На доли секунд ты впереди.

      Санчез рывком стянул с себя шлем.       Движение было резким, почти агрессивным – застёжка царапнула подбородок, но он не почувствовал боли. Всё, что он чувствовал сейчас, это жар. Жар, который поднимался изнутри, заливал щёки багровым, заставлял дышать часто и поверхностно.       Он откинул мокрую чёлку с лица. Волосы прилипли к вискам, к шее – солёные от пота, спутанные, выбившиеся из того безупречного хвоста, который он так тщательно собирал перед гонкой. Сейчас ему было плевать.

Его глаза нашли Квиста.

      Тот ещё был в машине, медленно вылезал из кокпита, поднимал руки в перчатках, показывая один палец. Красный комбинезон блестел на солнце. Пот заливал лицо, но Квист улыбался. Широко, счастливо, по-детски почти – той улыбкой, которой Санчез не видел у него уже месяцы.       Квист смотрел прямо на него. Через ряд машин. Через толпу механиков, которые бежали к нему с флагами. Через дымную пелену от пиротехники.

Смотрел и улыбался.

      В его зелёных глазах плясало торжество.       Зубы Санчеза жалобно скрипнули.       Челюсти свело так, что хрустнуло в ушах. Он стиснул их до боли в коренных зубах, до ощущения, что эмаль вот-вот треснет. И одновременно – вцепился в руль. Пальцы в перчатках побелели, кожа натянулась на костяшках. Руль жалобно скрипнул под напором – карбоновая обивка застонала от напряжения.       Он сидел в кокпите, когда все вокруг уже вылезали, хлопали друг друга по плечам, обнимались. Механики его команды стояли рядом с белой машиной и ждали. Осторожно. Никто не решался подойти.

Санчез не двигался.

      Он смотрел на Квиста, который уже выбрался из красного болида и позволил своим механикам подхватить себя на плечи. Толпа в красном ревела. Фанаты на трибунах скандировали имя, которое ещё месяц назад казалось забытым.

Король. Король. Король.

      Санчез медленно вылез из машины. Ноги слушались плохо, не от усталости. От той тяжести, которая навалилась на грудь, когда он увидел на табло своё имя на второй строке.

Второй.

      Он не был вторым уже несколько месяцев назад, поск того, как вошёл в ряд с Квистом. После того, как начал забирать лишь первые места.       Все машины закатились в боксы.       Механики бегали вокруг, снимали колёса, подключали ноутбуки, сливали топливо на анализ. Обычная предцеремониальная суета. Но для Санчеза всё происходило будто в замедленной съёмке.       Он снял шлем, перчатки, огнеупорный балаклаву. Стоял у белого болида, прислонившись спиной к тёплому ещё карбону, и смотрел в одну точку. Пальцы машинально растирали кожу на левой руке – ногтями, почти до крови, оставляя красные полосы на предплечье.       Он был сам не свой.       Молчал. Не отвечал на вопросы инженера. Не смотрел на протянутую бутылку с водой. Просто стоял и сдирал с себя кожу, будто пытался вместе с ней снять и это унизительное чувство поражения. — Санчез, через десять минут церемония, — сказал кто-то из команды.       Он кивнул. Не обернулся.             В голове просто не укладывалось.

Квист обогнал его.

      В самом важном моменте. На последнем круге. Там, где Санчез всегда был сильнее. Там, где он никогда не ошибался.       Квист нырнул в шикану так, как не нырял никто. Рискнул всем – машиной, карьерой, жизнью. И выиграл.

Семь сотых секунды.

      Санчез закрыл глаза и снова увидел этот момент: красный бок красного болида, возникающий слева. Поворот головы Квиста в шлеме. Миг, когда их взгляды встретились.       В глазах Квиста не было злорадства. Там была сталь. Та самая сталь, которую Санчез разглядел в баре, когда провоцировал его. Которая блеснула в спальне, когда Квист оказался сверху.       Он вытащил это откуда-то глубоко. Эту ярость. Эту силу.

Я сам её разбудил.

      Мысль обожгла, как пощёчина.

Церемония.

      Трибуны гудели. Пятьдесят тысяч человек – море флагов, лиц, криков. Солнце стояло высоко, заливало подиум светом, отражалось в хромированных кубках, которые вынесли стюарды в белых перчатках.       Санчез поднимался на пьедестал как на эшафот.       Каждая ступенька давалась с трудом. Он чувствовал спиной взгляды, тысячи взглядов. Но один из них прожигал сильнее всех.       Квист уже стоял внизу, ожидая своей очереди.       Они не смотрели друг на друга. Не здоровались.

Первым объявили третье место.

      Аллиазо. Гонщик из Италии, молодой, шебутной, с вечной улыбкой итальяно. Он взлетел на свою ступеньку, словно на крыльях, – для него третье место было победой. Махал руками, посылал воздушные поцелуи трибунам, затем повернулся в сторону, где стоял механик облокотившись об стену, Аллиазо тоже послал воздушный поцелуй, и механик смущено отвернулся. Аллиазо сверкнул белыми зубами в объектив. Санчез смотрел на него и не видел.

Потом объявили второе место.

— Санчез!       Трибуны взорвались – но уже не тем рёвом, которым они встречали победителя. Это было уважение. Аплодисменты. Никто не свистел, он был слишком хорош для этого. Но Санчез слышал в этих хлопках нотку сочувствия, и она была хуже любого свиста.       Он поднялся на вторую ступень. Встал. Руки опущены. Лицо – каменная маска.       Выше него – пьедестал для первого. Пустой. Ждущий. — И победитель гонки — КВИСТ!       Трибуны взревели.       Звук был физическим – он ударил в грудь, заложил уши, заставил вибрировать воздух. Красные флаги взметнулись вверх. Фейерверки ударили в небо. Кто-то плакал. Кто-то кричал имя «Король» так, что голоса срывались.

Квист вышел вперёд.

      Он поднимался на пьедестал не спеша, смакуя каждый шаг. На нём был всё тот же красный комбинезон, расстёгнутый до середины груди, из-под которого виднелась белая огнеупорка. Волосы мокрые, зализанные назад. Лицо раскрасневшееся, но сияющее.

С гордой улыбкой.

      Почти в припрыжку он взлетел на верхнюю ступень.       Развернулся лицом к трибунам. Поднял кубок над головой, золото блеснуло на солнце так, что заслепило. И замер.       Трибуны ликовали. И он ликовал вместе с ними. Его губы шевелились – он что-то кричал, но слова тонули в рёве толпы. Он смеялся – настоящим, чистым смехом, которого Санчез не слышал от него никогда. «Смотри, как он счастлив, — подумал Санчез. — Смотри. Ты сделал это. Ты дал ему этот момент».       Но следующая секунда стёрла эту мысль.       Счастливая улыбка сползла с лица Квиста.       Это произошло мгновенно – как будто кто-то щёлкнул выключателем. Рот закрылся. Скулы заострились. Глаза.. эти зелёные глаза, которые только что сияли восторгом, – сузились и медленно, очень медленно повернулись в сторону Санчеза.

Косой взгляд.

      Холодный. Расчётливый. В нём не было ликования победителя. В нём было что-то другое. Что-то личное. Что-то, от чего у Санчеза внутри всё оборвалось.       Квист склонил голову чуть набок. Посмотрел на Санчеза так, как смотрят на врага, который наконец повержен. Или на любовника, который не оправдал надежд.

Его губы шевельнулись.

      Он сказал что-то. Без звука. Одними губами. Только для Санчеза. Шёпотом, который невозможно было услышать на расстоянии, но который пробил все защиты.

Санчез прочитал.

И похолодел.

      Квист отвернулся к камерам. И та же отвратительная, счастливая улыбка вновь расползлась по его лицу, будто ничего не случилось. Он снова махал трибунам, снова целовал кубок, снова сиял.       Но Санчез знал. Это была маска. Под ней же холодная, расчётливая месть. За месяцы поражений. За ночь, когда он позволил себе быть уязвимым. За утро, когда Санчез ушёл, не попрощавшись.       Он помнит. Он не простил. И не простит никогда.

Злость брала верх.

      Она кипела в крови, толкалась в рёбра, требовала выхода. Каждая клетка тела кричала о мести. Желание сжать руки на горле Квиста. Желание снова увидеть его снизу – там, где он был в ту ночь. Желание стереть эту улыбку с его лица.       Но часть злости – тёмная, липкая, постыдная, она была направлена на него самого.

Потому что он проиграл.

      Не Квист выиграл – он проиграл. Он ошибся. Он не закрыл траекторию в шикане. Он замешкался на полсекунды, потому что.. потому что увидел в том манёвре Квиста отчаяние, которое сам же в него вложил.       В баре. На заднем сиденье такси. В своей спальне, когда Квист дрожал над ним.       Я разбудил зверя. А теперь он укусил меня.       Санчез стоял на второй ступени пьедестала, держа в руках серебряный кубок, и смотрел в спину Квиста. Красный комбинезон обтягивал плечи – те самые плечи, которые он кусал ночью. Шея была скрыта высоким воротом, но Санчез знал, что под ним – фиолетовые следы. Его следы.       Чёрт бы его побрал.       Чёрт бы побрал Квиста с его зелёными глазами и вьющимися волосами. С его неожиданной яростью и способностью вставать после падения. С его сладким ртом и солёной кожей. С его проклятым талантом выигрывать там, где все уже похоронили его.       Но чёрт бы побрал и самого Санчеза – за то, что он позволил этому случиться. За то, что теперь не мог смотреть на красную машину без того, чтобы не вспоминать, как Квист стонал его имя.       А он ведь даже не знал, что Квист может стонать. Думал, он только скрипит зубами на трассе.       Надо было оставить его в покое в том баре. Надо было не подходить. Не трогать.       Но он подошёл. Он тронул. Он проиграл. Он раздразнил.       Санчез медленно сжал кубок так, что серебро жалобно скрипнуло под пальцами.       Гимн. Флаги. Фейерверки.       Он стоял и смотрел на Квиста, который уже начал спускаться с пьедестала, чтобы бежать к своей команде. И в какой-то момент, на секунду, не больше – Квист обернулся.

Их взгляды встретились.

      В глазах Квиста не было ненависти. Не было победы. Там было что-то, чего Санчез не мог прочитать. Усталость. Вопрос. И.. неужели? – боль.       А потом Квист отвернулся, и его поглотила толпа механиков в красном.       Санчез остался один на пьедестале.

Второй.

      Как и прежде – он смотрел на чужую спину.       Но теперь эта спина стала для него наваждением.       Вечером в отеле Санчез сидел перед зеркалом, сжимая в пальцах телефон. Он знал номер Квиста. Нашёл бы в базе команды за минуту.       Набрать? Сказать что-то?       Он представил, как Квист поднимает трубку. Что он услышит в его голосе?       Злость? Триумф? Или то, что было ночью – хриплый, сорванный стон?       Санчез отбросил телефон на кровать.       Лёг, уставился в потолок.       В голове – снова гонка. Снова последний круг. Снова красная машина, возникающая слева. Снова зелёные глаза за забралом.

Он проиграл гонку.

      Но, чёрт возьми, он не собирался проигрывать войну.       Следующая гонка – моя. А следующая ночь..       Санчез закрыл глаза и уснул с мыслью о том, как сотрёт эту проклятую улыбку с лица Квиста.       Не важно – на трассе или в постели.

Ему снилось одно и то же.

Каждую ночь.

      Санчез проваливался в сон как в чёрную дыру – без предупреждения, без плавного перехода из реальности в грёзы. Просто: вот он лежит в темноте отеля, смотрит в серый потолок, моргает – и уже там.

На трассе.

      Гул мотора, запах горящей резины, вибрация, передающаяся через кокпит в позвоночник. Он ведёт. Белая машина скользит по асфальту как лезвие по стеклу – плавно, идеально, победно. Трибуны ревут. Он знает, что выиграет. Он всегда выигрывает.

А потом шикана.

      Та самая шикана перед финишной прямой. Он входит в неё так же, как в реальной гонке: на идеальной траектории, с выверенной скоростью, с полным контролем. И в этот момент – всегда в этот момент – слева возникает красная машина.       Она появляется из ниоткуда. Из пустоты. Из воздуха. Будто материализовалась из его страхов.       Квист за рулём. Шлем не надет – Санчез видит его лицо. Зелёные глаза. Вьющиеся волосы, прилипшие к вискам. И эту улыбку – ту самую, с пьедестала. Счастливую. Отвратительную. Торжествующую.       Красная машина поравнялась с белой. Борт о борт. Сотни километров в час.       Санчез жмёт на газ – педаль уходит в пол, но машина не ускоряется. Он давит сильнее – нога дрожит от напряжения – но стрелка спидометра ползёт назад. Он замедляется. А красная машина уходит вперёд.       И в этот момент Квист поворачивает голову.       Смотрит прямо на него. Сквозь стёкла, сквозь скорость, сквозь расстояние. И его губы шевелятся. Те же слова, что на пьедестале. Те же, что Санчез не смог прочитать тогда – но во сне они кристально ясны.

«На трассе ты мой соперник. А здесь.. здесь ты никто».

      Белая машина останавливается. Трасса исчезает. Трибуны исчезают. Остаётся только красная точка, удаляющаяся в бесконечность. И смех.       Звонкий, счастливый смех Квиста.       Он звучит в голове, отражается от стенок черепа, множится, становится громче, пока Санчез не затыкает уши – но смех всё равно там. Внутри.       Он слишком резко поднимался с кровати.

Каждый раз.

      Тело выгибалось раньше, чем просыпалось сознание. Мышцы спины сводило судорогой, сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Холодный пот заливал лицо, шею, грудь – футболка прилипала к телу, простыни под ним были мокрыми насквозь.       В темноте спальни он шарил рукой по тумбочке, включал ночник. Свет резал глаза, но это было лучше, чем оставаться в темноте, где смех Квиста звучал громче.

Санчез оглядывал комнату.

      Тот же отель. Те же стены кремового цвета. Та же картина с абстрактным пятном, которую он ненавидел, но было лень менять. Часы на тумбочке показывали 03:17. Или 04:42. Или 02:08. Неважно. Он всё равно не спал.       Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и слушал.

Тишина.

      Где-то за окном – редкие машины на ночном шоссе. Гул мотора – и сердце снова подпрыгивало, потому что на секунду казалось, что это тот мотор. Красный.       Санчез сжимал пальцами простыню, глубоко дышал, убеждая себя, что он в безопасности. Что это просто сон. Что Квист не здесь. Что его звонкий, проклятый смех – всего лишь игра его уставшего мозга.       Но до утра было далеко.       Ему до сих пор слышался этот смех.       Он слышал его в шуме воды в душе. В шелесте ветра за окном. В собственном дыхании, когда слишком глубоко вдыхал. Смех вплавился в его сознание, как осколок стекла под кожу – не видно, но постоянно колет.       Санчез сидел на краю кровати, опустив голову, и рассматривал свои руки. На левом предплечье всё ещё были красные полосы от ногтей – те самые, которые он нацарапал после гонки. Они начали заживать, но он снова и снова проводил по ним ногтями, открывая свежие царапины.

Боль отвлекала.

      Он ложился обратно. Закрывал глаза. И снова засыпал.       Потому что даже этот кошмар был лучше, чем не спать вообще.

И так до самого утра.

      В шесть утра будильник вырывал его из очередного круга – где красная машина обгоняла его снова и снова – и Санчез открывал глаза, чувствуя себя разбитым. Будто он не спал, а участвовал в двадцати четырёхчасовой гонке. На выживание.       Он вставал. Шёл в душ. Стоял под ледяной водой, пока зубы не начинали стучать. Завтракал через силу – еда не лезла. Шёл в боксы. Садился в белую машину.

Но на трассе он тоже проигрывал.

      Теперь – уже не только Квисту. Он проигрывал временному напарнику. Проигрывал Аллиазо, который добродушно согласился помочь. Проигрывал какой-то молодой шпане из «Уильямса», которую раньше обгонял на круг.       Потому что его голова была не здесь. Она была там – в шикане, в красной машине, в зелёных глазах и проклятом смехе.

Это продолжалось около недели.

      Семь ночей кошмаров. Семь дней проигрышей. Семь раз, когда он смотрел в зеркало и не узнавал себя. Тени под глазами стали фиолетовыми. Скулы заострились – он похудел за эту неделю на пять килограммов, сам не заметив.       Команда нервничала. Инженер осторожно спрашивал, всё ли в порядке. Механики переглядывались за его спиной. Кто-то пустил слух, что Санчез заболел. Кто-то что у него проблемы в личной жизни.       «Личная жизнь», — горько усмехнулся про себя Санчез. Да какая там личная жизнь. У него теперь был один личный враг. И этот враг улыбался ему каждую ночь.       Он уже думал пойти к спортивному психологу. Потом подумал к психиатру. Потом просто подумал уйти в запой.       Но вечером седьмого дня, когда он сидел в номере и в пятый раз пересматривал запись той злополучной гонки, прокручивая шикану снова и снова, пытаясь понять, как Квист это сделал, – телефон мигнул.

Уведомление.

      Санчез взял его с ленивым безразличием человека, который ожидает увидеть рекламу энергетиков или приглашение на очередную спонсорскую встречу.

Но это было не то.

      «Шоу «За гранью финиша» приглашает вас в качестве почётного гостя и серебряного призёра последней гонки. Специальный выпуск. Ваше участие подтвердите до завтра. В студии также ожидается присутствие победителя последней гонки и бронзового призёра – Квист и Аллиазо.»       Санчез прочитал сообщение один раз. Потом второй. Потом третий.

Пальцы зависли над экраном.

Квист тоже будет.

      Его внутренний голос кричал: «Откажись. Не ходи. Ты не готов смотреть ему в глаза. Ты проиграешь ему снова – на этот раз перед камерами, перед всей страной».       Но другой голос – тот, который просыпался в нём каждую ночь и смотрел на удаляющуюся красную точку, – этот голос прошептал:       «А может, тебе нужно посмотреть ему в глаза. Может, если ты увидишь его живого, настоящего, не во сне – кошмар отступит. Может, он не такой страшный, когда не в красной машине».       Санчез усмехнулся своим мыслям. Страшный. Квист. Тот самый Квист, который дрожал у него под руками. Тот самый Квист, который кончал с его именем на губах. Страшный?       Да. Страшный. Потому что он теперь внутри тебя. И ты не знаешь, как его оттуда выковырять.

Он нажал «Подтверждаю».

      Телефон упал на кровать. Сердце билось быстрее – но не от страха. От предвкушения. От того гадкого, опасного чувства, которое он испытывал в баре, когда тянул Квиста за собой.       Может, это шоу станет его шансом. Не победить – он уже проиграл. Но хотя бы.. посмотреть в эти зелёные глаза без забрала шлема. Вживую. Без скорости и дистанции.       И понять, что он чувствует сейчас. Ко мне. К той ночи.       Санчез выключил свет. Лёг на спину.       Кошмар пришёл снова. Красная машина. Зелёные глаза. Смех.       Но сегодня впервые за неделю он проснулся не с криком, а с улыбкой. Тёмной. Опасной. Безумной.

Увидимся на шоу, Король.

      Через два дня Санчез сидел в гримёрке перед зеркалом.       Кисть визажиста ловко наносила тональный крем под его глаза – прятала тени, которые даже косметика не могла скрыть полностью. Белые волосы были идеально уложены в низкий хвост – ни единого выбившегося волоска. Бордовая рубашка и чёрные брюки, дорогие часы на запястье.       Он смотрел на своё отражение и не узнавал человека, который неделю назад сидел на кровати в холодном поту и слушал чужой смех.       Но за маской – всё то же. Пульс участился. Ладони вспотели.

Скоро он войдёт.

      Санчез представил дверь студии. Яркий свет. Камеры. Интервьюер с её вечными улыбками и провокационными вопросами.

И Квист.

      Красный комбинезон сменится, наверное, чем-то повседневным. Может, джинсы. Может, свитер с высоким воротом – чтобы спрятать следы. Мои следы. Он опять об этом думает. — Готовы? — ассистентка заглянула в дверь.       Санчез кивнул. Поднялся. Поправил манжеты.       Он шёл по коридору к студии, и каждый шаг отдавался в висках. Сердце стучало в такт: Квист-Квист-Квист.       Дверь открылась. Свет ударил в глаза.

Он вошёл.

Квист уже был там.

      Сидел в кресле для гостей – напротив ведущей – и что-то рассказывал. Полуобернулся на звук открывающейся двери.

Их взгляды встретились.

      В студии стало на десять градусов жарче.       На Квисте была тёмно-зелёная рубашка – почти под цвет его глаз. Джинсы. Волосы чуть влажные, вьющиеся пряди падали на лоб. Никакого свитера с высоким воротом – Санчез заметил край фиолетового следа на шее, у самого ворота рубашки. Его след.       Квист смотрел на него спокойно. Без улыбки. Без злорадства. Просто – смотрел.       А потом, медленно, едва заметно приподнял уголок губ.       Не улыбка. Полуулыбка. Что-то между «здравствуй» и «я тебя не забыл».       Санчез кивнул – один раз, коротко. Сесть в соседнее кресло не предложили. В студии всё было разложено заранее: кресло Квиста – напротив от ведущей, кресло для второго гостя – слева, а для третьего слева. Так, чтобы они смотрели друг на друга.

Как через стекло.

      Камеры включились. Свет усилился. Ведущая улыбнулась своей идеальной телевизионной улыбкой. — Добрый вечер, дамы и господа! Сегодня у нас специальный выпуск «За гранью финиша». И два невероятных гостя – победитель последней гонки, Квист, и серебряный призёр, Санчез! Скоро пойдет третий наш гость..

Аплодисменты за кадром.

      Санчез не слышал их. Он смотрел на Квиста.

А Квист смотрел на него.

      И у каждого за спиной стояла их общая ночь, общая победа и общее поражение.       Шоу начиналось.       Дверь студии открылась снова – и ворвался солнечный свет в человеческом обличье.       Аллиазо влетел в помещение так, будто за ним гнались все демоны его итальянской совести, а он был абсолютно счастлив этому факту. Улыбка на его устах занимала всё лицо – от уха до уха, белоснежная, мальчишеская, невыносимо обаятельная. Бирюзовые кудри, с отросшими каштановыми корнями прыгали в такт его стремительной походке.       Он сначала вскинул обе руки к камерам – приветственно, широко, будто обнимал всю страну разом. Пальцы растопырены, ладони раскрыты. Потом игриво подмигнул. Так, что операторы за кадром, наверное, растаяли.

А затем он налетел.

      Сначала на Квиста. — Campione! — выкрикнул Аллиазо, обхватывая того за плечи и тряся так, будто пытался вытрясти из него удачу. — Ты видел этот обгон? Это было что-то невероятное! Io sono impazzito! Я сошёл с ума, когда увидел!       Квист ойкнул – почти неслышно, скорее от неожиданности, чем от боли, и слабо улыбнулся. Санчез заметил, как его плечи напряглись под руками итальянца, а потом медленно расслабились. Аллиазо был тем человеком, на которого невозможно было злиться. Он был как щенок золотистого ретривера – слишком радостный, чтобы его отталкивать.       Но Аллиазо уже переключился на Санчеза. — E tu! — воскликнул он, разворачиваясь и набрасываясь на него с той же энергией. — Ты! Ты так защищался на последнем круге! Я думал, ты поставишь стену! Это было.. это было..       Он не нашёл слов. Вместо этого он просто обнял Санчеза.       Санчез замер. Его тело не привыкло к таким вторжениям в личное пространство. Но Аллиазо пахло эспрессо, апельсинами и каким-то солнечным одеколоном. И это было.. не противно. — Молодцы оба, — прошептал Аллиазо уже тише, отстраняясь. В его глазах мелькнуло что-то почти взрослое. — Вы дали нам шоу. Grazie.       А потом он снова улыбнулся и магия рассеялась.       Итальянец перевёл взгляд на ведущую, которая сидела в своём кресле с лёгким румянцем на щеках, наблюдая за этим взрывом энергии. — Ah, signora! — Аллиазо почти пропел это. Он сделал шаг к ней, грациозно, будто на паркете, слегка склонил голову, взял её руку – осторожно, трепетно, будто она была сделана из фарфора. — Здравствуйте, миссис Смит.       Он склонился над её рукой. Губы коснулись кисти – легко, почти невесомо, но с той долей театральности, которая превращала жест из обычной вежливости в маленькую сценку из старого кино.       На щеках ведущей выступил слегка видный румянец. Она откашлялась, поправила причёску – ей понадобилось целых три секунды, чтобы вернуть себе профессиональное самообладание. — Рада видеть вас всех в хорошем настроении, — сказала она, чуть более звонко, чем обычно. — Но, джентльмены, шоу начинается не здесь. Прошу за мной.       Она поднялась и направилась к неприметной двери в глубине студии. Аллиазо пошёл первым – естественно, как будто его всегда приглашали за закрытые двери. Квист – за ним, чуть медленнее, бросив короткий взгляд на Санчеза.

Санчез замкнул шествие.

      В голове крутилось: «Куда это мы? Обычно интервью – это кресла, камеры, вопросы про эмоции. Зачем отдельная комната?»

Дверь открылась.

Это была кухня.

      Квист похлопал глазами.       Он остановился на пороге и просто.. смотрел. Большое светлое помещение. Две стены – в окнах от пола до потолка, с видом на городские огни. Посередине – остров из тёмного дерева, на котором уже лежали разделочные доски, ножи, миски. Справа – профессиональная плита, вытяжка, холодильник. Слева – стеллажи с кастрюлями, сковородками, приправами.       Всё сияло чистотой. Всё было идеально.       Квист перевёл взгляд на девушку. В его зелёных глазах читалось: «Ты серьёзно?» — Что ж, — миссис Смит развела руками, широко улыбаясь, — мотивы этого интервью.. так сказать, готовка в развлекательных целях!       Она показала рукой на плиту и остров. — Сегодня мы отходим от стандартных вопросов о гонках, перегрузках и стратегиях. Сегодня мы проверим вашу командную работу. Вне трассы. В новых условиях.       Аллиазо радостно захлопал в ладоши. Квист медленно выдохнул – непонятно, с облегчением или с новой порцией тревоги. Санчез... Санчез вдруг оживился.       Это было едва заметно. Но Квист, покосившись на него, уловил: уголки губ Санчеза дрогнули вверх. В глазах – не напряжённый блеск соперника, а.. любопытство. Почти удовольствие.       Он сделал шаг вперёд, прошёлся вдоль столешницы, провёл пальцем по лезвию ножа – профессионального, с толстым обухом. Кивнул себе одобрительно. «Он что, готовит?» — мелькнуло в голове у Квиста.       Миссис Смит продолжила, понизив голос до заговорщического шёпота: — Игра называется «Глухой, немой и слепой». Вы должны будете приготовить блюдо. Глухой должен объяснить своим коллегам, что делать, но сам не слышит ни звука. Немой – не может говорить, только жестами. А слепой – не видит ингредиентов.       Она сделала паузу, давая информации осесть. — Надеюсь, всё понятно.       Молодые гонщики переглянулись между собой.       Аллиазо смотрел на Квиста с восторгом ребёнка, которому только что сказали, что завтра Рождество и Новый год одновременно. Квист смотрел на Санчеза с выражением: «Только не это». Санчез смотрел на Квиста.. и едва заметно пожал плечами. Дескать: «Будет весело».

Но все трое кивнули.

      Потому что, чёрт возьми, они были гонщиками. И вызов, даже такой абсурдный – они принимали.       Роли распределила ведущая быстро, без обсуждений. — Так-так-так.. — миссис Смит прошлась пальцами по подбородку, изображая глубокую задумчивость, хотя Санчез был уверен, всё было решено ещё до того, как они вошли. — Квист. Ты сегодня будешь глухим.       Квист приподнял бровь. Не спорил.       Наушники ему выдали огромные – студийные, с толстыми амбушюрами, закрывающими уши целиком. Они были чёрными, массивными, делали его похожим то ли на диджея, то ли на астронавта, потерявшего связь с Землёй. — Плейлист, — пояснила миссис Смит, щёлкая мышкой на ноутбуке, — будет громким. Очень громким. Ты не услышишь ничего, кроме музыки. Ни криков, ни стонов, ни звуков пожарной сигнализации.. ничего.       Квист кивнул. Ему вручили наушники. Он надел их. Техник включил музыку – Квист вздрогнул, поморщился, но потом привык. Глаза стали чуть шире – он потерял связь с внешним миром.       С этого момента он мог только смотреть. И говорить. Но не слышать. — Аллиазо, — ведущая повернулась к итальянцу, — ты у нас слепой. — Oh! Mamma mia! — воскликнул Аллиазо, прижимая руки к груди. — Я не увижу, что готовлю? А если я порежу палец? А если подожгу кухню? — Если подожжёшь – потушим, — улыбнулась миссис Смит. — А палец заживёт.              Аллиазо вздохнул с преувеличенной трагичностью, но позволил завязать себе глаза плотной чёрной повязкой. Шёлковой. Дорогой. «Телевидение не экономит», — подумал Санчез.       Итальянец мгновенно стал беспомощным. Его руки шарили по воздуху, и он на ощупь нашёл столешницу острова, чтобы за неё держаться. — Кто-нибудь, скажите мне, что я не один здесь, — пискнул он.       Квист не ответил – он не слышал. Санчез молчал – потому что... — А ты, Санчез, — голос ведущей стал почти мурлыкающим, — ты будешь немым.       Санчез медленно опустил руки, которые до этого держал скрещёнными на груди. — Ты не имеешь права произнести ни слова, — продолжила миссис Смит. — Только жесты. Только мимика. Только язык тела. — Но.. — начал Санчез. — Ни звука, — перебила ведущая, поднося палец к его губам. — Уже нарушил. За ещё одно нарушение, я буду вынуждена заклеить тебе рот       Санчез закрыл рот. Челюсти сжались.       «Вот это комбо», — пронеслось у него в голове.       Глухой – Квист, который не слышит инструкций. Немой – он сам, который не может их произнести. И слепой – Аллиазо, который не видит, что происходит.       Идеальная команда. Для катастрофы.       Но в глубине души Санчез почувствовал что-то странное. Азарт. Он умел готовить. Не просто умел – он любил это. Кухня была его тайным убежищем, единственным местом, где он не думал о гонках, о секундах, о соперниках. Он мог нарезать лук с закрытыми глазами. Мог определить специи по запаху. Знал, когда масло достаточно прогрелось, по крошечным пузырькам.       Сейчас он не мог говорить. Но он знал, что делать. И, чёрт возьми, он собирался это сделать. — Блюдо, которое вам предстоит приготовить, — миссис Смит сняла крышку с большого блюда в центре острова, — ризотто с белыми грибами. Рецепт не сложный, но требующий внимания и синхронности.       Под крышкой лежали продукты: рис арборио, белые грибы, настоящие, крупные, ещё влажные после мытья, лук, чеснок, белое вино, пармезан, сливочное масло, петрушка. Рядом стоял бульон – в большой кастрюле, ещё тёплый.       Санчез быстро оглядел набор. В голове уже выстроилась последовательность. Сначала грибы – отдельно, на сильном огне, чтобы выпарить влагу. Потом база – лук, чеснок, рис. Вино – выпарить до полного впитывания. Бульон – добавлять поварёшкой, постепенно, как учила.. как учила его мать, много лет назад, на маленькой кухне в их доме, где никто не знал, что он станет гонщиком. — У вас ровно сорок пять минут, — объявила ведущая. — Время пошло.       Она нажала на таймер. Телефон издал короткий сигнал.       Трое мужчин стояли вокруг острова, глядя друг на друга. Квист – в наушниках, отрезанный от мира. Аллиазо – с завязанными глазами, беспомощный. Санчез – немой, злой и напряжённый.       Квист первым вышел из ступора. Он обвёл взглядом стол, увидел продукты, и его брови поползли вверх. — Рис, — сказал он громко, потому что не слышал себя. — Грибы. Лук. Пармезан.

Аллиазо дёрнул головой на голос:

— Кто сказал? Квист? Квист, где ты? Я тебя не вижу! — Он тебя не слышит, — прошептал Санчез и тут же получил взгляд от ведущей. Виновато зажал рот рукой.       «Чёрт. Я же немой. Снова нарушил».       Он раздражённо провёл ладонью по лицу, собрал волю в кулак и.. замер. Нужно не паниковать, а действовать.       Санчез глубоко вздохнул. Закрыл глаза на секунду – представил рецепт. Потом открыл, подошёл к Аллиазо и мягко, но уверенно взял его за запястье. Повёл руку итальянца к луковице –дал понюхать. Потом к ножу – вложил в пальцы. — О! — Аллиазо расплылся в улыбке. — Лук! Я режу лук?       Санчез сжал его пальцы – один раз, «да». Потом потянул Квиста за рукав.       Квист вздрогнул от прикосновения – и повернулся. В его глазах был вопрос: «Что?» Сейчас, без защиты шлема и наушников, хотя наушники-то были,, он выглядел растерянным. И это тронуло Санчеза больше, чем он хотел признать.       Санчез начал жестикулировать. Показал на Аллиазо, на нож, сделал режущее движение. Потом на плиту, на кастрюлю, изобразил помешивание. Потом на грибы – и поднял вверх большой палец.       Квист смотрел. В его глазах был вопрос – и в какой-то момент зажглось понимание. Он кивнул.

И сделал то, чего Санчез не ожидал.

— Ты.. ты хочешь, чтобы я резал грибы? — спросил Квист громко. — А Аллиазо лук? А ты будешь..       Он замолчал, пытаясь прочитать жесты Санчеза. Те были отрывистыми, быстрыми – настоящий язык гонщика, только без звука.       Санчез кивнул. Потом ткнул пальцем в свою грудь, потом в кастрюлю с бульоном, потом изобразил, как льёт что-то в кастрюлю. — Ты будешь.. главным? — спросил Квист.       Санчез замер. Потом медленно кивнул. И добавил жест, который не был в их уговоре: он прижал ладонь к сердцу – «честно».       Квист посмотрел на него. Долго. В его зелёных глазах мелькнуло что-то – недоверие, сомнение.. и что-то ещё. Может быть, надежда. — Ладно, — сказал он громко. — Веди.       Санчез двигался по кухне с грацией, которой от него не ждали. Он будто знал, где что лежит – открыл ящик, не глядя достал деревянную лопатку для риса. Нашёл сотейник с толстым дном – идеальный для ризотто. Поставил его на плиту, включил огонь – средний, не максимальный, только недавно Квист видел, как Санчез в гонке жёг резину на старте, а здесь он был.. терпеливым.       Санчез повернулся к Квисту и начал показывать жесты. Быстрые, чёткие. Показал на грибы, потом на нож, потом на разделочную доску – «нарежь, но не мелко, полосками». Потом показал на чеснок – два пальца – «два зубчика, мелко».       Квист смотрел, хмурясь, но потом кивнул. Достал грибы. Они пахли землёй и лесом – настоящие, не магазинные. Квист вдохнул этот запах и почему-то улыбнулся. Просто так. Без причины. — Хорошо пахнут, — сказал он громко, обращаясь к Санчезу.       Санчез не услышал – но увидел его улыбку. И невольно улыбнулся в ответ. Коротко, уголками губ. Так, как не улыбался на пьедестале.       Аллиазо тем временем старательно нарезал лук. С закрытыми глазами. Неровными кусками. Он то и дело подносил ладонь к лицу, проверяя, не порезался ли. — Санчез, я всё? — спросил он в пустоту.       Санчез подошёл, посмотрел на лук – и чуть не застонал. Ломтики были разного размера, некоторые, слишком толстые. В ризотто лук должен быть мелким, почти невидимым.       Он вздохнул. Взял руку Аллиазо, положил на лук, потом провёл его пальцем по лезвию ножа – показал, что нужно тоньше. — Ah, piu piccolo? — догадался итальянец. — Мельче?       Санчез сжал его пальцы – «да». И добавил поглаживание по плечу – «молодец». Аллиазо расплылся в улыбке. — Ты хороший учитель, — сказал он. — Даже немой.       Санчез чувствовал ритм. Как в гонке, только вместо кругов – стадии приготовления. Грибы уже жарились на отдельной сковороде – золотистые, ароматные. Лук пассеровался в сотейнике, прозрачный, сладкий. Квист, следуя жестам, добавил рис и Санчез начал помешивать.       Лопатка скользила по дну круговыми движениями, рисовые зёрна трещали, впитывая масло.       Санчез закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Запах лука, чеснока, прогретого риса. Это была его стихия. Здесь он не проигрывал. Никогда.       Квист стоял рядом, наблюдая. Он не мог слышать – в ушах грохотала музыка, – но он видел. Как уверенно двигались руки Санчеза. Как он пробовал бульон на вкус – макнув палец и быстро облизав, не стесняясь камер. Как регулировал огонь, поворачивая ручку конфорки на миллиметр. «Он знает, что делает», — подумал Квист. — «Он правда знает».       Квист подошёл ближе, тронул Санчеза за плечо. Тот обернулся. Квист показал на себя, потом на кастрюлю с бульоном, потом изобразил, как наливает.

«Я помогу?»

      Санчез секунду смотрел на него. Потом кивнул. И показал жестом: «Медленно. По одной поварёшке».       Квист взял половник. Зачерпнул бульон. Аккуратно, стараясь не расплескать, вылил в рис. Жидкость зашипела, забулькала. Санчез ускорил помешивание.       Они работали молча – Квист не слышал, Санчез не говорил. Но между ними возникло странное, неправильное понимание. Без слов. Без жестов даже. Просто – он знал, что нужно подать поварёшку, а Санчез знал, когда её взять.       В какой-то момент их руки встретились над сотейником. Санчез накрыл ладонь Квиста поверх черпака. На секунду замер. Посмотрел на него.

Квист смотрел в ответ.

      В глазах Санчеза не было насмешки. Не было превосходства. Была... благодарность? Усталость? Или то, что бывает, когда два человека, которые должны ненавидеть друг друга, вдруг перестают это делать.       Санчез убрал руку. Отвернулся к плите. Но уголок его губ снова дрогнул в полуулыбке.       Квист, глядя на него, не сдержал улыбки. Широкой, настоящей – не той, что на пьедестале. А простой, человеческой.       Аллиазо, нарезав лук, всё ещё неровно, но уже терпимо, потерял терпение и начал напевать что-то итальянское, пританцовывая у острова. Он был слеп, но это не мешало ему чувствовать музыку, которую Квист не слышал, а Санчез игнорировал.       Санчез добавил белое вино – резкий, кислый запах заполнил кухню. Рис впитывал его, становясь кремовым. Потом – бульон, поварёшка за поварёшкой. Каждый раз, когда Квист подавал новую порцию, Санчез кивал – коротко, по-военному.       Пармезан они тёрли втроём – Аллиазо вслепую, Квист и Санчез руками. Крошка сыра падала в рис, плавилась, тянулась нитями. Сливочное масло – кубиками, на самом конце.       Санчез выключил огонь. Накрыл сотейник крышкой. Две минуты – чтобы ризотто «отдохнуло».       Он повернулся к Квисту и показал большой палец.       Квист прочитал это без перевода. Улыбнулся. И показал большой палец в ответ.       Аллиазо, почувствовав, что движение прекратилось, поинтересовался: — Мы закончили? Готово?       Санчез подошёл к нему, взял его руку, положил на крышку – горячую, парящую. Аллиазо охнул: — О! Горячо! Значит, готово!       Он рассмеялся. Санчез рассмеялся – беззвучно, качая головой. Квист, глядя на них, тоже засмеялся – и его смех, громкий, непривычный для него самого, разнёсся по кухне.       Миссис Смит, наблюдавшая из угла, выключила таймер. — Сорок пять минут. Время вышло.       Она подошла к сотейнику, сняла крышку. Аромат ударил в нос – грибной, сливочный, с нотками белого вина и пармезана. — Выглядит.. — она заглянула внутрь, — очень даже аппетитно.       Она взяла ложку. Попробовала.

Её глаза расширились.

— Это.. это потрясающе! — выдохнула она. — Кто из вас умеет готовить?       Все трое посмотрели на Санчеза.       Тот стоял, скрестив руки на груди, с видом человека, который только что выиграл гонку. Но его глаза смеялись. И, встретившись взглядом с Квистом, он на секунду потерял эту маску превосходства – и просто улыбнулся.

Тепло. Искренне. Без игры.

      Квист, всё ещё в наушниках, не слышал, что сказала ведущая. Но он увидел улыбку Санчеза. И понял: что-то изменилось.       Между ними – поверх ризотто, поверх гонки, поверх той ночи и утра с закрытой дверью – протянулась тонкая, хрупкая нить.       Не любовь. Не дружба. Пока нет.

Но перемирие.

      И Квист подумал: «Может, он не такой плохой». Одновременно с этим Санчез подумал: «Может, я ошибался».       Аллиазо, снимая повязку, проорал на всю кухню: — А теперь я хочу есть! Вы накормите меня или нет? Я три часа резал этот лук с закрытыми глазами!       Квист стащил наушники. В ушах звенело от тишины. — Что? — спросил он хрипло. — Я ничего не слышал последние сорок пять минут. — Ты пропустил много всего, — сказал Санчез. И его голос первый раз за весь вечер звучал мягко. — Но главное... мы не сожгли кухню. К счастью или сожелению.       Квист посмотрел на него. Усталый, взъерошенный, без маски. — Ты хорошо готовишь, — сказал Квист тихо. — Знаю, — ответил Санчез.

И они оба рассмеялись.

      Не над шуткой. Над тем, как абсурдно всё это они, здесь, на кухне, после всего, что было. Над тем, что враги могут смеяться вместе. Над тем, что рис не подгорел.       Миссис Смит разложила ризотто по трём тарелкам. Аллиазо вгрызся в свою порцию, не дожидаясь остальных. — Mamma mia, — проговорил он с набитым ртом. — Санчез, ты женишься на мне? Только ради этого ризотто.       Санчез усмехнулся. Квист, пробуя свою порцию, закрыл глаза от удовольствия. — Я проиграл тебе в гонке, — сказал он тихо, чтобы слышал только Санчез. — Но на кухне.. ты, наверное, всегда первый.       Санчез повернулся к нему. Посмотрел в зелёные глаза – без тени прежней злости. — Не всегда, — сказал он. — Но сегодня – да.       Они ели молча, стоя у острова. Камеры всё ещё работали, но они забыли о них.       Аллиазо что-то рассказывал о своей бабушке, которая готовила точно такое же ризотто. Миссис Смит утирала слезу умиления или от лука.       А Санчез и Квист просто стояли рядом. И между ними уже не было стены.       Только тарелки с рисом. И чувство, что сегодня они оба выиграли что-то более важное, чем гонка.

Шоу было отснято.

      Последняя камера погасла, красный глазок на объективе моргнул и погас, и студия мгновенно потеряла ту магическую, напряжённую атмосферу, которая держалась здесь последние полтора часа что они пробыли здесь. Операторы защелкали крышками объективов, осветители принялись сворачивать тяжёлые металлические стойки, кто-то громко позвал техника из соседней комнаты.       На кухне ещё пахло ризотто, белым вином и растопленным пармезаном. Кто-то из ассистентов уже собирал тарелки, складывал их в пластиковый контейнер – остатки того, что три гонщика с трудом, но всё же приготовили.

Аллиазо светился как никогда.

      Казалось, от его лица исходил физический свет – до того яркая, искренняя, детская радость распирала его изнутри. Он выпорхнул из студии, не идя, а почти летя по коридору. На ходу расстёгивал пуговицы пиджака – жарко ему стало, что ли, или просто хотелось свободы. — Grazie, grazie, grazie! — обернулся он к ведущей, которая провожала их до выхода. — Это было лучшее интервью в моей жизни! Я буду рассказывать внукам, как готовил ризотто с закрытыми глазами, пока король гонок ничего не слышал, а серебряный призёр молчал как рыба!       Миссис Смит улыбнулась, махнула рукой на прощание.       Аллиазо выскочил на улицу. Вечерний воздух пах бензином и свежестью – только что прошёл дождь, асфальт блестел, отражая огни города. У тротуара стояла чёрная машина с затемнёнными стёклами, двигатель работал на холостых.

Из неё, увидев итальянца, вышел он.

      Не слишком высокий, с коротко стриженными тёмными волосами и спокойным, почти равнодушным лицом, которое оживало только тогда, когда он смотрел на Аллиазо. Механик его кажись звали Монффи. Тот самый, что часто мелькал в экранах телевизоров рядом с итальянцем – то подавал ему шлем, то поправлял ремни перед стартом, то просто стоял за его спиной во время интервью, скрестив руки на груди.       Не все знали имя, да и зачем? Но все видели, как он смотрит на своего гонщика. С такой тихой, устойчивой нежностью, которая не нуждается в словах.       Аллиазо подбежал к нему – подбежал, несмотря на то что они виделись всего несколько часов назад. Монффи сделал шаг навстречу, но итальянец сам налетел на него, обхватил за шею, прижался всем телом. — У нас получилось, — прошептал Аллиазо ему в плечо. — Мы не подожгли студию. И я не порезал пальцы. Ты гордишься мной?       Механик ничего не сказал. Просто поднял руку, погладил Аллиазо по затылку – там, где кудри спутались после того, как итальянец снял повязку. Его лицо оставалось спокойным, но глаза потеплели.       Аллиазо отстранился, заглянул ему в лицо. А потом – наклонился и поцеловал в нос. Коротко, звонко, с намёком на щелчок губами. Как дети целуют родителей. Как любовники, которым не нужны поцелуи в губы, чтобы всё было ясно. — Поехали, — сказал Монффи. — Поехали, — повторил Аллиазо. И скользнул на заднее сиденье.       Дверь захлопнулась. Машина плавно отъехала от тротуара, красные габаритные огни растворились в вечернем потоке.       А Квист и Санчез остались стоять.       Они вышли из здания последними. Аллиазо умчался со своим механиком, ведущая осталась в студии, операторы и техники уже разошлись по своим машинам. Парковка перед зданием опустела, только несколько автомобилей темнели в полумраке.       Квист остановился у края тротуара, засунул руки в карманы джинсов. Смотрел куда-то вдаль, на огни города, которые отражались в мокром асфальте. Волосы вились на затылке. На шее всё ещё были видны следы – бледные, желтоватые, почти зажившие, но не до конца.       Санчез стоял в трёх шагах позади. Тоже не двигался. Тоже молчал.

Тишина была.. приятной.

      Странное, непривычное чувство. Когда молчать не больно. Когда не нужно подбирать слова, защищаться, атаковать. Просто стоять и дышать одним воздухом.

Но эта же тишина была и тревожной.

      Потому что оба знали: сейчас они разойдутся. Квист сядет в свою машину и уедет в свою квартиру. Санчез – в свою. И неизвестно, когда они увидятся снова. И увидятся ли вообще без камер, без интервью, без гоночных шлемов.

Квист уже хотел уйти.

      Сделал полшага в сторону своей машины – чёрный спорткар, припаркованный у фонаря. Потянулся к карману за ключами. — Эй, Квист.       Голос Санчеза прозвучал тихо. Не как на трассе – победно. Не как в баре – провокационно. А как-то... неуверенно. Почти робко.

Квист замер.

      Не обернулся. Спина напряглась. Пальцы в кармане сжались на ключах, но он не достал их. Сердце пропустило удар – первый за этот вечер. И забилось быстрее. — Чего? — спросил он. Хрипло. Не оборачиваясь.       Санчез сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в шаге за спиной Квиста – достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы не нарушить хрупкую границу.       Он провёл ногтями по запястью.       Это был нервный жест – тот самый, который Квист видел на церемонии награждения, когда Санчез сдирал кожу с предплечья, сходя с ума от поражения. Сейчас он делал то же самое – механически, неосознанно, проводя ногтями по тонкой коже внутренней стороны запястья. — Не хочешь... — Санчез замолчал. Кашлянул — впервые в жизни он не мог подобрать слова. — ...как-то встретиться?

Пауза.

— Лишь вдвоём, — добавил он тихо.

Лишь вдвоём.

      Без камер. Без студии. Без Аллиазо, который заполняет собой всё пространство. Без гоночных комбинезонов, разделяющих их на «своего» и «чужого».

Просто. Они. Двое.

      Квист медленно обернулся.       Теперь они стояли лицом к лицу. Фонарь над ними горел ровным белым светом, выхватывая черты: усталые глаза Санчеза, тени под ними, белые волосы, выбившиеся из хвоста. И свои – зелёные, в которых сейчас не было ни гнева, ни победы, только удивление.       Квист смотрел на Санчеза. На его запястье, которое тот продолжал тереть, оставляя красные полосы. На его губы – чуть приоткрытые, будто он хотел добавить что-то ещё, но передумал.       Сердце снова пропустило удар. — Хорошо, — сказал Квист.       Одно слово. Тихое. Почему-то охрипшее.       Санчез выдохнул – так, будто не дышал последние десять секунд. Кивнул. Быстро, отрывисто, как на брифинге, когда соглашался с решением команды. — Я напишу, — сказал он. — Ну напиши, — ответил Квист.       Развернулся. Достал ключи. Открыл дверь машины.       Сел за руль. Двигатель завёлся с пол-оборота – спасибо механикам, которые всегда держали машину в идеале. Квист бросил последний взгляд в боковое зеркало: Санчез всё ещё стоял на тротуаре. Смотрел вслед.

Квист нажал на газ.

      Машина рванула с места, и он скрылся в потоке машин, унося с собой это короткое «хорошо» и чужой нервный жест на запястье.

Санчез остался стоять один.

      Фонарь над ним мигнул – на секунду, будто тоже засомневался, – и снова загорелся ровным светом. Вечерний ветер трепал белые волосы, выбившиеся из хвоста, забирался под воротник рубашки.

Санчез не двигался.

      Он смотрел на то место, где только что стояла чёрная машина. Там теперь была пустота. Только мокрый асфальт и свет фонаря.       В голове крутилось: «Я даже не спросил, в какой день. Я даже не спросил, где. Я просто сказал "напишу" – как идиот».       Он провёл ладонями по лицу. Кожа была горячей. Пальцы дрожали – мелкими, противными толчками, которые он не мог контролировать.       Он ждал этого момента? Боялся его? Не знал. Знал только, что сейчас, когда Квист уехал, пустота внутри стала больше.       Санчез развернулся и пошёл к своей белой машине припаркованной чуть дальше. Сел. Закрыл дверь. Некоторое время просто сидел, сжимая руками руль, глядя на тёмное стекло.       «Напишу. Обязательно. Завтра. Или сегодня ночью. Или...»

Он завёл мотор и уехал.

      Уже дома Санчез сидел на диване, сжимая в пальцах телефон.       В комнате горел только торшер – мягкий, тёплый свет падал на журнальный столик, на пустую чашку из-под кофе, которую он выпил четыре часа назад и не убрал. Шторы были задёрнуты. Где-то за окном гудела жизнь – редкие машины, шаги прохожих, отдалённый смех.

Санчез ничего не слышал.

Он смотрел в пустой чат.

      Teлеграмм. Контакт: «Квист К.» – аватарка, где был красный гоночный шлем, даже здесь он оставался гонщиком. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Чистая история диалога, как белый лист.

Санчез открыл клавиатуру.

      Пальцы зависли над буквами.

«Привет» — слишком просто.

«Когда сможем встретиться?» — слишком деловито. Будто они коллеги, договаривающиеся о спонсорском мероприятии.

«Я не знаю, зачем я это предложил» — слишком честно.

«Мне приснилось, как ты обгоняешь меня в шикане, и я проснулся в холодном поту» — слишком личное. Нельзя.

      Санчез стёр сообщение. Написал заново. Снова стёр.       Телефон нагрелся в руках. Большой палец гулял по экрану, оставляя мокрые следы – ладони вспотели. Он чувствовал себя подростком, который впервые признаётся в любви и боится получить отказ.       «Чего я боюсь?» — спросил он себя.       Ответ пришёл мгновенно: «Что он не ответит. Что передумает. Что то "хорошо" было просто вежливостью, а на самом деле он ушёл и забыл».       Санчез отбросил телефон на диван. Встал. Прошёлся по комнате. Подошёл к окну, отдёрнул штору – город горел огнями, тысячи окон, в каждом из которых кто-то жил своей жизнью, не подозревая, что здесь, в этой комнате, человек, который обгоняет всех на трассе, боится набрать одно сообщение.       Он вернулся к дивану. Взял телефон.       Написал:

«Слушай, Квист..»

      Стёр «Слушай».       Написал:

«Квист, давай в пятницу?»

      Посмотрел на это. Пятница – через три дня. Слишком скоро? Слишком поздно? Слишком официально?       Стёр.       Написал:

«Я не умею писать такие сообщения. Давай просто встретимся, когда ты захочешь».

      Пальцы зависли над кнопкой отправки.       Сердце колотилось где-то в горле. Тот же пульс, что на последнем круге гонки, когда решается всё.

Он нажал.

      Сообщение улетело. Серые галочки – одна, вторая.. прочитано.

Санчез замер.

      В комнате стало тихо – абсолютно, пугающе тихо. Он перестал дышать.

Три точки. Квист печатает ответ.

Три секунды. Пять. Десять.

Ответ пришёл.

«В пятницу хорошо. В 7. Пришли адрес».

      Санчез выдохнул – так, будто не дышал всё это время. Горло саднило. Он улыбнулся – глупой, облегчённой улыбкой, которую никто не видел. Потёр запястье – но на этот раз не ногтями, а подушечками пальцев, успокаивая.       Написал адрес. Отправил.       Квист ответил одним словом: «Ок».       Санчез смотрел на это «Ок» и не мог поверить. Это случилось. Они встретятся. Без камер. Без ризотто. Без ведущей с румянцем на щеках.       Он отложил телефон. Лёг на диван, уставился в потолок.

Было страшно.

      Страшно, как перед первым стартом в карьере. Страшно, как перед тем поворотом, где можно разбить машину. Страшно – потому что он не знал, что будет после этой встречи. Снова станут врагами? Друзьями? Или чем-то третьим, для чего даже нет названия?       Санчез закрыл глаза. Перед внутренним взором – кухня, ризотто, зелёные глаза Квиста, их общая улыбка над тарелками.

Страшно.

      Но почему-то хорошо.       А в другой части города, в тёмной квартире на девятом этаже, Квист сидел на подоконнике с телефоном в руках и перечитывал их переписку.

Всего четыре сообщения.

      Два сообщение от Санчеза. Два его.

«Ок».

      Он мог написать больше. Мог спросить: «Зачем тебе это?», «Что ты хочешь?», «Ты помнишь ту ночь?».

Но не написал.

      Потому что сам не знал ответов.       Он смотрел в окно, на огни города, и думал о пятнице. О том, во что они ввязываются. О том, что после всего – поражений, побед, этой чёртовой ночи и утра с закрытой дверью – они снова тянутся друг к другу.       Как два магнита, у которых перепутаны полюса. Отталкивают – но притягиваются снова.       Квист вздохнул, положил телефон на подоконник и закрыл глаза.

В пятницу. В семь.

Он будет.

      Три дня пролетели незаметно.       Санчез даже не понял, как. Они слились в одну сплошную полосу тренировок, коротких встреч с инженерами, бессмысленного листания ленты новостей и бесконечного перечитывания одних и тех же четырёх сообщений.       Он просыпался – и первым делом тянулся к телефону.

Открывал чат.

«Я не умею писать такие сообщения. Давай просто встретимся, когда ты захочешь»

«В пятницу хорошо. В 7. Пришли адрес»

«Набережная 17.»

«Ок»

      Четыре сообщения. Два от него, два от Квиста. Санчез знал их наизусть. Знал, в какой последовательности идут серые галочки, знал, что Квист прочитал его последнее сообщение через минуту после отправки, знал, что тот написал «Ок» спустя тридцать секунд.       Тридцать секунд. Квист думал тридцать секунд, прежде чем согласиться.       Санчез прокручивал в голове, что Квист делал в эти тридцать секунд. Смотрел в потолок? Сжимал телефон? Колебался?       Кошмары перестали быть такими страшными, как он думал раньше.       Они всё ещё приходили – красная машина, шикана, зелёные глаза за лобовым стеклом, они не были спрятаны за шлемом. Но теперь, когда Санчез просыпался в холодном поту, он тянулся не к ночнику, а к телефону. Открывал чат. Перечитывал «Ок».       И горький осадок проигрыша – тот, что две недели сидел где-то в солнечном сплетении и не проходил даже после холодного душа, – уходил на второй план.       Не исчезал. Нет. Просто становился тише. Как фоновая музыка, которую перекрыл более важный звук.       Санчез выбрал кафе в конце города.       Не случайно. Он недолго сидел над ярким экраном телефона, раздумывая куда бы назначить встречу и вспомнил. Далеко от центра. Без вывесок. С отдельным входом и высокими столиками у окна, где можно сесть спиной к залу и никого не видеть.       Он хотел, чтобы их никто не заметил. Ни папарацци, ни фанаты, ни случайные знакомые. Чтобы этот вечер принадлежал только им двоим.       Квисту до туда было недалеко. Санчез проверил маршрут трижды. Чуть больше получаса без пробок. С пробками – час. Он сам решил ехать издалека – из своей квартиры на другом конце города, чтобы иметь время подумать. Или, наоборот, не думать.       Почти два часа в машине, чтобы собраться с мыслями.       Или чтобы понять, что мыслей нет.       Три дня пролетели быстро, да.       Но вот чёртовы часы до семи вечера в сам день встречи – они были пыткой.       Санчез проснулся в шесть утра. Не от кошмара – просто организм решил, что спать сегодня непозволительная роскошь. Он пролежал до восьми, глядя в потолок и слушая, как за окном просыпается город.       В десять он уже был в душе. Простоял под водой сорок минут, пока пальцы не сморщились, а кожа не покраснела. Мысленно прокручивал сценарии: как зайдёт, что скажет, куда сядет. Сначала решил, что будет ждать Квиста у входа. Потом – что лучше занять столик заранее, чтобы не топтаться на виду. Потом снова передумал.       В час дня он переоделся в первый раз. Снял. Во второй. Снял. В третий – надел то, в чём и остался в итоге. Свободная белая рубашка с длинным рукавом – не слишком официальная, не слишком небрежная. Тёмно-синие брюки, Санчез всё время так одевался. На конференции, на шоу, даже на обычный поход лишь для себя куда-то. Часы на запястье – дорогие, но не кричащие.       Волосы распустил. Обычно он собирал их в хвост – на трассе, на интервью, везде. Сегодня они лежали свободно на плечах – белые, мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он долго смотрел на себя в зеркало, поправляя пряди. Не узнавал. Без хвоста он выглядел... мягче. Моложе. Уязвимее.       Синяки под глазами начали уходить. Тренировки, нормальный сон, насколько это было возможно и отсутствие постоянного стресса сделали своё дело. Лицо уже не было похоже на маску усталого призрака.       Перед выходом он вновь взглянул на себя в зеркало. Повернулся боком. Провёл рукой по волосам. Вздохнул.       Напоследок взял флакон парфюма – тот, который был всегда на нём, где не пройди оставит от себя шлейф. Вишнёвый, с терпким чуть кислым и сладким ароматом. Брызнул на запястья, на шею. Запах окутал его тёплым, сладковатым облаком.       Он ещё раз посмотрел на себя. Кивнул.

И вышел из своей обители.

      Ехал он долго.       Пятница, семь часов вечера – город замер в пробках. Красные огни хвостов растянулись на километры, словно бесконечная змея. Санчез сжимал руль, поглядывая на часы на приборной панели.

18:32. 18:41. 18:53.

      Каждая минута вгрызалась в его нервы. Он представил, как опаздывает. Как Квист сидит один в кафе, ждёт, смотрит на дверь, потом на часы, потом снова на дверь – и уходит. Не дождавшись.

Мысль обожгла.

      Он нажал на газ сильнее, перестроился через сплошную – плевать на штрафы, плевать на камеры. Квист не должен уйти. Не снова.       Пробки постепенно рассасывались по мере удаления от центра. Улицы становились тише, фонарей меньше, воздух чище. Санчез выдохнул, когда навигатор показал: «До пункта назначения – 5 минут».       Сердце забилось так, что застучало в висках.       Подъезжая к месту, он уже издалека заметил чёрную машину.       Она стояла у обочины, за кафе, в тени старого клёна. Спорткар, низкий, хищный, даже в полумраке узнаваемый. Машины Квиста было две: одна гоночная, ярко-красная, в боксах, и эта – повседневная, но всё равно быстрая, злая, чёрная как смоль.       В сердце Санчеза на мгновение выросла тревога.       Острая, колючая. Желудок сжался, ладони вспотели. Он почувствовал, как возвращается тот самый страх – с пьедестала, из снов, из шиканы. Страх проиграть. Страх быть отвергнутым. Страх, что Квист передумал и сейчас, увидев его, просто развернётся и уйдёт.

Но тревога тут же ушла.

      Потому что из чёрной машины вышел Квист.       Он ждал. Не в кафе – на улице. Прислонившись к капоту, скрестив руки на груди. Увидел белую машину Санчеза, и его лицо – сначала напряжённое, с тенью сомнения – разгладилось.

Он улыбнулся.

      Не так, как на пьедестале – торжествующе. Не так, как на кухне – радостно. А как-то.. тихо. Спокойно.       Санчез заглушил двигатель. Вышел из машины, закрыл дверь. Запах вишнёвого парфюма ударил в нос – он нанёс его ещё дома, но сейчас, в вечернем воздухе, он звучал особенно отчётливо.

Квист сделал шаг навстречу.

      На нём была уже другая рубашка. Не та, что на шоу. Чуть темнее, насыщенного зелёного оттенка – такого глубокого, что казалось почти чёрным в сумерках. Идеально подходила под его глаза.       Глаза, которые смотрели сейчас на Санчеза без вызова. Без злости. С открытым, пусть и осторожным, любопытством.       Рукава рубашки были закатаны до локтя – Санчез заметил вены на предплечьях, тонкие запястья, пальцы, которые когда-то сжимали руль в смертельной хватке. Сейчас они просто висели вдоль тела – расслабленные, живые.       Кудри спадали на лицо. Волнистые, непослушные, они лезли в глаза, и Квист то и дело откидывал их движением головы – привычный жест, который Санчез видел на трассе сотни раз, но сейчас он выглядел совершенно иначе. Не агрессивно. Почти нежно.

Он был восхитителен.

      Слово пришло в голову само, без спроса. Санчез не сопротивлялся. Потому что это было правдой. Квист без шлема, без комбинезона, без камер – был самым прекрасным, что Санчез видел за последние годы.       И это осознание ударило под дых.       Они стояли друг напротив друга. Между ними три шага. Вечерний воздух пах бензином, клёнами и вишнёвым парфюмом. — Привет, — сказал Квист первым.       Голос низкий, чуть охрипший, то ли от волнения, то ли от того, что он давно не разговаривал. Санчез заметил, что Квист тоже волнуется, он покусывал нижнюю губу, и это было таким знакомым, человеческим, что у Санчеза отлегло от сердца. — Привет, — ответил Санчез.       Слова застряли в горле. Он хотел сказать что-то ещё – «ты хорошо выглядишь», или «извини, что опоздал», или «я боялся, что ты не придёшь» – но вместо этого просто стоял и смотрел.             Квист шагнул вперёд. Теперь между ними остался только один шаг. — Я уже думал, ты не приедешь, — сказал он тихо. — Пробки, — выдохнул Санчез. — Пятница.       Квист кивнул. Улыбнулся чуть шире. В его зелёных глазах заплясали огоньки – уличные фонари отражались в них, как звёзды в озере. — Забей. Главное, что ты здесь.       Санчез почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Тот лёд, который сковал его грудь в шикане, – медленно, по миллиметру, начинал таять. — Пойдём? — спросил Санчез, кивая в сторону кафе. Там горел тёплый жёлтый свет, за стеклом виднелись высокие столики и ни одного посетителя. — Пойдём, — ответил Квист.       Он пропустил Санчеза вперёд – не специально, просто отступил на шаг и повернулся. И Санчез, проходя мимо, уловил запах. Не парфюм – что-то другое. Свежесть, и чуть-чуть бензин, въевшийся в кожу. Запах человека, который живёт скоростью.       Санчез открыл дверь кафе. Колокольчик звякнул, старомодно, почти по-домашнему. Внутри пахло кофе и корицей.

Они вошли вдвоём.

      И дверь за ними закрылась, отрезая внешний мир.       Восемь вечера. Пятница. Кафе в конце города.       Начало того, чего ни один из них не мог предсказать.

Они разговаривали обо всём.

      Сначала Квист спросил про еду – почему Санчез так хорошо готовит. Санчез пожал плечами, отпил остывший чай. — Мать научила. Отец ушёл, когда мне было десять. Пришлось помогать. Сначала просто картошку чистил, потом супы, потом уже сам мог ужин на всю семью сделать. А потом.. привык. Это успокаивает. Когда всё под контролем, когда знаешь, что получится именно так, как надо.       Квист слушал, не перебивая. — На трассе у тебя тоже всё под контролем, — заметил он. — На трассе – другое. Там есть соперники. Они могут сделать что-то неожиданное. А еда.. еда не сопротивляется.

Квист усмехнулся.

— Лук сопротивляется. Он плакать заставляет. — Лук не в счёт, — улыбнулся Санчез.       Потом Квист рассказывал про свои первые гонки. Как в восемнадцать лет разбил машину на тестах. Как сидел в кокпите, смотрел на дым из-под капота и думал: «Всё, это конец. Сейчас меня выгонят». Но не выгнали. Дали второй шанс. — И ты решил, что больше никогда не проиграешь? — спросил Санчез. — Нет. Я решил, что никогда не сдамся. Проигрывать можно, но не желательно. А сдаваться – нет.       Санчез прокрутил эти слова в голове. Они зацепились где-то внутри, застряли. — Я всегда думал, что проигрыш – это слабость, — сказал он медленно. — Что если ты проиграл, значит, ты недостаточно хорош. — А теперь? — А теперь.. — Санчез посмотрел в свою пустую чашку. — Не знаю. Может, ты просто делаешь всё, что мог, а кто-то в этот день сделал чуть больше.

Квист молчал. Потом кивнул.

— Тяжело это признавать. — Очень тяжело.       Они помолчали. В кафе играла тихая музыка – что-то джазовое, с медленным саксофоном. Квист постукивал пальцами по столу в такт. — А ты почему не собрал волосы сегодня? — спросил он вдруг.       Санчез коснулся пряди, упавшей на лицо. — Не знаю. Захотелось иначе. — Тебе идёт, — сказал Квист просто. Без намёка, без флирта. Как факт.       Санчез почувствовал, как к лицу приливает тепло. Отвёл взгляд. — Спасибо.       Потом говорили про путешествия. Санчез признался, что ни разу не был в Японии, хотя всегда хотел. Квист сказал, что был, но только на гонках – трасса, отель, аэропорт, ничего не увидел. — Глупо, правда? — спросил он. — Объездил полмира, а ни одного города толком не помню. — Ты помнишь трассы. Каждый поворот. Каждый поребрик. — Это другое. — Это то же самое. Просто ты выбираешь, что запоминать.       Квист задумался. Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. — А ты что запоминаешь? — Места, — сказал Санчез. — В каждом городе свое интересное место.       Квист улыбнулся. Не широко, а так – уголками губ.       Часы перескочили до одиннадцати.       Посетители начали собираться уходить. Кафе опустело. Официантка вежливо покашляла у стойки – мол, ребята, нам скоро закрываться.       Санчез оплатил счёт, не спрашивая Квиста. Тот не спорил.       Они вышли на улицу. Ночь была прохладной, безветренной. Луна висела низко, жёлтая, тяжёлая. — Пройдёмся? — спросил Санчез. — Давай.       Они пошли к набережной. Молчали. Не потому, что нечего было сказать. Просто слова закончились, и это было нормально.       Инженеры уже разошлись. Погасли верхние лампы, остались только дежурные – тусклые, жёлтые, от которых тени на стенах становились длинными и тяжёлыми. Бокс Порше затихал после долгого дня: компьютеры в спящем режиме, инструменты разложены по ящикам, на полу – свежие следы от шин.       Главный механик Монффи стоял возле стола, проверяя статистику. Пальцы бегали по клавиатуре, глаза бегали по строкам на экране. Он был сосредоточен, но усталость уже давила на плечи. Смену он закончил полчаса назад, но всё никак не мог уйти. — За последний месяц ты стал куда ловчее, — проговорил он себе под нос.       Не обернулся. Говорил в монитор, скорее для себя, чем для кого-то ещё. Отмечал прогресс, сравнивал сектора, круги. Данные не врали: Аллиазо прибавил. Серьёзно прибавил. — Это всё потому что ты со мной, — раздалось у самого уха.       Монффи вздрогнул. Не от испуга – от неожиданности. От того, как тихо подошёл Аллиазо. Как бесшумно ступают его кроссовки по бетонному полу, когда он хочет быть незамеченным.       Итальянец стоял почти вплотную. Кончик носа касался шеи Монффи, дыхание щекотало кожу. Тёплое, чуть учащённое – он только что вылез из машины, ещё не остыл. — Ты напугал меня, — сказал Монффи, не отрывая глаз от экрана. Но голос дрогнул. — Неправда. Ты никогда не пугаешься, — прошептал Аллиазо.       Он нежно обхватил Монффи поперёк талии. Ладони легли на живот, пальцы сомкнулись на поясе брюк. Не сильно просто удерживая. Как будто боялся, что механик исчезнет, растворится в воздухе.       Монффи наконец повернулся. Посмотрел на Аллиазо снизу вверх – аллиазо был выше на почти на две головы. В глазах усталость и что-то ещё. То, что он не показывал при команде. То, что принадлежало только им двоим. — Ты должен ехать домой. Завтра ранний выезд. — Я знаю, — Аллиазо не отпустил. — Но сначала хочу побыть здесь. С тобой. — Здесь холодно. — Со мной тепло.       Монффи вздохнул. Не спорил. Опустил руку, накрыл ладонь Аллиазо поверх своей талии. Сжал. — Ты сегодня хорошо прошёл третий сектор. — Я знаю, — повторил Аллиазо, улыбаясь в шею Монффи. — На два десятых быстрее, чем в прошлый раз. — Это ты меня настроил. — Это ты слушал.       Аллиазо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Монффи в лицо. В его тёмных глазах плясали блики от дежурных ламп – жёлтые, мягкие, живые. — Я всегда тебя слушаю, — сказал он серьёзно. — Даже когда не должен.       Монффи провёл большим пальцем по скуле Аллиазо. Коротко, быстро, будто боялся, что кто-то увидит. Но в боксах никого не было.       Дежурные лампы горели тускло, отбрасывая длинные тени на бетонный пол. Запах масла, резины и горячего металла смешивался с чем-то другим – возбуждением, которое трудно спрятать, когда остаёшься вдвоём.       Аллиазо поцеловал его в уголок губ, легко, почти невесомо. Проверил, позволит ли Монффи. Тот не отстранился. Тогда итальянец поцеловал его в подбородок – коротко, быстро. А потом напористее коснулся губ, втягивая в поцелуй. Глубоко, жадно, с языком.       Монффи не сопротивлялся. Наоборот – приподнялся на носочках, чтобы было удобнее. Его пальцы вцепились в плечи Аллиазо, удерживая равновесие. Он был высоким, но сейчас, стоя на цыпочках, даже так не сравнялся с итальянцем. — Любимый, — выдохнул Аллиазо в поцелуй.       Он не отрывался от губ Монффи. Одной рукой шарил по столу – сдвигал в сторону бумаги, ключи, ноутбук, даже не глядя, что именно. Монитор жалобно скрипнул, когда его отодвинули к краю. — Ты с ума сошёл, — прошептал Монффи. — SÌ, давно, — ответил Аллиазо.       Он подхватил Монффи за бёдра – резко, уверенно и усадил на тот самый стол. Холодная столешница обожгла кожу через тонкую ткань штанов, но Монффи не обратил внимания. Потому что Аллиазо уже вжался в него, стоя между разведённых коленей, и поцелуи сползали с губ на подбородок, с подбородка на шею.       Аллиазо оттянул ворот футболки Монффи, оголяя ключицы. Целовал кожу там, где пульсировала жилка. Кусал, не больно, но с напором, оставляя след. — Не оставляй меток, — выдохнул Монффи. — Не обещаю, — ответил Аллиазо и прикусил снова.       Пальцы итальянца бегали по спине Монффи, проскальзывая под футболку. Кожа под ними была горячей, влажной от лёгкого пота. Он вёл круги – медленные, дразнящие, там, где позвонки вырисовывались под пальцами. Круги, которые лишь он знал. Которые выучил за ночи, проведённые вместе.       Монффи запрокинул голову чуть назад, давая больше пространства для нежностей. Глаза закрылись. Губы приоткрылись. Он дышал ртом, и каждый выдох выходил со стоном. — Любовь моя, — прошептал Аллиазо ему в шею. — Ты такой напряжённый. Relax. — Ты.. — Монффи не договорил. Потому что пальцы Аллиазо скользнули по животу вниз, к резинке спортивных штанов.       Итальянец оттянул резинку – медленно, нарочито. Посмотрел, как край ткани натягивается, обнажая кожу на животе. Отпустил. Резинка щёлкнула по коже. Монффи вздрогнул. — Дразнишь, — сказал он хрипло. — Конечно, — ответил Аллиазо, улыбаясь в его шею.       Он снова оттянул резинку. Снова отпустил. Провёл пальцами по краю штанов – от бедра до бедра, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек.

Монффи схватил его за запястье.

— Хватит.       Аллиазо посмотрел на него. В темноте боксов его глаза блестели – тёмные, влажные, полные желания. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Ты знаешь.

— Скажи.

      Монффи сжал его запястье сильнее. Потом отпустил. Потом обхватил ладонями лицо Аллиазо и притянул к себе – снова затянул в поцелуй. Глубокий, мокрый, без остатка. Аллиазо ответил тем же.       Он запустил пальцы в волосы Монффи – короткие, жёсткие, приятно колющиеся. Сжал, оттягивая голову назад, открывая шею для поцелуев. Монффи застонал тихо, горлово. — Сними их, — прошептал он. — Va bene, tesoro — сказал он над ухом.

Аллиазо не заставил ждать.

      Стянул штаны с Монффи одним рывком – вместе с бельём, вниз по бёдрам, до коленей. Ткань зашуршала, упала на пол. Монффи оказался обнажённым от пояса и ниже, сидя на холодном столе среди бумаг и инструментов, и это было неправильно и правильно одновременно.       Аллиазо отстранился. Посмотрел на него. На разведённые бёдра. На член, уже твёрдый, подрагивающий от напряжения. — Красивый, — сказал он про всего Монффи. Просто, без пафоса.       Потом опустил взгляд ниже. Пальцами коснулся члена – кончиками, пробуя. Провёл от основания до головки, медленно, с нажимом. Монффи выгнулся, упёрся ладонями в стол сзади, чтобы не упасть.       Аллиазо провёл ещё раз. Потом сжал – аккуратно, не сильно. Наблюдал за лицом Монффи: как закусывает губу, как расширяются зрачки, как напрягаются мышцы живота. — Не останавливайся, — выдохнул Монффи. — Non preoccuparti, — ответил Аллиазо.       Он сжал член сильнее, сделал движение – от корня к головке. Монффи всхлипнул. Аллиазо повторил. Потом ещё раз. Нашёл ритм – тот самый, который знал наизусть. Быстрее. Медленнее. Сильнее. С поворотом кисти.       Монффи откинул голову назад, ударившись затылком о полку с инструментами. Не заметил. Всё его тело сосредоточилось там, где работали пальцы Аллиазо. Там, где каждое движение вырывало из горла звуки, которых никогда не слышала команда. — Тихо, — прошептал Аллиазо, склоняясь к его уху. — Тогда не дразни, — ответил Монффи.       Аллиазо усмехнулся. И послушался.       Он ускорил движения, чувствуя, как член в его руке становится твёрже, как напрягаются бёдра Монффи, как его дыхание сбивается и переходит на короткие, рваные выдохи. Пальцы другой руки легли на затылок, притянули ближе, и Аллиазо поцеловал Монффи – чтобы заглушить стоны.       В боксах было тихо – только влажные звуки поцелуев и ритмичное движение руки. Тени на стенах сливались в одно целое.       Монффи кончил, резко, выгнувшись дугой, вцепившись пальцами в плечи Аллиазо. Стон утонул в поцелуе. Тело мелко дрожало. Аллиазо не останавливался, помогая ему прожить каждую секунду, пока Монффи не обмяк, прижимаясь лбом к его плечу. — Дыши, — сказал Аллиазо, гладя его по спине. — Ты невероятный, — прошептал Аллиазо ему в макушку.       Они сидели так несколько минут – он на столе, Аллиазо между его бёдер. Пальцы итальянца продолжали гладить спину, успокаивая, замедляя бег сердца. — Теперь моя очередь, — сказал Аллиазо, когда дыхание Монффи выровнялось.       Тот поднял голову. Посмотрел на него усталыми, но довольными глазами. — Знаю, — сказал он.       Аллиазо наклонился для поцелуя. Медленного, уже не торопливого. — Ti amo, — прошептал он в губы. Это была не единственная фраза на итальянском за весь вечер. Без спешки. Потому что впереди была вся ночь.       А за стенками боксов, в холодном вечернем воздухе, тихо засыпал город.       На набережной было тихо. Луна висела над водой, тяжёлая, жёлтая, отражаясь в чёрной глади. Квист и Санчез стояли у перил, не касаясь друг друга, но чувствуя тепло на расстоянии. Слова кончились, но это было не страшно. Впервые за долгое время молчание не давило. — Мне пора, — сказал Квист, глянув на часы.       Санчез кивнул. Не спросил «когда увидимся?», не предложил «давай ещё куда-нибудь». Просто стоял и смотрел, как Квист убирает руки с перил, поворачивается, поправляет воротник. — Спасибо за вечер, — сказал Квист. — Тебе спасибо.       Они посмотрели друг на друга. Один шаг разделял их – может быть, слишком большой, а может, слишком маленький. Квист сделал этот шаг первым. Не чтобы поцеловать. Просто чтобы сократить расстояние. Чтобы вдохнуть запах вишнёвого парфюма и запомнить его. — До встречи, — сказал он. — До встречи, — ответил Санчез.       Квист развернулся и пошёл к своей чёрной машине. Не обернулся. Санчез смотрел ему вслед, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом.       На набережной уже никого не было. Только луна смотрела в чёрную воду, и редкие звёзды проступали сквозь облака.       Квист ехал домой, сжимая руль и прокручивая в голове каждую минуту вечера. Улыбался.       Санчез стоял у своей белой машины, смотрел на луну и думал о том, что в пятницу, семь вечера – это было лучшее время за последние месяцы. И хотел, чтобы оно повторилось.

Встречи стали регулярными.

      Раз в неделю, иногда чаще. Они не договаривались – просто получалось. Санчез писал: «Вечером свободен?» Квист отвечал: «Давай». Иногда Квист писал первым. Коротко: «Встретимся?» Санчез отвечал: «Во сколько?»       Они гуляли по набережной, сидели в кафе, пили кофе, молчали, говорили. Про погоду, про музыку, про фильмы. Ни слова о гонках. Ни слова о той ночи, что случилась до всего этого. Простая прогулка, разговоры ни о чём – и в то же время обо всём сразу.

Без намёка на что-то большее.

      Со стороны Квиста – точно. Он не приближался, не касался, не смотрел дольше, чем нужно. Держал дистанцию. И Санчез не знал, было ли это потому, что Квист не хотел ничего большего, или потому, что боялся хотеть. Или он его ещё не простил.       Санчез следил за каждым изменением в лице Квиста. За тем, как он улыбается, когда смешно. Как морщит нос, когда кофе горький. Как откидывает кудри со лба, когда они лезут в глаза. Он запоминал каждую деталь, как карту трассы – поворот за поворотом.       Но ничего, кроме дружбы, там не было написано.       Ни в зелёных глазах. Ни в расслабленной позе. Ни в том, как Квист прощался кивком и коротким «пока», без попытки задержаться.       Сердце Санчеза всё время билось быстрее при виде Квиста. Колотилось где-то в горле, как перед стартом. Интересно, а у Квиста так же? Или он просто принимал компанию, не больше?

Санчез не спрашивал. Боялся ответа.

      За неделю до очередной гонки встречи прекратились.       Санчез написал: «В среду сможешь?» Квист прочитал. Не ответил. Через два дня Санчез написал снова: «В пятницу буду в городе». Снова прочитано. Снова молчание.

Чат опустел.

      Последнее сообщение Квиста было несколько недель назад – короткое «Спокойной ночи» после их долгой прогулки. Санчез перечитывал его снова и снова, надеясь увидеть между строк что-то, чего там не было.       Он знал, почему Квист молчит. Гонка. Они оба готовились. Каждый в своём боксе, на своей трассе, в своей голове. Дружба – это хорошо, но когда гаснут стартовые огни, на асфальте остаются только соперники.       Квист вновь был на трассе днями напролёт. Механики говорили, что он приезжает в шесть утра, уезжает за полночь. Круг за кругом. Секунда за секундой. Он хотел повторить свой успех. Хотел снова обогнать Санчеза в шикане. Хотел доказать, что та победа была не случайностью.       Санчез тоже тренировался. Белая машина ревела на пределе, покрышки выли, тормоза дымились. Он тоже хотел вернуть серию побед. Хотел догнать Квиста. Хотел посмотреть в зеркало заднего вида и увидеть красную машину там, где раньше была только пустота.       Они два монстра, которые готовы на всё ради победы.

Чтобы то ни было.

      Их маленькая дружба – прогулки, кофе, разговоры ни о чём не должна мешать в соперничестве. Квист хотел занимать первые места. Санчез хотел вернуть свою серию побед. Они не могли быть друзьями и врагами одновременно. Что-то одно должно было сломаться.       Санчез чувствовал это. Тяжёлое, давящее предчувствие, которое не отпускало ни на минуту. Он даже хотел написать Квисту в последний вечер перед гонкой. Просто: «Будь осторожен». Но не написал.

Показалось глупым.

      День гонки был каким-то тревожным.       С самого утра небо затянуло низкими серыми облаками. Солнце не пробивалось. Воздух был тяжёлым, влажным – вот-вот должен был пойти дождь, но не шёл. Давил.       Квист проснулся в пять утра. Не от будильника – сам. Посмотрел в потолок. Чувство в груди не покидало его – липкое, холодное, незнакомое. Он не боялся гонок. Никогда не боялся. Но сегодня..       Он даже не хотел глядеть в сторону трассы.       Когда он приехал на пит-лейн, механики уже ждали. Привычные хлопоты: проверка давления в шинах, настройки подвески, последние данные с телеметрии. Квист одевался медленно – комбинезон, огнеупорка, шлем. Каждое движение давалось с трудом.       Он посмотрел в сторону белого бокса. Там тоже суетились. Санчез уже был в машине – Квист видел край его шлема, белый с золотыми полосами.       Они не виделись с прошлой недели. Ни слова. Даже здесь, на пит-лейн, они не смотрели друг на друга.       Все готовились. Трибуны наполнялись рёвом. В воздухе пахло резиной, бензином и страхом.

Было страшно.

      Квист не мог объяснить почему. Он выиграл последнюю гонку. Он был в лучшей форме за последние месяцы. Он знал трассу как свои пять пальцев. Но внутри, где-то глубоко, за пульсирующей жилкой на шее, росла уверенность: сегодня что-то пойдёт не так.       Он сел в машину. Руль привычно лёг в руки. Двигатель заревел – низко, уверенно. Но даже этот звук, самый родной в мире, сегодня не успокаивал.       Квист закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. — Всё хорошо, — сказал он себе. — Ты делал это тысячу раз.       Но тысяча раз не считаются, когда на кону девятьсот первый.

Старт.

Пять огней. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Гаснут.

      Квист вдавил педаль в пол. Мир сзади разорвался рёвом. Впереди первый поворот, толпа машин, дым от покрышек. Он прошёл чисто – не рисковал, занял позицию.       Первые круги были ровными. Квист чувствовал машину – она слушалась, тянула, не подводила. Постепенно страх отступил, сменился привычным холодным расчётом. Он следил за белой машиной впереди. Санчез вёл. Как всегда, идеально, плавно, без ошибок.       Квист приближался. Секунда за секундой. Метр за метром.       Он догнал его на двадцатом круге.

Шикана.

      Та самая. Перед финишной прямой. Где он выиграл в прошлый раз.       Квист видел её за три поворота. Сердце забилось быстрее – не от страха, от азарта. Он знал, что сделает. Войдёт быстрее, чем в прошлый раз. Сместится на внутренний радиус. Рискнёт. Потому что риск – это единственный способ обогнать Санчеза. — Давай, — прошептал он себе. — Ты можешь.       Он нажал на тормоз позже, чем нужно. На полсекунды. На волосок. В прошлый раз это сработало. В прошлый раз асфальт держал.       Но сегодня асфальт был холоднее. Покрышки – не те. Ветер дул с другой стороны.       И Бог, который в прошлый раз подставил плечо, сегодня отвернулся.

Машину занесло.

      Квист почувствовал это раньше, чем увидел. Задницу повело вправо – резко, неконтролируемо. Он выкрутил руль слишком поздно. Выжал газ слишком поздно. Мир вокруг завращался.       Красная машина пошла юзом, задние колёса потеряли сцепление, передние заскользили. Квист вжался в кресло, вцепился в руль так, что хрустнули костяшки. В голове пронеслось: «Нет. Нет. Только не это».       Удар пришёлся левым передним колесом в барьер. Титан хрустнул, как картон. Карбон разлетелся осколками. Машина подпрыгнула, перевернулась через крышу, описала дугу в воздухе и рухнула на асфальт вверх колёсами.       Стекло разбилось. Осколки впились в руки, шею. Квист не чувствовал боли, только оглушающий звон в ушах и темноту, которая наползала с краёв. — Квист! — голос инженера в ухе. — КВИСТ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?       Он хотел ответить. Открыл рот – вместо слов из горла вырвался хрип. И темнота накрыла его с головой.

На трассе воцарился хаос.

      Красный флаг вылетел на табло через секунду после аварии. Все машины сбросили скорость. Кто-то объезжал обломки. Кто-то остановился.

Санчез ничего не видел.

      Он ехал впереди, когда услышал по радио: — Красная машина перевернулась. Квист не отвечает.       Сердце пропустило удар. Остановилось. А потом забилось так, что затрещало в рёбрах.       Он сбросил скорость до минимума. Повернул голову в зеркало заднего вида.       Там, в трёхстах метрах позади, лежала красная машина. Вверх колёсами. Разбитая. Дымящаяся. — Нет, — выдохнул Санчез. — Нет, нет, нет.       Он съехал с трассы, заглушил двигатель, вылетел из кокпита. Снял шлем, бросил его на сиденье. Побежал.       Механики уже были там. Маршалы перекрывали трассу. Санитары доставали носилки.

Санчез прорвался сквозь толпу.

Смотрел на это всё.

      Кто-то схватил его за плечо – он отбросил руку, даже не увидев, чью. Всё, что он видел, это красная машина и лёгкий дым, поднимающийся из-под разбитого капота.

Квиста вытаскивали.

      Он был без сознания. Лицо в крови, шлем принял на себя большую часть удара. Комбинезон порван на плече, ткань пропиталась красным. Шлем треснул с левой стороны, там, где удар пришёлся на барьер. — Осторожно! — крикнул врач. — Шею не двигать! Возможно, перелом.       Санчез замер в двух метрах. Не мог подойти ближе. Не мог дышать.       Он смотрел на Квиста, бледного, неподвижного, с закрытыми глазами – и не узнавал его. Где тот человек, который час назад улыбался на стартовой решётке? Который пил с ним кофе на набережной? Который говорил: «до встречи» и всегда возвращался? — Квист, — позвал Санчез. Тихо. Почти шёпотом. — Квист, ты меня слышишь?

Никакого ответа.

      Санитары зафиксировали шею, уложили на носилки, подняли. Санчез двинулся за ними, но его остановили. — Только медикам, — сказал маршал, положив руку на грудь. — Я.. — Санчез посмотрел на него. — Я должен быть там. — Нельзя. Вы ему сейчас не поможете.       Санчез стоял на асфальте, среди обломков карбона и осколков стекла, и смотрел, как носилки загружают в машину скорой помощи. Красные огни мигнули. Сирена взвыла.

И машина уехала.

А он остался.

      В боксах было тихо.       Гонку отменили. Никто не уехал – все ждали новостей. Механики стояли кучками, перешёптывались, смотрели в телефоны. Кто-то плакал – девушка из пресс-службы, которая дружила с Квистом.       Санчез сидел на скамейке в своём боксе, даже не переодевшись. Комбинезон был расстёгнут до пояса, под ним мокрая от пота огнеупорка. Волосы растрепались, выбились из хвоста, падали на лицо.       Он сжимал телефон. В чате с Квистом последнее сообщение «Спокойной ночи», которому несколько недель. Санчез водил по экрану пальцем, перечитывая, будто пытался вытащить из букв что-то, что успокоит.

Ничего не помогало.

      В голове крутилась шикана. Снова и снова. Как Квист вошёл в неё – слишком быстро. Как машину занесло. Как она перевернулась. «В прошлый раз ему повезло. А в этот раз – нет».       Санчез закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Он не плакал, он просто не мог контролировать тело. Страх, отчаяние, вина – всё смешалось в один тугой комок, который давил изнутри.       «Если бы я не давил на него. Если бы я не был впереди. Если бы я сбавил скорость. Если бы я..»       Мысль оборвалась. Потому что «если бы» не работали. Было только «есть». Есть авария. Есть кома. Есть Квист – там, в больнице, неизвестно где.       Санчез поднял голову. Посмотрел на пустую трассу, на красный флаг, всё ещё висящий на табло. — Ты не умрёшь, — сказал он вслух. Пустоте. Асфальту. Ветру. — Слышишь меня? Ты не имеешь права умирать. Мы ещё не закончили. Я должен у тебя взять реванш.       Он встал. Механики обернулись на него – испуганные, уставшие. — Кто знает, в какую больницу его увезли? — спросил Санчез. Голос был ровным, но руки дрожали. — Городская, — ответил кто-то. — Травматология.       Санчез кивнул. Сорвал с себя комбинезон, натянул куртку, схватил ключи от машины. — Я поеду. — Санчез, там сейчас никого не пускают, — сказал инженер. — Только родственники. — Мне всё равно.       Он вышел из бокса. Не оглядываясь. Белая машина ждала у выезда. Санчез сел за руль, завёл двигатель и вдавил педаль в пол – так же, как на трассе.       Но сейчас он никуда не гнался. Он просто ехал. К нему.       Больница встретила его белыми стенами и запахом антисептика.       Реанимация – на третьем этаже. Санчез бежал по лестнице, потому что лифт ехал слишком медленно. На двери табличка: «Посторонним вход воспрещён». — Мне нужен Квист, — сказал он медсестре, не поздоровавшись. — Гонщик. Которого только что привезли. — Вы родственник?

Санчез замер.

— Друг, — сказал он. Слово далось тяжело. Потому что «друг» было слишком мало. И слишком много. — Очень близкий друг.       Медсестра посмотрела на него. На его белые волосы, красные глаза, дрожащие руки. Наверное, узнала. — Он в коме. Операция только что закончилась. Перелом левой ноги, сотрясение, несколько сломанных рёбер. Состояние не то что критическое, но это кома. Никто не знает когда он очнётся.       Санчез выдохнул – так, будто не дышал последние полчаса. — Можно его увидеть? — Через час. И ненадолго.       Он кивнул. Отошёл к стене, сполз по ней на корточки. Пол был холодным, но он не чувствовал.

Квист жив. Квист будет жить.

      Санчез уткнулся лицом в колени и закрыл глаза. В голове – снова шикана. Красная машина. Удар.       «В прошлый раз ему повезло. В этот раз – нет». — Прости, — прошептал Санчез в пустоту. — Прости, что не уберёг.       Он не знал, услышит ли Квист. Не знал, сможет ли он вообще когда-нибудь снова сесть за руль. Не знал, вернутся ли их встречи, прогулки, разговоры ни о чём.       Знал только одно: он будет ждать. У койки. У боксов. На набережной.

Сколько понадобится.

      А за стенкой реанимации, в белой палате, подключённый к капельницам и датчикам, Квист спал. Тяжело, глубоко, без снов. Или с ними.       И в этой темноте ему снилась шикана. Но в этот раз он прошёл её чисто. Белая машина осталась позади.       А потом снилась набережная. Луна над водой. И чьи-то белые волосы, распущенные по плечам.