МЯ-Я-ЯУ! КИСС МИ ♡

      Илья на чьём-то памятнике жизни сидит и считает, сколько лет было ему, когда этот человек умер. Потом он болтающейся ножкой задевает цветок, растущий над гробом в земле, и вырывает белый бутон из земли. Губы растягиваются, и кошачьи клычки блестят под луной.       Петя шарахается и цветочек отказывается принимать, когда Илья, придерживаясь за распахнутое в ночи окно, протягивает сорванный бутон.       — Цветы с могил рвать нельзя, — Петя укоризненно качает головой.       — Почему? — голос у Ильи высокий и невинный.       — Потому что этот цветок растёт на могиле, Илья.       Илья расстроенно надувает губы и опускает голову, сминая лепестки пальчиками. Перед уходом он цветок суёт между умных книжек на полке, и хитро щурится, выпрыгивая в ночную гладь через окно. Он не знает, что цветочкам для жизни нужна ваза с водой. Илье для жизни нужна кровь. Сладкая кровь, потому что Илья — сладкоежка!       Илья выманивает Петю на ночные прогулки, а тот даже не сопротивляется. Петя романтик и адреналиновый наркоман, ему тело ломит от удовольствия, когда он идёт по скользким парижским крышам. Илья его за ладонь держит, и ногтями впивается в человеческую кожу до синяков, делает вид, что случайно. Сердечко Пети быстро стучит, когда Илья нарочно оступается, чуть не роняя их обоих вниз. Тук-тук-туктуктуктуктук... Разодрать бы Петину грудную клетку, залезть под рёбра, голой ладонью вытащить живой, горячий орган, качающий кровь и чувства, вгрызться в него не только клыками, а всеми рядами зубов. Не пережёвывая, проглотить кусок, чтобы подавиться им, чтобы застряло в горле и вкус мяса заполнил рот, глотку, лёгкие и желудок одновременно. Запить кровью, которая будет течь из груди Пети, спящего рядом.       — Илья, смотри, как красиво.       Илья смотрит на домишки и улицы Франции, не видит в них того очарования, что видит в человеческом тепле. Зато Петя радуется. Его сладкие, насыщенные капиллярами губы приоткрываются в обеспокоенности. Петя запрещает себя целовать, говорит, что целуют только тех, кого любят.       — У тебя глаза светятся, — голос Пети спокойный, совсем не такой, как пульс, и Илья в его зрачках видит красный свет своих.       Илья плечиками пожимает.       — Свет от луны так отражается, — он сводит бровки к носу и поднимает глаза к огромной луне на небе.       Днём Петя с Ильёй не гуляет, потому что Илья может сгореть жадным огнём от лучей солнца. Зато Петя с задорным парнем, похожим на таксу, на лавочке сидит и о чём-то болтает. Илья бы и его сожрал, но нельзя, иначе кошачьи глазки больше не будут вызывать у Пети жалость. Илья под крышей висит вниз головой, следя за движением двух бьющихся сердец, и проглатывает слюнки, пока волоски на руках встают дыбом!       Когда Петя гулять не хочет, потому что устаёт от человеческой жизни, Илья сидит на карнизе окна его уютной квартирки. Он щекой прижимается к стеклу, не слышит Петиного запаха и сердца, но видит, как блестит кожа. Слезящимися глазами обрисовывает лебединый сгиб шеи. Илья трогает ноющий член через ткань чёрных джинсов, и жалобно стонет, прижимаясь к зданию. Не то. Себя он трогает последние несколько сотен лет. Холодная, мёртвая кожа. Хочет живую. Хочет человека. Тепло. Сердце. Кровь. МНОГО КРОВИ.       Днём Петя играет на фортепиано в консерватории. Он такой аристократичный-нежный, что кожа Ильи тает как воск. Уже не хочется разодрать его кожу и выпить кровь с аорты. Хочется украсть один поцелуй и играючи провести ладонью по ноге, потому что Илья полакомился полевой овечкой ночью.       Илья целует Петины губы и щекочет внутреннюю поверхность бедра, хихикает, а Петя несколько мгновений не двигается.       — Сколько можно повторять? Нельзя так делать, — Петя строжится.       Илья продолжает хихикать, прячась за фортепиано, и тенью проскальзывает за спину Пети, чтобы пощекотать затылок рукой. Петя вздрагивает и резко оборачивается, а Илья уже спрятался обратно.       — Илюша... — Петя вздыхает, поднимаясь с сидения.       — Петруша!       — Скучно тебе? — Петя медленно обходит фортепиано и ласково улыбается Илье, который, словно кот, на корточках прячется под инструментом.       Илья выпрыгивает из засады, Петю за руки хватает, и облизывает мочку уха, слегка мажет из-за резких движений. Петя что-то грозное говорит, но смеётся.       Однажды, вечером, они сидят на Петиной кровати, и Илья рассказывает про величие французских балов в года их расцвета — и Петя впервые целует первый. Его сердце ускоряет темп, а Илья набрасывается, как лисица на зайца.       Илья губы Пети истязает до крови, и голова кружится из-за горячего, сладкого, живого вкуса. Сахарного. Терпкого. Вишнёвого и животного. Хочется чем-то закусить. Может, куском мяса с запястья?       Илья Петину руку держит крепко, вылизывает внутреннюю сторону локтя, наслаждаясь солёным вкусом кожи. Он стонет от удовольствия и глаза закрывает, когда чувствует, как Петя пытается его оттолкнуть.       Другой ночью Илья свешивается по ту сторону окна, думая, что Петя спит, но тот стоит прямо перед лицом, словно специально дожидался. Илья от неожиданности чуть не срывается головой вниз, и обезумевшее от жажды выражение лица сменяет привычным жалобным, в окошко стучится костяшками. Петя открывает, и тут же оказывается прижатым к полу.       Илья целует кожу, вылизывает капли пота, разогревает аппетит перед главным лакомством. На щеках Пети расцветает румянец, и Илья сцеловывает этот цвет. Он прислоняет ухо к груди, считает удары. Каждое сокращение Петиного сердца отдаёт импульсом в член Ильи.       — Больно, — Петя стонет, и Илья тут же одёргивает руку, которая оставила следы от ногтей на человеческой коже.       — Ой, я не подумал!       Илья пробует кровь с шеи, с груди, с живота, с ног и с рук. Петя дрожит, и даже смеётся, негодуя из-за щекотки, когда Илья слизывает алые капли. Поэтому Илья несколько разраз нарочно тыкает пальцами в бока, чтобы размыть грань между ребячеством и насилием.       Руки Ильи совсем не такие, как рот. Они медленные, они не пытаются выжать и отобрать. Они извиняются за движение рта, гладят, успокаивают кожу, покрывающуюся ссадинами. Они стягивают с Пети штаны, и уши Ильи ловят сдавленный стон. Ледяные пальцы обхватывают раскалённую плоть. ЖИВУЮ... ГОРЯЧУЮ... ВНУТРИ НЕЁ — ЗАЧАТОК ЖИЗНИ. ЖИЗНЬ. ЖИЗНЬ!!!       — Нет, нет, нет! — Пётр хватает за светлые волосы, тянет так сильно, что волной боли прошибает всё тело. Илья отстраняется от паха, ошарашенно распахивая глаза. — Только не ртом, Илья...       Илья невинно сводит брови к переносице и поджимает губы. Он всё равно языком проводит вдоль ствола под испуганное дёрганье Пети. Глупый. Лучше бы за сердечко боялся так, как боится за член...       Илья выжимает удовольствие до последней капли, продолжает ледяными пальцами водить по члену, даже когда Петя перестаёт биться в удовольствии. Останавливается, когда слышит болезненные всхлипы, и крупными глотками отбирает кровь из шеи. Сердце у Пети бьётся за двоих.       Утром Илья снова виновато сводит бровки к носу, поливает перекисью места укусов и клеит пластыри. Но перед этим — зализывает ранки. Он всегда зализывает ранки!       Петя гладит Илью по волосам и умиляется сонной мордочке, когда тот лежит у него на коленях. У Ильи глаза грустные-грустные, и он никогда кровь без спроса не пьёт. Илья ведь хороший и послушный вампир!       И Пете необязательно знать, в скольки параллельных реальностях его труп положили в гроб без сердца.