Сказки Чионтара

      Лежала между бескрайними полями да высокими лесами страна, и правил той страной король, коему судьба подарила двенадцать детей. Старшей из них была Альфира, красивая, как летние сумерки, и звонкоголосая, как соловей по весне. Братья и сёстры любили друг друга больше всего на свете и не знали счастья большего, чем вместе встречать рассветы и закаты.       Однако однажды привёз король в свои земли новую королеву. Была она хороша собой, только холод чувствовался в каждом её взгляде, в каждом движении, каждое слово ранило больнее ножа, и не расставалась королева со змеёй, словно та была ей верной подругой. Не нравилась новая королева детям короля, но тот никого не видел, стоило рядом оказаться его прекрасной жене.       Между тем королева была ужасной ведьмой, которая силу свою тратила только на гадости, подлости да на то, чтобы другим портить жизнь. Невзлюбила она королевских детей с той минуты, как увидела их, пуще всех — Альфиру.       В одну ночь, когда сладко спало всё королевство, напустила королева страшные чары: одиннадцать детей короля в собственных постелях в один миг обратились чёрными лебедями. По воле королевы-мачехи прогнали стражники птиц тут же и не давали им боле подлететь к замку. На Альфиру же, любимицу короля, пало иное проклятие: вовек королю отныне не вспомнить дочь, что радовала глаза своим ликом, уши — песней, а сердце — гордостью. Не признал по утру король собственную дочь, а змеиный шёпот второй жены подсказал, что верно будет прогнать наглую девчонку, которая несомненно повинна в пропаже его детей. Послушал её король, прогнал он Альфиру — беги, сказал, на все четыре стороны, но не попадайся мне впредь на глаза, ужасное создание.       Бежала Альфира, не видя сквозь слёзы дорогу. Сердце её разрывалось на части, а ни одна весёлая песня, коих знала принцесса несколько десятков, не приходила в голову, не вспоминалась ни единой строчкой. Оказалась Альфира в лесу, в самой чаще, куда свет дня проникал только в полдень, когда от лучей высокого солнца не спрятаться ни в единой тени. Запела Альфира — песня та была заунывной, горестной, такой, что петь бы её на похоронах.       Вышел на её голос огромный медведь с когтями такими, что посрамили бы они мечи королевских рыцарей. Увидала его Альфира, забыла о песне и взмолилась:       — Прошу тебя, лесной хозяин, коли решил сгубить меня — молю, побыстрее, чтобы не мучилась я, пусть и мучительнее нынешней жизни моей нет ничего. Забыл меня отец, прогнал из родного дома, пропали мои братья и сёстры, а меня обвинили в том, о чём я не знаю. Некуда мне идти и не к кому, только к зверю в пасть.       Сбросил вдруг медведь бурую шкуру, обернулся человеком великанского роста и произнёс:       — Узнал я о злоключениях твоих. Не печалься, принцесса, живы твои братья и сёстры, только проклятие на них легло: суждено ходить им в чёрных лебединых перьях, как тебе — неузнанной. Есть и способ расколдовать их, но решишься ли ты, принцесса?       — Коль вернуться я не могу, а идти вперёд некуда, я что угодно сделаю, что угодно выдержу, только бы вернуть братьям и сёстрам облик человеческий.       — Тогда слушай, принцесса, — усмехнулся человек-медведь, — нарви крапивы побольше, спряди из неё пряжу и свяжи на каждого лебедя по рубахе. Но чтобы произошло волшебство, а злые чары рассеялись, как только коснёшься крапивы — не смей говорить. Скажешь во время работы хоть слово — не станут рубахи волшебными, а то и вовсе погубят твоих любимых.       Запомнила Альфира слова человека-медведя и поклялась, что снимет чары с родных, пусть даже придётся ей молчать десять или двадцать лет.       Напоследок помог ей человек-медведь выйти из чащи к берегу великой реки, где ждали старшую сестру одиннадцать чёрных лебедей. Увидала их Альфира и не сумела сдержать слёз, бросилась обнимать каждого лебедя, называя по именам и узнавая всех, как бы ни были лебеди похожи один на другого. Узнала старшая сестра и проказливых Мол и Маттиса, и скромную Арабеллу, и молчаливого Дони, и храбрецов Юми и Гана, и всех-всех-всех Альфира признала и не могла нарадоваться, что живы они и здоровы. Но самое сложное было ещё впереди.       В ночи пошла Альфира к краю леса, где видела заросли крапивы, вдохнула поглубже и протянула руки к стеблям. Ужалила её крапива, опалила, словно пламя факела, но любую боль готова была Альфира стерпеть. Сжала она зубы и сорвала первый стебель крапивы, за ним второй, пятый, десятый, двадцатый. Болели руки, покрываясь крохотными волдырями, но Альфира молчала и рвала, пока не закончила со всей крапивой.       Так и стали проходить дни Альфиры: она вымачивала и мяла крапиву, выпрядала из неё нити и сплетала, вязала из них рубахи, нитка к нитке. Боялась Альфира хоть звук проронить, не решалась во время работы даже под нос мурлыкать мотивчики песенок. Не страшили её ни боль, ни пещера, где она жила, ни голод, ни тёмные ночи. Только возможность говорить пугала её.       Случилось через некоторое время проезжать по тому берегу рыцарям. Привлекли их внимание чёрные лебеди, да не два или три, а сразу одиннадцать. Подивились рыцари, подъехали ближе. Не боялись дикие птицы людей, хоть и держались в сторонке, но более того — отгоняли птицы крыльями и клювами людей от пещеры. Вышла вдруг из неё девушка — прекрасная, как летние сумерки, пусть и выглядела она так, словно несколько лет не спала и не ела.       — Кто ты, прекрасная девушка? — спросила рыцарь, которую звали Лакрисса. — Почему ты живёшь в пещере, да ещё одна, да ещё с этими забавными птицами? Уж не фея ли ты?       Ничего не ответила Альфира, не могла, как бы ни хотела.       — Поехали с нами, прекрасная девушка, — позвала Лакрисса. — Ты ни в чём не будешь нуждаться, а твои птицы будут жить в саду у пруда, ты сможешь смотреть на них каждый день, просто сидя у окна.       Указала Альфира на крапиву да на уже сделанные крапивные рубахи. Посмотрела на них Лакрисса и не стала ни осуждать, ни просить бросить столь странное дело. Пообещала она взять крапивную одежду с собой — и пусть прекрасная фея вяжет столько рубашек, сколько будет угодно. Согласилась тогда Альфира, помогла ей Лакрисса вспрыгнуть на лошадь, а сама пошла рядом, держа коня под уздцы. Летели над ними одиннадцать чёрных лебедей, словно собственные рыцари пещерной феи — рыцари их сестры, молчаливые столь же, что и она.       Поселили Альфиру в доме знатного рода Лакриссы, а лебедей запустили в сад, и не солгала Лакрисса ни в одном слове: ни в чём Альфире или её родным в лебедином обличье не было нужды. Подолгу смотрела Альфира из окна на чёрных лебедей, не выпуская из рук крапивную пряжу, да поглядывала на Лакриссу, которая одна давала пяти мужчинам фору во владении мечом, в седле держалась так, словно родилась на лошади, а смеялась звонче колоколов на башнях, что и Альфире становилось всё сложнее держать собственный голос в себе.       И хоть не было у Альфиры никакой нужды, но одно дело она не поручила бы никому другому: за крапивой ходила девушка одна, по ночам, собственными руками рвала стебли, собственными руками замачивала их и мяла, превращая потом кудель в нити. Всё бы шло так и шло, только стала в королевстве вдруг сохнуть земля, иссушаться реки, гибнуть скотина ни с того ни с сего. Не знал никто, что королева заключила сделку с тремя крысиными колдунами, узнала от них, что живы все двенадцать королевских детей и здравствуют, и решила окончательно их извести, особенно старшую.       Нашептала королева-змея мужу, что вернулась злобная ведьма-обманщица, что творит она зло королевству, прядя нити из крапивы, а глаза и уши её — чёрные лебеди.       Явились слуги короны в рыцарский дом Лакриссы и приказали выдать злобную чародейку. Встала Лакрисса против них, да сильны оказались противники, победили Лакриссу и сами по своей воле взяли в плен Альфиру и разве что лебедей не поймали — не дано человеку так просто летать с птицами наравне. Не судили Альфиру, как принято судить даже виновных, а лишь насмехались, видя, что молчит девушка и не способна даже звука проронить, словно родилась она без языка. Приговорили Альфиру к смертной казни, а все её крапивные одежды приказано было сжечь, и ничем не смогла помочь Лакрисса, только попросить не забирать у Альфиры крапиву до самой казни, а связано было уже почти одиннадцать рубашек.       Вязала Альфира в ожидании казни, видя в маленькое оконце тюрьмы парящих над городом чёрных лебедей, вязала она и в телеге, на которой везли её к месту казни. Вязала, не видя ничего, не слыша ничего, еле чувствуя в пальцах нити. Спустились к самой земле чёрные лебеди, словно тучи упали с неба, принялись отгонять зевак, пугать коней, запряжённых в телегу, и гнать прочь от Альфиры тех рыцарей, кто пытался ей помешать.       Накинула вдруг Альфира одну из рубашек на ближнего лебедя — и обернулся он сестрой Арабеллой, накинула вторую — стал лебедь Маттисом. Замерли и рыцари, и зеваки, охали да ахали, глядя, как один за другим чёрные лебеди превращаются в детей, стоит нырнуть лебединой шее в рубаху из крапивы. Накинула последнюю рубаху Альфира — встала перед ней Сильфи. Вскрикнул тотчас король, пришедший смотреть на казнь обвинённой в бедах королевства колдуньи: вспомнил он о детях, о старшей своей дочери, что стояла перед ним — никакая не ведьма, а фея прекраснее летних сумерек.       — Теперь я могу говорить, — зазвенел голос Альфиры над площадью, столь же по-соловьиному прекрасный, как и в тот день, когда ей пришлось умолкнуть. — Обернула моих братьев и сестёр в лебедей королева, а отец мой от чар её забыл, кто есть я такая и что есть у него двенадцать детей. Единственные чары, которые я сотворила, есть эти рубахи из крапивы, и молчала я только затем, чтобы не погубить ни себя, ни любимых своих.       В тот же миг появился вдруг посреди площади огромный бурый медведь, напугав толпу, короля и рыцарей, но не королевских детей. Ударил медведь лапой по земле раз — обратилась вдруг королева-мачеха ланью; ударил второй — выбежали из замка три большие чёрные крысы, коих он второй лапой сшиб намертво; ударил третий раз — вновь зацвели луга в королевстве, соком наполнились плодовые деревья, а реки разлились так, как ни в один предыдущий год не разливались по весне. А затем исчез медведь и лань, словно не было их никогда.       Принялись тогда король и его дети обниматься и плакать, затянули в этот клубок счастья и слёз и Лакриссу — ей король был обязан за данный Альфире и чёрным лебедям приют и заботу. Не просила Лакрисса многого, только бы отдал король свою ненаглядную старшую дочь ей в жёны. И стоило пожелать Альфире того же, назначил король день свадьбы — ибо не было ничего важнее счастья его дочери, а рядом с Лакрисой сияла Альфира, будто рассветное солнце.