусклой керосиновой лампы. Мальчик негромко глотает, не сводя взгляда от чужих покрасневших от ярости глаз с суженными зрачками и дрожащими веками.        А ведь за окном давно стемнело. Если бы родители не считали его прирожденным талантом, коим он навряд ли является, он мог бы сидеть дома. Да, пришлось бы надраивать всю избу, так ещё и присматривать за племянницей соседа, который подозрительно надолго уехал в город за продовольствием.        Странно, что его нет вот уже которую неделю. Значит, должно быть, он давно умер. Скорее всего замерз насмерть, ведь днём позже его отъезда на деревню нагрянула сильная метель, пришедшая с севера.        — Ты вообще меня слушаешь?!        «Почему я должен кого-то слушать, если ко мне обращаются как к скоту? — бормочет про себя Феофан, слегка хмурясь и кивая для вида. Чужие пальцы сильнее стискивают волосы на затылке. Он прикусывает кончик языка. — Она ведь тоже… — его взгляд исподлобья заметно мрачнеет. — ..крайне бедна. Так в чём смысл быть представителем «знатной профессии», если всё равно останешься в нищете? Если всё равно рано или поздно ты замёрзнешь.»       — Знаешь… Я просто ненавижу таких людей, как ты, — словно плевком ядовитое шипение вонзается шипом в горле. — Вы не люди вовсе. Просто провинциальные мерзости, которые привыкли получать всё задарма. Вы не понимаете, что никто с вами не будет сахарным. Хотите, чтобы вас любили и хвалили? А почему я должна вас любить? Я не такая, как ваши мамки, которые только и могут с вас пылинки сдувать.         Феофан неуверенно кивает с тихим «мгм», не смелясь поднять взгляд на её лицо. Она ведь наверняка в бешенстве. Руки замёрзли. Но вспотели из-за страха. Гриф уже весь влажный. Но снаружи холодно. 

Он замёрз. 

      Когда его наконец с позором выгоняют за дверь комнаты, мальчик сжимает в руке ледяную ручку кофра скрипки. Проходит в прихожую — ведь «ведьма» принимает только на дому — молча кутается в старый растянутый свитер и натягивает поверх продырявленную весеннюю куртку. Он постоянно чихает из-за этого свитера. Горло сжимает спазм и глаза сильно чешутся. Но на другой денег нет. И никогда не будет.       На стене тает толстая корка льда — печь уже не справляется с отоплением.         Феофан выходит на крыльцо, даже не удосуживаясь попрощаться из вежливости. Тихо прикрывает за собой дверь и молится, пытаясь справиться с не унимаемой дрожью в руках. Благо, метель стихла.        «Господи, — мальчик прикрывает голову капюшоном. Легкий ветер проникает под тонкую одежду, кусает кожу. — Дай сил бороться.»       Мелкими шагами он заходит за избу и направляется в противоположную от дома сторону. Фонари на улице не горят — электроснабжение ввиду погодных условий пару недель назад отключили. Даже аварийный свет уже не работает. Мастера из столицы не могут приехать. Потому что эта деревня не даёт прибыли.        Здесь нет никаких полезных ископаемых. Ввиду погодных условий и местности, нельзя построить никаких предприятий. Нет шахт, поскольку вся земля в округе — это вечная мерзлота. Это всего лишь поселение с пятнадцатью избами, где мировоззрение жителей ограничивается поездкой самого знатного человека в город за продуктами, которые он после будет перепродавать в три дорого.       Здесь не появляются новые люди. Сюда не приезжают столичные. Феофану не за горами искать невесту среди соседских дочерей. Но ему неинтересны отношения. Мечтательными глазами он смотрит на успех, что недоступен, недосягаем. Цивилизация, которая покинула его с момента рождения и система, которая пытается продавить его под себя.       Это дыра. Из которой не выбраться.       Под ногами хрустит снег, холод раздирает кожу. Феофан шмыгает носом и юркает за одну из деревянных изб. С чуть большим энтузиазмом пробирается сквозь сугробы к большому камню.       Наконец он прячется за ним, по колено в снегу. Откапывает в сугробе небольшую шкатулку, сколоченную из плесневелых досок и ржавых гвоздей. Откупорив, он выуживает изнутри старый порт-сигар отца, который тому уже явно никогда не пригодится.        Мальчик достает коробок, запрятанный в небольшом чехле из бумаги, сложенной в несколько слоев. Он зажимает сигарету зубами и чиркает по коробку. Яркий огонёк спички в контрасте с блёклым тёмным окружением согревает. Это единственный источник света.        Он накрывает огонёк ладонью и закуривает, распрямляя ноги на снегу. Осторожно опускает на хлипкие колени твёрдый кофр. Мать всегда была против курения отца. Если вдруг узнает, что её шкет пошёл по его стопам — прибьёт ведь.        Феофану не нравится разочаровывать людей. Не нравится врать. Но всегда после занятий с «ведьмой» хочется курить. Раньше он всегда сбегал сюда, если мать и отец ссорились. Под звон битых тарелок устаканивать мысли удавалось лишь так.        Феофан старается не думать, что без родителей ему становится гораздо легче. Без матери ему на душе лучше. Это неправильно. Гораздо логичнее быть преданным своей семье.       Теоретически, такой дорогой порт-сигар без задней мысли можно было бы продать и получить с этого какую-никакую прибыль. Учитывая экономность их странного семейства, хватило бы продовольствия на пару месяцев уж точно.       Ну, это если считать на момент, когда мать не пила.       Порт-сигар отцу подарил его товарищ по службе однажды. Мать всё искала его, когда старик исчах, понятия не имея, что и всю заначку с его сигаретами Феофан своровал.        Несколько пачек он продал соседским детям, закупая продукты с долгим сроком годности и пряча под половицу в своей комнате. Если мать уходит гулять по гостям, он готовит еду для себя и несчастной племянницы соседа.       Феофан прислоняется виском в ледяному камню, делая согревающую затяжку и еле как удерживая онемевшими от зверского холода пальцами сигарету.        Это никогда не закончится, пока он не перестанет терпеть. Пока он не сбежит, пока не пойдёт наперекор устройству этой проклятой деревни. Да и смерть его не излечит. И даже если спустя долгие годы вдруг он обретёт все материальные и нематериальные блага, станет ли он счастливым?        Дарует ли ему счастье побег от матери и полыхающий костёр с этим мерзким инструментом? 

«Останется ли человек прежним, если собрать его заново и наделить всеми благами? Не превратится ли он в кого-то другого, если безвозвратно открестится от прошлого?»

***

      — Неужели ты не хочешь сделать мне скромный подарок? Как никак, вчера я отмечал свой юбилей.        Панталоне старается проглотить слова. Спрятать под кожу его откровенное непонимание и смятение. Чтобы остаться на хорошем счету у сегмента и не прерывать резкими словами сотрудничество. По факту, теперь его жизнь напрямую зависит не от человека на старости лет, а от его молодой версии, которая чувствует вседозволенность и более чем прекрасно понимает, что спустя столько взятых в долг у жизни лет, Панталоне напрямую от него зависит.        Вчерашней ночью «Зандика» не стало. На восемьдесят пятом году жизни. Панталоне нечасто видел «оригинал». Но он знал настоящего Зандика.        «Омега» сидит в его поместье уже вторые сутки, не переставая наблюдать за ним. Он словно прощупывает его. Пытается понять, ранила ли его увиденная картина с убийством Зандика во имя науки?       Честно говоря, Дельца лишь немного корёжит на подкормке сознания факт несостоявшегося равноценного обмена. Но у старика есть ещё пара-тройка ему подобных, которым можно отплатить заместо него.        Но вот видеть «Омегу» гораздо чаще обычного в связи с появившейся абсолютной свободой действий после смерти оригинала… Панталоне не особо готов терпеть кого-то настолько отбитого сутками напролёт. Зандик на старости лет хотя бы не мог творить безрассудства в полной мере из-за «отвратительной неизбежной слабости человеческого тела».        А поручать подобные безрассудства «Омеге» прежде старик не решался, потому что видел в нём какую-то необоснованную конкуренцию. Панталоне стряхивает наваждение и приходит в решению отмолчаться. На «Омегу» он старается вообще не смотреть.        — Может, всё-таки сыграешь мне? Неужели я не заслуживаю такого скромного подарка? Я даже не прошу денег…       — Лучше проси деньги.        Панталоне цокает языком и снимает свистящий чайник с плиты, заливая кипятком очередную кружку кофе за день. Заправив прядь волос за ухо, он стучит указательным пальцем по керамике, цепляясь взглядом за облезлую краску подоконника. Нужно закрасить.        — Я всё сказал, — с тихим вздохом бормочет Панталоне, натянуто усмехаясь. — Нет – значит нет. Учись принимать отказы. Почему же господин доктор так нетерпелив?         — Тогда на кой чёрт ты вообще купил себе эту скрипку? — интересуется Дотторе, а после падает головой на стол, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Из-за этого его голос раздаваётся приглушенно. — ..Я не глухой, в точности как и твой хрыч на первом этаже. Он говорит, что ты часто играешь.         — Я страшно болен. Это всего лишь показывает мою склонность к мазохизму, не более.        — Так расскажи, в чём заключается проблема. Если болен — я вылечу, — Панталоне чувствует, как в грудь прокрадывается странное желание откреститься и запрятать беспорядочные мысли. Это чувство граничит с потребностью. — Ты никогда мне об этом не рассказывал. Клешнями я ничего из тебя вытягивать не намерен. Просто взамен я могу слегка тебе подгадить…       — В который раз мы заводим об этом разговор? — проигнорировав последнюю фразу, перебивает его Панталоне. — Ты знаешь большинство событий моего прошлого..       — ..Но ведь он знал больше?        Делец отпивает из кружки и оборачивается на мужчину через плечо. Дотторе мало того, что в маске, так из-за руки даже движения уголков его рта не разглядеть. Панталоне качает головой с протяжным усталым вздохом.        — По крайней мере те, что могут задевать мою гордость и пошатывать моё равновесие, тебе доступны. Зачем тебе ячейка с обыкновенным увлечением и историей его возникновения, если на руках гораздо более весомая и удобная информация?        — Потому что в моих интересах не только манипулировать тобой. Это ведь может быть обыкновенным желанием проникнуться партнёром, Феофан.        Панталоне весьма правдоподобно имитирует вид, что эта кличка его никоим образом не задевает.        — Не всегда партнёрство подразумевает собой чрезмерно близкие отношения, в которых каждая из сторон обязана утолить свой интерес. Мне казалось, у нас именно такой архетип взаимоотношений, Дотторе.        Сделав щедрый глоток кофе, он подходит к окну и раскрывает его на распашку, впуская колючий мороз на кухню. Как ни в чём не бывало достаёт из-за пазухи трубку.        Поджигает спичку, подносит огонёк к чаше. Панталоне закуривает, пододвигая к себе указательным пальцем пепельницу. Затем начинает теребить короткими ногтями серебристые узоры, глядя в никуда.        — Феофан. Я не ради этого отбирал у тебя пачку вчера.        — Альтернативы существуют. Тем более, отобранная тобой пачка — это как капля в море, — Панталоне снова затягивается и подпирает кулаком щёку, склоняясь над подоконником. — Мне льстит, как драгоценный доктор за меня переживает.        — Рано или поздно ты прокуришь свои лёгкие и мне придётся тебя оперировать. Я тебя из мёртвых воскрешал трое суток, — Дотторе говорит с откровенной претензией. Эта искренность обжигает тревогу Панталоне. — Закрой окно. Ты рискуешь довести себя до пневмонии, следственно, потом ты забьёшь на лечение, а после мне всё равно рано или поздно придётся пересаживать тебе твои прокуренные легкие с мокротой. Не очень-то приятно, знаешь ли.        — Тебе приятно смотреть на растленные тела твоих экспериментов, — сухо отозвался Панталоне, не сводя взгляда с мертвой точки за окном. Такая противная привычка. — Особенно, если эксперименты успешные.        «Мне казалось, что за несколько лет в рядах Фатуи я уже ознакомился с его психологическим портретом, — в горло ударяет приятная тяжесть табака. Панталоне выдыхает едкий дым в окно. — И ведь действительно. Такой фанатизм и трепет он проявлял ко всем своим экспериментам. Помимо собственных сегментов, конечно же.»       Дотторе за спиной молчит. Вместо ответа, он встаёт из-за стола и подходит к окну. Обвивает руками талию Панталоне со спины, опуская голову ему на плечо. Острый наконечник маски упирается в кость ключицы. Но Панталоне это никоим образом не волнует.        — Почему ты так уверен, что я интересуюсь твоим здоровьем лишь потому что ты — мой эксперимент?        «Но я ведь не твой эксперимент, — Панталоне не пытается вырваться из чужой хватки. Лишь подальше отодвигает трубку от рук Дотторе. — Но ты ведь это не готов принять. Тебе хочется присвоить все его достижения. Хочется продемонстрировать себя с лучшей стороны передо мной?»       — С какой целью ещё можно интересоваться чужим здоровьем, кроме разве что проявления дежурной вежливости или нездорового увлечения телами собственных сегментов? Ну, либо, конечно, подхалимство ради выгоды, но тебе оно и не нужно, — мужчина хмыкает и ведёт плечами, пытаясь локтями ненароком скинуть с себя чужие руки. Выходит скверно. — Или, может, причина кроется глубже и ты делаешь это всё от бескорыстной любви ко мне?        — Иногда тебе лучше не открывать рот, — Дотторе назло сильнее стискивает руками его талию. — Я тебе это уже говорил?        — Но это ведь не «всегда».        Доктор тяжело вздыхает и утыкается лбом в его плечо, склоняя голову. Панталоне никогда не понимал закономерность привязанности клонов Дотторе. Он прекрасно осознавал, что настоящего Зандика он уже никогда не увидит, но он уже постепенно принимает это как данность. Навряд ли это может стать какой-то непосильной и душещипательной проблемой.        Он «настоящего» Дотторе видел не так часто. В большинстве своём оригинал предпочитал передавать колбы с эликсиром и прочие побрякушки для Панталоне через сегментов. Но приходил к нему без повода всегда только один. «Омега».        И «Омега» почему-то сильно к нему привязан. Ни один из остальных сегментов Зандика не проявлял к нему такого пылкого внимания. Именно «Омега» его чаще всего осуждал за курение, именно «Омега» бестактно лез в его постель, если оставался на ночь, хотя в поместье есть пустующий этаж со свободными гостевыми комнатами.        Панталоне как-то даже предлагал убрать одного несчастного слугу, которого и нанял из какой-то скулившей внутри жалости.        «Пускай уедет домой. К семье, — сказал тогда Панталоне. — А ты без лишних глаз и чужого присутствия будешь в гостевой комнате. Разве это не хороший компромисс?»       «Пусть работает, — запричитал Дотторе с привычным ему пренебрежением. — Я буду спать у тебя.»       Со временем пришлось смириться, что «Омега» от него не хочет отходить ни на шаг, если им и удаётся пересечься. Хотя привычней было его называть, всё-таки, Дотторе. Панталоне почти безразлично, что оригинал уже утерян. Что есть ещё несколько сегментов с одним и тем же именем. Своего «Дотторе» он всегда среди них узнавал. Да и он как-то и не пытался скрываться.        В какой-то момент Панталоне понимает, что воздуха в груди не хватает. Он ощущает, как чужие руки стискивают его грудь, как выпирающие ребра уже соприкасаются с чужими предплечьями. Затянувшись, он кашляет и пихает Дотторе локтём, вынуждая ослабить хватку.        — Всё. Перекур окончен, — Панталоне хлопает Дотторе по руке, но никакого результата это не воздаёт. Прицепился замертво.        — Своеобразный у тебя «обед». Изначально мы шли на кухню именно под таким предлогом.        — А ты что, голоден? — мужчина оборачивается на него через плечо.        Дотторе выпрямляется, смотря ему в глаза. Не сводя с него взгляда, тихо бормочет:       — В потребительском смысле — нет.        О «не потребительском» голоде Панталоне узнавать не собирался. Выскользнув из чужих лап, он берёт уже подстывший кофе и направляется обратно в свой кабинет, понимая, что Дотторе пойдёт следом. Он, ожидаемо, не ошибается.        Дотторе усаживается за рояль, стоящий посреди рабочего кабинета Панталоне. На крышке стопкой лежат все откопанные Дельцом сборники со скрипичной и фортепианной партиями. Панталоне же усаживается в кресло и пододвигает к себе столик, смачивая перо в чернильнице.        — Что из этого ты можешь сыграть? — доктор складывает ладони домиком, облокачиваясь о рояль.        — Если ты конкретно про сборники на рояле — то всё, — Панталоне поправляет очки на переносице, не поднимая взгляда. — Но я не буду тебе играть.        — На будущее.       — Драгоценный доктор так хочет сыграть со мной в романтическом дуэте?        Мужчина сухо фыркает.        Как только Дотторе ставит первые аккорды во вступлении скрипичного концерта, руки начинают подрагивать. Панталоне всей плотью ощущает, как леденеют его руки. Сердце пропускает глухой удар и ухает вниз. Становится до невозможного холодно. Феофан вновь замерзает.        Спустя часы работы над отчётами под разбор аккомпанемента на фортепиано, Делец встаёт с кресла только чтобы зашторить окна и натянуть поверх рабочей формы шерстяной свитер. Конечности уже не гнулись от холода, а сердце начинало болеть от странного наката слабости.       Дотторе внимательно следит за его движениями, но ничего больше не говорит.        Спустя полчаса вдруг Панталоне чувствует кислый привкус. Верхнее нёбо неприятно зудит, глаза слезятся, нос забит. Горло словно сдавливает комок шерсти. Он закуривает сигарету и открывает окно кабинета нараспашку, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха.        Дотторе снова подходит к нему со спины, хватая за плечо. 

*** 

      Панталоне с трудом открывает глаза в какой-то день. Он слышит звуки проклятой мелодии. То ли поломанный и развалившийся граммофон, то ли какой-то щепетильный набат колоколов. Мелодия доносится искаженно, но в сердце щемит. Напрягается всё тело, и становится страшно. Он слышит словно из-под толщи воды недовольное цоканье языком, а затем вдруг все звуки растворяются. Кто-то с хлопком закрывает дверь.       Кровь снова приливает к рукам и согревает их.        Сколько Панталоне спит? Он с трудом вспомнит, когда в последний раз он видел целостный сон. Его душа пока оставалась целой. Наверное. Он не уверен, но старается убедить себя в этом.        После знакомства с Дотторе ему пришлось смириться. Взаимовыгодное сотрудничество протекало размеренно. Делец и сам позабыл, с какой целью он и вовсе решил продолжать брать в долг у жизни, с каждым разом без колебаний принимая из рук Доктора эликсир бессмертия.        От одной крохотной склянки напрямую зависит вся его жизнь. Вернее, жизнь тех частей, из которых он был собран. Хотя он пережил лишь операцию на роговицу глаза и кишечник. А почему же он спит сейчас?.. Он чувствует, что он не в сознании. Он знает, что он не спит, а лежит, как ему подобает — мертвецом. Пока Дотторе возвращает его с того света. Он не хочет погружаться глубже в свои мысли, не хочет щекотать задворки своего сознания и пересчитывать каждую трещину.        Что случилось?.. Панталоне не помнит. Помнит, что подобное впервые испытывал, когда Дотторе впервые после его смерти проводил операцию и вводил наркоз. Почему же они сейчас к этому пришли? Почему он чувствует в своём теле что-то инородное, чужое, если он отказался от пересадки желудка? Тогда в чём же дело?        Мысли лениво перекатываются со стороны в сторону. Панталоне пытается соскребать какие-то цельные строчки, но безуспешно. Мысли непослушно переплетаются странными обрывками и началами фраз, которые Панталоне никогда не произносил вслух. Они собирают собой единственный целостный вопрос, отчего давление снова падает: 

«Остаётся ли объект прежним, если все его составные части были заменены?»

      Феофан знает ответ. Панталоне не может об этом думать слишком долго: становится тошно. Его бросает в холод, и он больше не чувствует, не слышит ничего рядом с собой: только плотная корка льда, покрывающая всё его тело и замедляющая мыслительные процессы. Мужчине не хватает воздуха. Он слышит тиканье настенных ходиков своего поместья. Они тоже медлят.        Холод оберегает его. Замедляет не столь мысли, сколь неизбежное разложение его трупа.        Панталоне чувствует, как что-то касается его плеча. Затем горячая ладонь очерчивает забинтованный торс и побирается к шее. Делец чувствует, как чужие пальцы гладят его волосы. Ведут кончиками по щеке, переносице, губам.        — Поспи ещё немного, — как странный скрежет отовсюду доносится знакомый голос. Звук рикошетит от стен и врезается прямо в уши. Панталоне чувствует, что должен беспрекословно повиноваться. — Скоро полегчает.        Холод вновь окутывает всё тело Дельца. Сквозь его возведенную стену доносится скрежет звенящей скрипки. Он всё равно не сбежит от этого. Панталоне никак не музыкант. Никогда не гений. Он обыкновенный человек, который почему-то возводит свою личность на фундаменте пресного события из прошлого. Превращает детскую тревогу в неотъемлемую часть всего «себя».       Делец совершил слишком много непростительных действий за всю свою жизнь, потому позволяет леденящей душу мелодии проникнуть под его кожу и заморозить ребра так, чтоб лёгкие сдавило и уничтожило без остатка. 

…

      — Связки будут восстанавливаться с месяц примерно, — Дотторе без всякого намёка на отвращение усаживается на операционную койку, на которой полчаса назад откисал Делец.        Панталоне безучастно кивает. По слогам выдавливает из себя благодарность шёпотом. Слова не ложатся на язык. Словно он прежде никогда не разговаривал и вовсе забыл, как это делается. Дотторе хмыкает и спрыгивает с койки, не находя себе место.        Панталоне смотрит на него с немым вопросом в глазах.        — Если тебе интересно, то операция заняла часов двенадцать, — без особых усилий он безошибочно понимает суть вопроса. — Лёгкие пересаживать — это не капельницы ставить. Если не хочешь вновь заставлять меня так страдать по тебе, можешь бросить курить.        Панталоне кивает для вида. Он всегда кивает, когда Дотторе начинает говорить о курении. Он знает, что оно его убивает — руки развязывает наличие личного врача. Который, как оказалось, может заменить любой его орган, если тот перестанет работать.        — Покивай мне ещё тут, — слышится раздраженный вздох. А затем какое-то облегчение вторгается в грубый тон. Дотторе сваливается на колени около ног сидящего Панталоне. Вкрадчиво спрашивает: — ..Ты ведь не будешь даже пытаться, да?         Панталоне не хочет получить нагоняй в будущем: пожимает плечами. Дотторе удрученно вздыхает и вдруг осторожно опускает голову на колени Дельца. Прикрывает глаза. Панталоне не особо смыслит, чего доктор от него хочет. Но по инерции проводит костяшками онемевших пальцев по светлым волосам.         — Ты настоящий мерзавец. Я не рассчитывал потратить почти сутки и подстраивать под тебя свой график. Ты понимаешь, что у эликсира бессмертия есть свой предел? Он не дарует тебе гарантированное неисчерпаемое здоровье и неуязвимость. За твою неуязвимость отвечаю я, а не склянка, — Дотторе хмурится и бодает головой, сбивая пряди.        Панталоне виновато улыбается, чувствуя, как к пальцам приливает кровь. Они начинают нехотя разгибаться и он запускает пятёрню в светлые сухие волосы, пропуская непослушные пряди. С усердием он заставляет разогнуться вторую руку в локте, проводя ладонью по макушке.        — В коридоре проходил мой многоуважаемый коллега, — Панталоне до сих пор не понимает, чего он хочет. Но Дотторе сейчас, очевидно, доволен. Просто ворчит. — С поломанной музыкальной шкатулкой. Он счёл необходимым заняться совершенствованием механизма. Твоё давление едва ли не критически упало, — Дотторе лениво открывает один глаз и смотрит на Дельца снизу вверх. — Ты до сих пор ничего не хочешь мне рассказать, Феофан?        Панталоне поджимает губы. Затем сощуривается и виновато улыбается, показывая на своё горло свободной рукой и не спеша качает головой. Когда пальцы наконец отмирают и начинают перебирать пряди, Дотторе цокает языком и вновь закрывает глаза, несильно обвивая руками ноги Дельца.        Не так, как он любит. Не до удушья. Просто осторожно.        Они оба знают, что Панталоне может говорить.       Дотторе проваливается в сон через считанные минуты, пока банкир неустанно гладит его по голове, вновь ткнувшись взглядом в неопределенную точку. В чувства приводит паршивая мелодия звенящих язычков барабана музыкальной шкатулки.        Сегмент проходит прямо рядом с кабинетом и без спроса заглядывает в лабораторию. В привычной себе манере, мальчик смотрит на странно сложившуюся картину с непроницаемым выражением лица, загадочно хмыкает и закрывает за собой дверь. Панталоне старается не погружаться в мысли о том, что это всё — один человек.        За прошедшие со смерти Зандика годы Панталоне слишком привык считать оригиналом «Омегу». А «Омега» навряд ли переживёт, если он назовёт настоящим Дотторе кого-то из оставшихся клонов.  

***

      Панталоне ненавидит излишнее сочувствие в чужих глазах. Обычно это сигнализирует о разочаровании. Ведь только разочаровываясь в ком-то, ты начинаешь ему сочувствовать.       Панталоне точно также не любит, когда кто-то пытается прочесть его. Синьора часто подолгу смотрит на него, то ли не особо смысля, какой предлог для разговора придумать, то ли в голове приходя к очередному спонтанному выводу. Она всегда была пылкой на ум, но с её эмпатией с годами ей управляться стало тяжелей.        Вот и сейчас. Царица решила вызвать всех на собрание для обсуждения дальнейших планов и усовершенствования плана, а также для доклада отчётов. Синьора непреклонно смотрит на него издалека.        Многие уже были наслышаны о покушении на него, из-за которого Дотторе пришлось снимать с него кожу и ставить новую. На само покушение Дельцу было в принципе плевать. Почему-то большее потрясение вызвал факт замены кожи.        Панталоне почему-то пытается с этим смириться. Пускай это не особо изменило его, почему-то с каждой новой заменой и модификацией его бессмертного тела, становилось тошно. Он обрёл все блага, но по итогу и сам безвозвратно стирает себя прошлого.        Он больше не высокий дрыщ с матерью-алкоголичкой в забытой деревне. Подумать только — он влиятельный человек в направлении экономики. Даже если и получилось не с первого раза. Он совершенствует систему. У него есть возможности. Но разве есть у «Панталоне» что-то общее с «Феофаном»?        Панталоне поджимает губы, когда Коломбина подкрадывается к нему на собрании. Мягко улыбаясь одним уголком губ, дабы не усугубить текущую ситуацию, он начинает её успокаивать, заверяя, что с ним всё хорошо.        Дежурно спрашивает, как у госпожи дела, как самочувствие, как день… А внутри такой бардак. Ему не нравится, когда грязь проникает в мысли. Коломбина без особого энтузиазма отвечает на вопросы. Явно она была воодушевлена больше, когда на вопросы отвечал Делец. Оно и понятно — они же, вроде как, с Дотторе близки. Немудрено, что ей интересно узнать о другом успешном эксперименте её «друга».        — Ваша чрезмерная отрешённость — это влияние доктора, или попросту Ваша врождённая черта, господин Панталоне?        — Разве? Мне казалось, я весьма великодушен и открыт с Вами, — Панталоне улыбается и складывает пальцы рук в замок. — Разве я уже успел уйти в себя? Прошу прощения, если я действительно что-то пропустил мимо ушей.        — Это просто заметно, — девушка наконец присаживается на диван рядом с ним, складывая руки на колени, словно пытаясь повторить позу Дельца. — Наверное, мы с Вами в этом похожи.        — Не думаю, — пожимает он плечами. — Сомневаюсь, что я настолько сильно склонен страдать от подобного. Всё-таки, много лет за плечами. Уже научился подобное контролировать. Тем более, я и не особо страдаю от потоков мыслей.        — ..Решил потешить своё самолюбие? Не смеши мои подковы, Панталоне.        «Дотторе». Не поднимая головы, мужчина удрученно вздыхает. Сердце пропускает удар и начинает напоминать о своём существовании. Панталоне не хочет долго думать об этом.       — Господин Дотторе хочет на что-то намекнуть? — игнорируя участившееся дыхание, усмехается мужчина.        — Я уже во всеуслышание заявляю, что ты грязный лжец.        — Лжецы и не могут быть чисты, — Панталоне улыбается чуть явственнее. — Вам это знакомо лучше моего, доктор.        Коломбина поднимает на Дотторе крайне жалобный взгляд, что заставляет мужчину смягчиться. Панталоне это даже в какой-то степени удивляет. С ним доктор, конечно, тоже обходительней, чем со многими предвестниками, но такой ласковый его голос он наблюдает впервые:        — Давно ж мы с тобой не виделись, — Дотторе обходит кресло и намеренно начинает пинать носком обуви ноги Панталоне. Детский сад. — Как успехи? Смогла уломать Сандроне на партию в нарды?        Делец решает, что не готов всё оставшееся собрание подрабатывать футбольным мячом, потому встаёт с кресла и вежливо откланяется от их сомнительного общества. Вынужденно приходится оставшийся вечер провести в компании немногословной Арлекино, но Панталоне и не особо заботился, с кем рядом сидеть и о чём болтать. Учитывая, что экспедиция девушки в Фонтейн особо не отличалась от прошлых, Делец лишь с поддельным интересом в очередной раз послушал про «Дом Очага» и между строк уловил непрямую просьбу о финансировании.       Ну, если вдруг заявление подаст, почему бы и нет. Главное, чтобы Панталоне не закопал себя под кипой бумаг и добрался до её прошения.        Делец слышит звуки рояля. Оглядывается, наблюдая за Дотторе, который с непринужденным видом объясняет Коломбине нечто важное, поперечно наигрывая аккорды в определенном функциональном обороте. Останавливается, вновь обращаясь к девушке. Панталоне наблюдает за этим недолго, чувствуя, как начинают коченеть пальцы, и нежданный мороз начинает разгуливать по его телу, пробирая прямо до костей.        На секунду ему кажется, что их взгляды пересеклись. Он убеждается в этом, чувствуя, как Дотторе откровенно пялится, когда он отворачивается. Поправив очки, Панталоне вновь обращает внимание Арлекино.        Предвестница не упускает возможности узнать подробности покушения, но мужчина предпочитает вежливо отмолчаться и скупо перефразировать ровно то же самое, что было известно остальным. Под вечер заседания Арлекино предлагает выпить, чему Панталоне не противится. Так или иначе, в приоритетах у девушки не компания Дельца. Она уходит к Синьоре после первого бокала.        Алкоголь мужчину не сможет сподвигнуть на дебоширство — на это он вполне себе способен и в трезвом состоянии. Но ещё с юности, когда он впервые стал участником светских бесед, он убедился в своей алкогольной восприимчивости. Опьянение срабатывает часами позже, что помогает сохранять ситуацию под контролем и держать лицо. Но из-за этого долго на корпоративах он никогда не задерживается.        Когда мышцы наконец расслабились, а пальцы перестали мёрзнуть от музыкального сопровождения в лице Дотторе, Панталоне хмыкает. Сгибает и разгибает пальцы руки, понимая, что алкоголь согревает тело даже под несчастный рояль.        Коломбина уже ушла. Делец ловит на себе взгляд Дотторе, но долго предаваться размышлениям не хочет, в точности как и растягивать этот вечер. Он лишь чувствует, как бьётся сердце и прячется, затормаживая его обжигающим холодом. Встав с дивана, он в спешке прощается с теми, кого встречает на пути, целует руку Её Величеству и закрывает за собой двери конференц-зала.  

…

      Домой Панталоне возвращается поздно: от Заполярного Дворца до его поместья весомое расстояние. Едва не ввалившись в прихожую и вслепую повесив шубу на вешалку, мужчина принялся массировать ноющие виски. Один из слуг обращается к нему с каким-то вопросом, но мужчина его не слишком вежливо отсылает куда подальше.       Ноги сами приводят его на второй этаж. В его кабинет. Он подходит к шкафу, открывает дверцы и достает с верхней полки кофр со скрипкой. Его ручка впервые не кажется ледяной. Кожаная обивка приятно ластится к ткани перчаток.        Панталоне открывает футляр. Замочки негромко поочередно щелкают. Но даже когда он поднимает крышку, руки по-прежнему теплые. Похоже, он действительно много выпил. Ведь его пугает этот инструмент.        Мужчина стягивает перчатки и вешает их на спинку дивана, беря в руки канифоль. Он достает дорогой смычок, проводит ей по белому волосу. Впервые за долгое время без странного чувства пустоты внутри берёт в руки инструмент и ставит перед собой ноты. Скрипичную партию тех, которые часто любил при нём играть Дотторе.        Навыки никогда не были потеряны полностью. Невзирая на всю откровенную ненависть к скрипке, как к прямому напоминанию о временах собственной никчемности, Панталоне играл на ней. Как в наказание себе самому. Наверное, чтобы никогда не забыть о матери. И о «ведьме». И о первых сигаретах в его жизни. Да чёрт его знал, зачем.        Панталоне — банкир. Не музыкант. Но у него было врожденное понимание интонирования мелодии. Он понимает, что он должен делать часто интуитивно. Даже несмотря на то, что его профессия подразумевает расчетливость и мелочность.        Не понять с какой целью, но Панталоне продолжает играть, пока тревога не наступает. Исправляет выверенные движения как на автомате, подсознательно вспоминая крики и замечания. Чувствует покалывание в пальцах.        Он ведь впоследствии даже освоил музыкальную теорию ради этого. Чтобы вырасти, чтобы восполнить свою образованность. Он пытался создать иллюзию собственной начитанности, за красивой обёрткой образа музыкально вовлечённого аристократа скрывая непередаваемое словами отвращение.       И животный страх.       Наверное, если бы он не играл на этом дорогом инструменте, он бы попросту потерял уйму денег в никуда. Панталоне не любит расточительство. Даже с учётом своего дохода.        На новой коже ещё нет мозолей. Струны режут пальцы. Внезапно в дверь стучат: Панталоне останавливается, опуская инструмент и позволяя слуге войти.        — Господин Дотторе просит разрешения погостить.         Руки леденеют практически моментально. Панталоне пытается игнорировать как с цепей сорвавшийся наплыв тревоги, но понимает, что, судя по всему, Дотторе — это один из методов его отрезвления. Делец сдержанно кивает и быстро убирает инструмент обратно пылиться на полке. Понимает, что даже не удосужился переодеться из парадной одежды.        На лестнице слышатся тяжелые шаги. Дотторе, как обычно, не удосуживается постучаться — врывается в кабинет, тут же снимая с лица маску и неуклюже кидая её на диван. Панталоне наблюдает за его поведением и чувствует легкий аромат спиртного — но ведь и доктор не лыком шит. Учитывая, что это сегмент, наверняка у него восприимчивость едва ли не запредельная.        — Ты играл, — тихо говорит Дотторе.        Панталоне пожимает плечами.        — Ну да. Знаю, — Делец скрещивает руки на груди и делает шаг ближе. — Ты что, пьян?        — Малость. Не волнуйся, к твоей коллекции сервизов на кухне я не притронусь.        Дотторе топает к дивану и заваливается на него в уличной одежде. Панталоне оглядывается на дверь, но Доктор успевает его осадить:       — Я просто убежал быстрее, чем он успел хотя бы коснуться моей шубы.        — Но он должен был проследить за этим. А теперь по вине его неосмотрительности ты поганишь мне диван, — Панталоне делает шаг ближе к двери. — Непорядок.        — Лет так двести назад у тебя в поместье был один только старик, так и работа того хрыча вполне тебя устраивала…       Панталоне чувствует, как напряглись его плечи. Сглотнув, он придает себе бесстрастный вид и оборачивается на доктора, скептически поднимая брови.        — ..И что?        — Тебя ведь пугают перемены, — невзначай подмечает мужчина. — Ты изменяешь сам себе и переживаешь по этому поводу. Я не слепой, а ты не прирожденный актёр, пускай стоически выдерживаешь мои нападки. В прошлом тебя хорошо надрессировали. Кем бы этот человек не был.        — Да что ты несёшь?.. — не выдерживает Панталоне, поджимая губы. Наконец он вопрошает скорее обреченно, нежели снисходительно: — Какое дело до того, кем я был раньше, если в данный момент речь шла вообще не об этом?        — Это горькая правда, Феофан. И если ты пытаешься искоренить это в себе, забываясь в общении с людьми, более приближенными к обычным смертным, то знай — ты просто обманываешь сам себя и действуешь мне на нервы.        Панталоне хмурится. Пытаясь переварить сказанное, он вдруг чувствует какой-то странный подтекст. И, раз уж они оба, пускай и не в хлам, но пьяные, резонно решается пойти на риски.        — Ты имеешь в виду мой разговор с Арлекино?         — А какое дело до того, с кем ты общался раньше? — парирует Дотторе, откидывая голову на спинку дивана. — Весь вечер. Ты был настолько обижен, что я хорошо обращаюсь с Коломбиной? Да, я не испытываю к ней негативных эмоций, ты не единственный, с кем я могу по-человечески общаться. Господи! Люди настолько примитивны, что не способны видеть в своих головах ничего помимо необоснованного подтекста, которого никогда не существовало! — Доктор распрямляется и загнанно смотрит на собственные руки. — Какого хрена ты ушёл?! Какого чёрта я вообще должен тебе помогать и постоянно собирать тебя заново, если ты даже не удосужился потерпеть меня хотя бы один вечер?       Панталоне натурально охренел.       Сердце пропустило громкий удар.         Выждав с минуту на то, чтобы дать Дотторе отдышаться и перестать бормотать себе что-то под нос, Делец делает пару шагов ближе и склоняет голову набок, пытаясь распознать эмоции на чужом лице. Забавная улыбка расплывается на лице.        — Если хочешь поцапаться — давай не сегодня. Я не обижался и не уходил от тебя, — Панталоне усмехается. — Это совсем не в моём стиле, доктор. Иначе бы я ушел обижаться лет так сто назад.        — ..Тогда почему ты ни разу за вечер не подошёл?        Дотторе моментально скрючивается от собственных слов и стонет от безысходности, панически бегая взглядом из стороны в сторону. Панталоне подходит ближе и останавливается в паре шагов от мужчины.        — Ты хотел, чтобы я подошёл? — аккуратно спрашивает Делец, пряча руки за спину.        — Нет, просто так ведь спрашиваю, — Дотторе отворачивается и прислоняется виском к спинке кресла. — Это так мерзко. Иногда мне кажется, что я хочу тебя натурально сожрать. И нет, речь не о каннибализме. Просто всего мало. Мало просто «растленного тела» на операционном столе. И мало постоянно к тебе цепляться. И бесит, что тебя не заставишь. Я не могу переформатировать твой мозг. Не могу ничего получить. Получить то, что я хочу. Даже если я получаю финансирование моих проектов взамен на твоё долголетие… И… всё, не могу. Я не знаю. Я ненавижу человеческую природу. Она вообще не должна во мне существовать.        — Но ты ведь тоже был человеком, — Панталоне склоняется к нему и старается всмотреться в его лицо. Должно быть, он специально снял маску. — Не забывай об этом.        Панталоне понимает, что всё тело холодное. Что он снова замёрз. Что сердце гулко отдает в ушах. Он хочет отгородиться и снова сделать вид, что ничего не было. Чтобы потешить свой эгоцентризм. Чтобы не пришлось сталкиваться с последствиями. Этот человек умрёт и оставит его. Он знает.       Но вместо этого встаёт на колено и вынуждает смотреть на себя, несильно придержав Дотторе за подбородок.        — Не нужно ничего форматировать.        Кратко. Панталоне не любит фанатизм, когда его уже проявил кто-то до него. Да и алкоголь его наоборот заземляет. И усыпляет. Он настолько привык к спиртному, что принимает его порой как снотворное.       Но сил терпеть всё это уже нет. Он мягко улыбается, без чёткой реакции на слова Дотторе. В памяти всплывает лицо чахлого старика, над которым однажды стояли клоны. Панталоне легко усмехается и пытается поймать зрительный контакт с безжизненными глазами напротив.         «Омега» ужасен как человек. В точности как и Панталоне, поскольку после второго века жизни его личность исчерпала себя и превратилась в отголосок чего-то человеческого, в примеси с чувством абсолютной неуязвимости. В этом они друг друга и понимают. Нет нужды в мелочности и избирательности, когда этого человека ты знаешь всю свою посмертную жизнь.        Панталоне берёт его ледяную с улицы руку в свою, возможно, чуть более теплую.        — ..Зандик.        Мужчина слышит, как оборвалось чужое дыхание. Затем Зандик без прелюдий обхватывает руками его лицо и впивается в его губы грубым поцелуем, сталкиваясь с ним зубами и впопыхах стискивая руками его шею, большими пальцами оглаживая кадык. Панталоне не сопротивляется. Но, когда воздуха становится критически не хватать, мягко разрывает поцелуй.        Он с полминуты смотрит на лицо запыхавшегося Дотторе. Красные глаза перестают бегать по всему Панталоне. Мужчина сильнее сжимает пальцами ткань парадной рубашки на плечах Дельца.        Панталоне запускает пальцы в чужие волосы и склоняет голову набок, снимая очки. Зандик неотрывно смотрит на него, словно в чём-то сильно сомневаясь. Очки повисают на цепочке и тихо звенят, после чего Делец с ещё большим напором первый захватывает чужие губы.

***

      — Мы вскоре направим экспедицию в Сумеру. Субретка покинула ряд Фатуи, но возвращать её — не наша главная задача, — звучит ледяной властный голос. — Гораздо более важные проблемы обоснованы желанием граждан Нод-края заиметь независимость от Снежной. И, разумеется, предательство Сказителя. В ближайшем будущем будет направлено две экспедиции, но радикальные меры для пресечения урбанизации Нод-края предпринимать ещё рано. Главная цель — это возвращение гнозисов.       Панталоне чувствует, как грудь сдавливает неприятное липкое ощущение. Зандик сидит рядом с ним, скрываясь за маской. Делец знает, как его подкосил факт побега Коломбины. Мужчина привязывался не ко многим, но Субретке повезло — или не совсем — и это по Дотторе значительно ударило. И если доктор чувствовал привязанность, с типичным ему бесконтрольным проявлением хаотичных тактильных контактов и желанием сидеть над душой, то мириться с фактом отвержения он всегда противился.       Конечно, не стоит забывать, что доктор также потерял ценный экспонат для исследования. Но у него уже есть какие-никакие сведения и наброски изобретений. Из-за побега Коломбины и очевидного раздражения, смешанного с чувством отвержения, он решил засесть в разработку с головой, пытаясь нагрузить мозг работой.       Потому последние пару месяцев он только и делает, что торчит в лаборатории.        Экспедиция в Сумеру… Вероятнее всего, туда направят именно Зандика. Панталоне понимает, что так будет лучше для доктора. Царица отдаст приказ через пару дней с окончательным принятием решения.        Насчёт Нод-края Панталоне уверен чуть меньше. Но подсознательно понимает: если Зандик отправится на одну из экспедиций не первым, то проскочит в последних рядах. Одному предвестнику Субретку, очевидно, не словить. Да и полноправно хозяйничать на её территории получится с трудом.         Панталоне снова пытается не думать об этом.       Очередная волокита бумаг трезвонила на периферии сознания. Собрание подходит к концу, Панталоне первым выбирается в коридор, отвесив прощальный поклон. Делец игнорирует внешние раздражители, не слушает дежурные прощальные слова. Зандик тормозит и остается в зале.       И только в коридоре Панталоне оборачивается, замечая, что все предвестники уже вышли из, а массивные двери закрылись. Дотторе в очередной раз рядом не останется. Значит, Её Величество либо задержала его для беседы с глазу на глаз, либо он в очередной раз решил сбежать от Дельца.       Панталоне не понимает, стоит ли ему ждать Зандика. Если честно, Делец даже не знает, что должен будет доктору сказать. Казалось, что доктор игнорировал его существование последние месяцы.       В последний раз они виделись в прошлом месяце, когда Зандик решил наведаться для просьбы о финансировании своего нового проекта «Лунных светочей». Панталоне не воспротивился. Без колебаний согласился и подписал контракт.        По факту, доктор и не обязан ему ничем ведь. Не был обязан с самого начала.        Панталоне не считал необходимым поднимать из-за этого скандал, кричать или давить на жалость. Его этот внезапный холод, конечно же, обжёг, но со временем и к такому можно приноровиться. Это не первый и не последний раз. Делец лишь заучивает слова о прощании, учится держать лицо и не смотреть на Дотторе слишком нежно, когда тот без энтузиазма рассказывает об их планах с Царицей во время редких встреч для подписи.       Теперь они пересекаются крайне редко. Только для подписи о финансировании. Панталоне уже не пытается надавить на чувство вины Дотторе и не стремится хотя бы коснуться его.        Их странные отношения с самого начала можно было назвать всего лишь каким-то неизбежным выводом. Они обоюдно зависят друг от друга. Они часами находились в одном помещении. Они знают друг друга. Панталоне один из единственных, кто всегда неизбежно остаётся на стороне Дотторе.       В груди особо даже не щемит уже от этого осознания.         Делец приходит к решению просто не дожидаться Зандика и решает сэкономить на трамвае. Ему не в тягость. Иногда долгая дорога до дома его расслабляет и позволяет упорядочить мысли.        Лаборатория доктора находится в противоположной от поместья Панталоне стороне. Панталоне выходит за ворота Заполярного дворца, достает из кармана пачку сигарет и коробок. Мужчина чиркает спичкой о кирпичную стену ближайшего дома. Наконец закуривает и замедляет шаг.        Должно быть, Зандик отправится на экспедицию в Сумеру. Её Величеству нужен гнозис Богини Мудрости. Желательно вернуть и электро гнозис. Ну, Панталоне искренне считает, что для Зандика раздобыть оба не станет весомой проблемой.        Мужчина слышит приближающиеся торопливые шаги. Он не успевает обернуться, как Дотторе чуть ли не въезжает в его лоб и сбивает с ног. Они оба валятся на землю. Зандик заливается звонким смехом под цоканье Панталоне.        — Господин доктор так сильно соскучился за никчёмным банкиром, что решил сбить его с ног?        — В твоих мечтах, — мужчина с легким смешком поднимается с земли и протягивает руку. Панталоне без задней мысли хватается за неё, встаёт и начинает отряхиваться от снега. Зандик наблюдает за каждым его движением с расширенными зрачками. — Почему не подождал?        — Мне казалось, что ты крайне занят в последнее время.        — А ты, полагаю, всё также целыми днями якобы ничего не делаешь?         Панталоне закатывает глаза и отмахивается от него, понимая, что наполовину целая сигарета затерялась в снегу. Он достаёт ещё одну, на что Зандик презрительно фыркает и отворачивается.        «Все последние собрания ты уходил прежде, чем я успевал тебя нагнать, — хмыкает банкир про себя. — С какой стати я должен ждать, если ты просто играешь со мной в горячо-холодно?»       — Я всё никак не могу найти время спросить, — вдруг абсолютно серьёзно начинает Дотторе. — Как твоё самочувствие?        — Какая радость, что мой драгоценный доктор вдруг решил выкроить минутку в своём плотном графике ради меня, — Панталоне усмехается, но они оба понимают, что это тяжело назвать настоящей предъявой. — Не волнуйся, я стараюсь курить по десять сигарет в день, как ты и просил. Мои лёгкие, должно быть, ещё относительно новые.        — Всё ещё не понимаю, как ты куришь столько этой дряни в день.        — А как иначе? — беззаботно улыбается Делец.        До остановки они доходят молча. Панталоне докуривает сигарету и тушит окурок. Дотторе увязывается вслед за ним с недовольным ворчанием о вреде лёгких. 

…

      Несмотря на практически месячное отсутствие Доктора в поместье, трудно не заметить, что за последние десятки лет второй этаж преобразился. Кабинет Панталоне делится на две части: само рабочее место и просторная спальня в соседней комнате.        За прошедшие годы вторая комната превратилась едва ли не в совместную спальню, поскольку со временем Дельцу надоело тесниться с этим деспотом на одной узенькой кровати.        Теперь здесь уже который год стоит идеально заправленная двухместная постель. Ради удобства Панталоне поставил вторую тумбочку на сторону, где обычно валялся Доктор.        На дверь пришлось вешать крючок, ведь Зандик никогда не удосуживается снять с себя верхнюю одежду. В углу стола появились предметы для чертежей, на подоконнике за плотной шторой валялась коробка со склянками и медицинскими растворами.        Как только они заходят в спальню, Зандик вешает шубу на его законный крючок и хватает Панталоне за руку. Затем плюхается на кровать и валит вслед за собой Дельца. Мужчина стопорится и присаживается на краю постели.        — Бельё новое. Ты заваливаешься на него в грязной одежде, в которой, должно быть, вскрываешь трупы.        — Неправда. Я переоделся, — Дотторе настойчиво тянет его на себя.        Панталоне пытается пободаться ещё немного, но в конце концов сдаётся и послушно поддается его движениям. Свесив ноги с края кровати, он выгибается в спине и смотрит на Зандика снизу вверх, медленно моргая.        — Так в чём же дело?        — Да ни в чём, — мужчина небрежно машет рукой. — Неужели выставишь счета за то, что я переночую здесь?        — Тогда ты мне задолжал ещё и за обустройство комнаты, — Панталоне опирается на локоть и устало вздыхает, сжимая чужую руку где-то за головой. — Я великодушно пущу тебя на ночлег за бесплатно.         Дотторе кратко усмехается и пододвигается ближе, нависая над лицом Панталоне вверх ногами. Делец тянется рукой к его лицу и осторожно снимает маску с лица, откладывая её в сторону. Пропустив сквозь пальцы сальную чёлку, он отстраняется и выпрямляется.        — «Лунные светочи» ещё в разработке. Они нестабильны, но Царица уже хочет проверить их действенность.        — Разве у тебя уже горят сроки? — Панталоне стягивает пиджак с плеч и откидывает на кресло в углу комнаты. Подтягивает ноги на кровать.        — Нет. Просто… — Зандик отводит взгляд куда-то ему за плечо. Он не хмурится, не выглядит огорченным — просто по-человечески.. растерян? — Это в связи с моим скорым отъездом.        — Значит, ты всё-таки направляешься в экспедицию в Сумеру?        Дотторе кивает. Панталоне мягко улыбается и ведёт плечами от появившейся прохлады.        — Надеюсь, она не рассчитывает проводить тестовые запуски «Лунных светочей» на тебе?        — Пока не будет уверена в безопасности изобретения — нет, — Зандик закатывает глаза. — И это чудовищное упущение.        Панталоне только качает головой с лёгкой улыбкой. В целом, было ожидаемо, что на какую-то экспедицию Дотторе да отправят. Потому Дельцу и нечего возразить. Закатить драму — тоже без толку. Какая разница, если это было очевидно? Здесь уже ничего не попишешь. Тем более, навряд ли экспедиция займёт десятки лет.        — Царица сказала, что на последних собраниях ты был рассеян, — Зандик подкрадывается ближе, не сводя глаз с лица Панталоне. — Не спишь.        — Не сплю? — Делец улыбается и хитро щурится. — С чего бы? Какой повод?        — Я тоже не сплю.        Дотторе тянется к нему и обвивает руками талию. Панталоне громко сглатывает и раскрывает руки для объятий. Зандик прячет лицо в сгибе его шеи и шумно выдыхает через нос. Ресницы щекочут кожу.        Делец рефлекторно запускает пальцы в чужие волосы, приглаживая длину костяшками и выравнивая пробор.        — Ты меня избаловал.        — Чего? — Панталоне выдавливает смешок и непонимающе хмурится. — Я? Тебя?        — Сначала ты принимаешь меня и заставляешь позволить проникнуть себе под кожу, — Дотторе сильнее вжимается в Панталоне. Делец уже не противится — главное, чтобы не задушил почём зря. — Выворачиваешь всю мою душу наизнанку и беспросветно к себе привязываешь. А потом легко и просто миришься с тем фактом, что меня нет.        — Я не хочу преграждать тебе путь своей тушей. Я и так лежу у тебя под сердцем мёртвым грузом, ведь без тебя проживу недолго. Неужели тебе недостаточно проблем со мной?        — Недостаточно.        Дотторе расстегивает верхние пуговицы рубашки Панталоне, шелковая ткань стекает по плечу, но не съезжает вниз. Мужчина легко касается губами шеи, несильно прикусывает кожу на ключицах. Делец стоически выдерживает эту нападку, уже совершенно ничему не удивляясь.        Наверное, со временем ты учишься со всем мириться, как с данностью. Особенно если эта данность — Дотторе.        Доктор касается губами бьющейся жилки на шее, прикусывает под подбородком и взъерошивает волосы Панталоне. Он отлипает от чужой шеи и неотрывно смотрит на Дельца, продолжая сжимать рукой пряди на затылке.        — ..Ты ведь хочешь что-то мне рассказать, Зандик.        Мужчина медленно моргает и едва заметно кивает, обхватывая рукой шею Панталоне и с какой-то не свойственной ему нежностью захватывая его губы. Нет, доктор не всегда целуется из ряда вон агрессивно. Да, зачастую с каким-то напором и нетерпеливостью — Дельцу это известно. Но, наверное, так он никогда прежде не хватался: это ощущается не как острое и кратковременное «утоление не потребительского голода».       Это ощущается как горькая долгая разлука.        — Шапоклячка отправляет меня в Сумеру, — даже не позволяя себе отдышаться, сбивчиво начинает Дотторе, несильно толкая Панталоне в грудь.       Делец послушно падает на постель. Доктор подтягивает его голову ближе к подушкам и нависает сверху.        — Я… сомневаюсь, что задержусь там надолго, — Дотторе оставляет поцелуй на шее. — Просто, полагаю, что я испытываю смешанные чувства по этому поводу. Но речь не об этом. Наверное, я хочу… — он расстегивает ещё пару пуговиц рубашки банкира, оголяя плечо. Прикусывает кожу и быстро возвращается к ключицам, прихватывая кожу губами и оставляя стремительно багровеющий засос. Панталоне старается контролировать дыхание и слушает каждое его слово. — ..Посоветоваться. Нет, скорее, спросить. Я не знаю.        — Спроси, — Панталоне перехватывает руку Дотторе, которая потянулась к оставшимся пуговицам рубашки. Переплетает их пальцы и осторожно стягивает пиджак с одного плеча доктора.        — Я обращаюсь с тобой лучше, чем оригинал?        Делец улыбается уголком губ. Расцепляет их руки и осторожно убирает пиджак Дотторе валяться где-то на постели. Затем расстегивает ремни на рубашке и хлопает Зандика по спине, вынуждая приблизиться к нему. Панталоне гладит его плечи и смотрит в глаза.        — Зандик. Даже если я помню оригинал, я уже давно перестал считать его таковым. Он мёртв.         Дотторе хмурится.        — Если вдруг я проведу не совсем запланированный эксперимент над предвестником.. Будет ли это справедливо по отношению к тебе?        — Неужели ты переживаешь, что я на тебя обижусь? — Панталоне перемещает ладонь с плеча к чужой щеке.        — Нет. Просто, — Дотторе прижимается к его руке и прикрывает глаза. — Это так странно. Но почему-то мне видится, что я поступаю неправильно по отношению к тебе. Словно смещая свой центральный объект, я мысленно возвожу между нами стену. Я стал реже тебя навещать из-за спешки в разработке этого эксперимента.. Но я не хочу этого. Не хочу, чтобы казалось, что я от тебя отрекаюсь. И мне становится тошно, когда ты не сопротивляешься и воспринимаешь это как обыденность.        Панталоне скептически выгибает бровь, но доктор этого не видит. Делец тихо вздыхает и тянет Дотторе на себя за сбрую на шее, коротко целуя чужие губы и снимая очки. Теперь он видит его не так отчетливо.        — Почему ты всегда на моей стороне? Дело в эликсире? — доктор целует его ладонь и отстраняется. Серьёзно смотрит Панталоне в глаза.        Делец закатывает глаза.        — Ну конечно. Ты думал иначе? — Панталоне едва сдерживает смешок. — Что кривить душой, Зандик, когда всё уже на блюдце с золотой каёмочкой? Просто не позволяй другому предвестнику насиловать твою душу также искусно, как это делаю я.        Дотторе исступленно смотрит на него какие-то секунды, не моргая. Затем сухо усмехается и расстегивает последние пуговицы рубашки Дельца, проводит языком под ямкой между ключиц. Он впивается губами в его шею и проводит ладонью по груди, плавно тянется ею к брюкам. Панталоне перехватывает его ладони в свои и хочет сказать что-то, как вдруг в соседней комнате раздается приглушенный звук граммофона. Как только призвук симфонического оркестра на пластинке доходит до слуха банкира, его руки стремительно холодеют. Сердце замедляет свой темп, но он борется с тряской в руках.        На этот раз от Дотторе не отмахнуться.       Доктору не нужно утолять свой голод в интимном плане. Прожить без секса для него не стало бы проблемой. Да и навряд ли у него есть галочка конкретно в этом аспекте. Но Панталоне прекрасно понимает, что этот кретин не сможет прожить без ответов на все интересующие его вопросы. Особенно когда вопрос касается Дельца.        — Я долго думал об этом. Полагаю, так твоё тело реагирует на отголоски травмы прошлого, — Зандик тут же сбавляет свой напор, но не вырывает рук из хватки Панталоне. Он усаживается сверху и всматривается в чужое лицо. — У этого даже есть название. Психосоматическое расстройство. Раньше, по правде говоря, я не думал, что от подобного у человека может падать давление. Поначалу я думал, что у тебя могут случаться панические атаки, но, я так понимаю, до этого не всегда доходит.        — Господи, — Панталоне целует тыльную сторону его ладони и пытается игнорировать шипящую пластинку в другой комнате. — Не хочу ковырять я это дело. Давай оставим это на потом..       — Значит, теперь пришёл мой черёд насиловать твою душу.        Дотторе выводит пальцем узоры на оголенной груди Дельца. И он ждёт, когда тот заговорит.       Феофан, давно запертый внутри, не выдерживает и заставляет голос Панталоне пристыжено дрожать, в красках воспроизводя до сих пор как день ясные воспоминания о той слабости, которую стыдно принимать как часть успешного нынче «себя».        И Дотторе проникает глубже, сильнее, грубее, не сбавляя напор, пока Феофану остается лишь возобновлять замедленное сердцебиение и давить на сердце Панталоне, пока первая слеза не стекает по щеке. И Зандик ловит её губами. Пальцем смахивает и последующую, и ещё одну, пока его слова, его язык, словно скальпель, проникают в самую душу, а рука, так участливо успокаивающая Феофана, начинает хозяйничать внутри сердца.        Панталоне порой кажется, что у них с Дотторе одна голова, одна душа и одна сердечно-сосудистая система. И он понимает, что смерть доктора станет для него крахом далеко не через несколько лет, когда запас эликсира бессмертия в лаборатории закончится.        Его смерть наступит от остановки сердце Зандика. Ведь оно у них на двоих.

***

      — Попробуешь?        Панталоне смотрит на поставленные на пюпитр ноты. Из-за того, что клавир и скрипичная партия находились на одной странице, шрифт уменьшили. У него была отдельная партия скрипки, но в день, когда Дотторе нагрянул в его поместье после корпоратива, ноты давно затерялись.       Руки Панталоне уже ледяные. Но его душа не замерзает, потому что кто-то уже хозяйничает внутри неё вовсю.        Поправив очки на переносице, Делец сдержанно кивает и пододвигает стул ближе к Дотторе, усаживаясь справа от него на приличном расстоянии.        Не спеша доктор ставит первые аккорды. Панталоне чувствует, как жилка бьётся под мостиком, как руки трясутся. Но играть легче. Потому что это Зандик.        Панталоне начинает читать с листа, тихо ставя не самую чистую ноту.        Для доктора Панталоне ведь никогда и не был идеальным. Нет нужды пытаться перед ним показаться лучшей версией себя. Дельцу известны многие грехи Дотторе — и он тоже, очевидно, лажает, ведь он тоже не музыкант.        Он медик. Ему подобает невозмутимость и точность. Панталоне банкир. Ему подобает расчетливость и мелочность, но он охватывает обыкновенный набор нот в охапку и, не понять куда, но куда-то он их ведёт. И Дотторе под него, как всегда, подстраивается. Хотя он не должен, ведь он доктор.       Дотторе подстраивается, если внезапно Панталоне хватает приступ от сгнивших от гипоксии легких и он падает замертво. Подстраивается, если вдруг у Дельца выбирается свободная минутка и он решает наведать его в лаборатории. Ведь в ту ночь Дотторе действительно сказал навещать его. Мешать ему. Становиться проблемой ещё больше.        Панталоне остаётся лишь воспроизводить всё больше проблем для Дотторе, пока их не станет достаточно.        И под конец Зандик снова вцепится в него, оставит поцелуй на губах, вновь как змея руками обовьет его шею, пока в руке Панталоне болтается скрипка. Он даже попробует на ней сыграть; даже будет требовать, чтобы банкир вёл его, поправлял руки, объяснял, на какое расстояние нужно ставить пальцы.        Феофан не способен стать таким же свирепым в преподавании, как «ведьма». Он может лишь улыбаться и смеяться, когда доктор выдает на его дорогущей скрипке какие-то нечленораздельные звуки и скрипы. Может только чувствовать, что руки согреваются, что сердце перестаёт болеть. Может слышать, что оно наконец-то бьётся в обычном темпе, а не замедляется, как у мертвеца.        Он может только смотреть на Зандика, понимая, что он не знает, как без него будет жить. И дело не в эликсире.        Когда Панталоне держит в руках чашку чая и наблюдает за спиной Зандика, что играет на фортепиано и параллельно говорит ему какие-то грандиозные планы, мужчина только слабо улыбается. Они снова говорят об «оригинале». Снова вспоминают, как Феофан был обнаружен почти мертвым. Снова вспоминают тот выстрел, когда ему было двадцать шесть.        — И всё же, разве я не заслуживаю захватывающий финал? — спрашивает Дотторе, прокручивая в руке перо.        Панталоне коротко смеётся и открывает окно, сквозь которое пробивается редкий для Снежной теплый солнечный свет. Он закуривает сигарету и утыкается взглядом куда-то вдаль.        — ..Я на это рассчитываю.