Тепло.

Song:Lament-Jacaszek. Синяки и гематомы ещё не прошли, как и вечная усталость, тянущая, гнетущая апатия, туман в голове, отвратительные мысли, крутящиеся на повторе, что так и скребут стенки подсознания, окончательно убивая рассудок изнутри. Хочется вывернуться наизнанку, утонуть в пропасти отчаяния и вечной тишины, поглощённой тьмой, непроглядным мраком страхов. Холод, бегающий по коже, не ощущается. Больно. Просто больно. Гематомы на слое белого листа, обволакивающего плоть, словно разливаются космосом в орбите где-то между рёбер. Уже не страшно, и больше не будет. С глаз уже не льются реки. Наступила вечная засуха, во рту вязкая слюна склеивала челюсти между собой, не давая даже разомкнуть губ, чтобы хотя бы простонать от боли. От вида собственного отражения зеркало трескалось, а окружение поглощал серый туман сожалений прошлого. — «Я бросил их. Предал. Ничтожество. Моя семья… Семья ли я после этого?» Даже винить себя уже не было сил, было лишь желание отправиться на вечный покой. Нет, не умереть, просто… Просто бродить в вечной тьме. Помогите. Помогите. — «Я не заслуживаю помощи.» Больно. Больно! Заслужил. Вены просвечивались сквозь тонкую ткань, одевающую душу. Подойдя к зеркалу, Караг медленно трясущейся рукой поднял не очень приятную на ощупь кофту, оголяя сине-чёрные пятна вдоль торса. Дети злые. Больно? Уже нет. Зрачки, окружённые янтарной оболочкой, пробежались по чернильным отливам, в них не было ни отчаяния, ни слёз, лишь одинокая пустота и размером с атом искорка надежды, которую можно раздавить словом, ударяющим больнее ножа в спину, когда сердце сожмётся и перестанет биться, наливаясь смоляной кровью. Приёмная мама старалась, делала даже больше, чем было в её возможностях. Игла в горле давила, мол, «не заслужил», он и не отрицал того, что уже давно не может проглотить этот ком в глотке. И снова предложение о новой школе, опять, опять по новой, длинные языки новых одноклассников, синяки, отчаяние. Но он не может расстроить её, она вложила в него душу, в тушку, сгорающую каждое мгновение, чей пепел уносит попутный ветер несбывшихся мечт. И он снова согласился, переступая через себя. Джей видел, как в очередной раз загораются её глаза, уже не так ярко, как в прошлые разы, но загораются, по-прежнему тем же огнём надежды, что и раньше. Приобняв его на мгновение, она даже не подозревала, что эта доля секунды тянулась для него вечностью, словно песочные часы, где песок периодически досыпали, не давая таймеру истечь. Ночь тянулась ещё мучительнее. Как же тяжело существовать, когда в голове абсолютно пусто. Если раньше каждый раз его терзали мысли, то сейчас его омрачает эта тишина, что не даёт ни капли покоя, как должно было бы быть. До самого рассвета он не сомкнул глаз, потолок казался проходом в другое измерение, тянущимся лабиринтом, выхода из которого не существовало. На то, чтобы встать, сил не было, тело обмякло, коленки тряслись. Было невыносимо слушать это наигранное расстройство со стороны приёмного отца, даже отчасти отвратительно — пропускать через себя этот поток лицемерия. Глаза упали на растерзанную щёку старшего брата. Сорвался. Монстр. Не то чтобы его гложет чувство вины, скорее чувство того, что он отброс, и таким не место в мире, или же это просто отчаяние. Когда отец закончил, тот лишь кротко кивнул в знак благодарности за «искренние» слова, от которых аж тошно стало. — «Скучать не буду.» — отчеканил старший напоследок перед тем, как тот сел в машину. Да пошёл ты. Промелькнуло в голове у Карага, когда в плечо пришёлся несильный толчок в знак отрицания. Лес сменялся полем, поле — лесом. У него было много времени подумать, но мысли упорно не шли, как бы он ни старался. Веки сомкнулись сами, топя разум в непроглядную тьму. Было слышно лишь тихое шуршание колёс машины об асфальт и бормотание сестры.В придорожном мотеле было холодно, но не так, как среди других людей, нормальных людей. Златоглаз старался не смотреть в зеркало, пока чистил зубы, а в это время его мать зачитывала условия школы, то и дело восторгаясь, сжимая в руках глянцевую, по ощущениям кончиками пальцев, фреску старого журнала. Она нахваливала её, говоря о хорошем предчувствии. — Зато теперь вы наконец-то избавитесь от меня, — выпалил Караг тихо, словно свист ветра, смотря на женщину через зеркало, но создавалось впечатление, что он смотрит вовсе не на неё, а куда-то дальше, за пределы реальности, сквозь рвотные позывы и слёзы выдавливая из себя улыбку. Лицо женщины помрачнело, на нём читалось глубокое огорчение и вина, грусть сочилась из трещин в её чистой, глубокой душе. Обхватив мальчика двумя тёплыми материнскими руками, обнимая со спины, она тихо пробормотала: — Ты не лишний, я люблю тебя. Мы любим тебя. Утыкаясь носом ему куда-то в плечо, она ведь действительно любила — нежной материнской любовью — эту давно потрескавшуюся временем фарфоровую душу с чистым сердцем и угасшим огнём чувств. Ночь прошла так же бессонно, как и прошлая, но в этот раз на потолке его взгляд чётко очерчивал лунным светом волчью фигуру. Сколько бы раз он ни пытался вычертить новую тень, изгибы трещин возвращались к одному и тому же силуэту. Странно. Так вовлечённо он себя ещё никогда не чувствовал. Может, это знак, или у него уже началась паранойя? Да хрен его знает. Лучше бы паранойя, а не это всё. Как же я уже устал тонуть. … Школа встретила не так мрачно, как ожидалось, хотя атмосфера недружелюбия присутствовала и шла за ним до самого кабинета директрисы. А как только он вышел из него, только усилилась. И чутьё его не подвело. Сделал он только одно неправильное движение, как тут же напоролся на неприятности в виде какого-то борзого мальчугана, которого не специально задел плечом. «Истеричка», — пронеслось в голове, как вдруг каждая ворсинка его тела взвыла от ощущения приближающейся опасности, а чувство врага гложет изнутри. Их глаза встретились, и по телу пробежала ветвь тока по каждому нервному окончанию, что у него были. Джеффри Бейлер.. Он собственнически приблизился, его нос почти коснулся кожи на изгибе шеи, ему хватило доли секунды, чтобы открыть рот: — Кошкой несёт. … — Уж лучше, чем псиной, — шикнул Златоглаз в ответ, не отводя взгляд. Когти, что он так ненавидел, полезли наружу, он задохнулся возмущением, но это интимно близкое расстояние выбило из него эту дурь с идеей подраться. Как вдруг в голову ударил образ трещин потолка в мотеле, на которые кидала свою тень луна. Волк. Самый настоящий. Самый живой и реальный. Всё-таки он не сошёл с ума, и это даже отчасти радовало, если не учитывать всю остальную бурю эмоций за пеленой тумана, скрывающуюся внутри, где-то глубоко, под цепями мрака. Джеффри низко прорычал, выпуская клыки, расстояние сократилось, что дышать стало невозможно, горло будто кто-то сдавил. Глаза загорелись, готовый принять удар. Рука дёрнулась. Но кто-то, схватив их под шкирки, выбил их из кольца напряжения, готовых наброситься друг на друга. Наверное, даже хорошо, что их разняли. Виновато глянув на директрису, тот втянул когти обратно, на что та лишь тихо покачала головой. И вот снова я разочаровал человека, что поверил в меня. Он оглянулся: сотни глаз уставились на него. Они знают. Знают, кто он. Его взгляд снова зацепил Джеффри, и почему-то вдруг стало теплее, хоть и душу шкребло ножами.