Закон сердца, закон прерий

      Дилижанс покачивался на ухабах, словно старый корабль, упрямо пробивающийся сквозь бурю. Каждое колесо скрипело так жалобно, что казалось, будто оно вот-вот попросит пощады. Лошади, с трудом тянущие тяжёлую повозку, вздыбливали пыль, которая клубилась вокруг, создавая призрачные облака. Дорога уходила вперёд, в бесконечную золотистую даль, где горизонт плавно сливался с небом, окрашенным в мягкие оттенки чистейшей лазури.       За окном тянулись холмы — выжженные солнцем, потрескавшиеся, словно огромные ладони земли, которые жадно впитывали каждую каплю влаги. Между ними лежали сухие русла рек, где когда-то текла вода, а теперь лишь ветер гонял перекати-поле, заставляя его танцевать в ритме пустынного шёпота. Иногда попадались кактусы — одинокие, колючие и приземистые. Их колючие шипы сверкают на солнце, как маленькие мечи, готовые защитить свою территорию. В оконце мелькали силуэты скал. Казалось, они охраняют эту безмолвную пустыню, застывшие стражи прошлого. Их величественные очертания внушали уважение и страх: если взглянуть слишком долго — в груди поднималась первобытная дрожь, напоминая, что природа здесь не ведает жалости.       Пассажиры погрузились каждый в свои мысли, убаюканные ритмичным покачиванием и дыханием пустыни. Воздух дрожал от жары, наполненный ароматом сухой полыни, разогретых камней и редких диких трав.       Робин смотрела на всё это широко раскрытыми глазами. Запад был не совсем таким, каким она его представляла по письмам брата. Он был огромным, пугающим и прекрасным. Девушка жадно ловила каждую деталь: солнце, застывшее в зените, длинные тени высоких скал, золотистую пыль. Она чувствовала себя маленькой частичкой чего-то гигантского и древнего. Её сердце колотилось как у пойманной птицы, а в зелёных, широко распахнутых глазах читался восторг предвкушения.       Совсем скоро она увидит брата, встретится с ним. И тогда всё снова станет хорошо. Сандей всегда заботился о ней, защищал любимую младшую сестрёнку.       Робин сидела прямо, как учили в пансионе, но неровная дорога всё равно заставляла её покачиваться. На ней было простое дорожное платье цвета выцветшей лаванды, и скромная шляпка, украшенная синей атласной лентой. Светлые, почти платиновые, волосы были собраны в гладкую тугую косу, но несколько прядей всё равно выбились и щекотали щёку. Она небрежно заправила их, а затем её руки скользнули к пухлому ридикюлю, лежащему на коленях. Робин в который раз развернула письмо. Бумага стала мягкой от постоянных прикосновений, чернила чуть поблекли, но строки она знала почти наизусть. Она всё равно перечитывала их снова и снова — будто от этого брат становился ближе, будто его голос звучал гдето рядом, среди скрипа колёс и пыли дороги.       «Робин, сестрёнка, здесь всё не так страшно и дико, как ты, наверное, представляешь. Люди грубоваты, да, но в большинстве своём честные, открытые. Тебе бы они понравились. Освежающий контраст с лицемерным жеманством старого Лондона.       Миссия стоит на холме, и к нам приходят те, кому больше некуда идти. Я учу ребят читать, помогаю раненым, иногда просто слушаю людей и даю советы. Это сложно, требует много сил, как моральных, так и физических. Но в тоже время всё окупается радостью. Радостью, что вспыхивает на лицах этих потерянных, изнурённых жизнью людей, наполняя глаза светом надежды. В эти моменты я понимаю, что бог привёл меня в нужное место, что я на верном пути и что я не отступлюсь и не сойду с него, как бы трудно и тяжело не было.       Ты писала о тревожной ситуации, сложившейся вокруг тебя. Всем сердцем надеюсь, что жених, которого тебе выберет наш отец, придётся тебе по нраву и с ним ты познаешь все радости тихой семейной жизни. Но если это не так… А зная нашего отца, его холодность и упрямство, глупое желание служить нелепым старым традициям, подозреваю, что это будет не лучший для тебя выбор, спешу тебя утешить. Моё предложение — бросай всё и приезжай сюда, на Запад. Понимаю, звучит опасно и отчаянно, но только так ты сможешь спасти себя от нежеланного брака. После я попробую поговорить с отцом. Надеюсь, он прислушается к моим доводам.       Если решишь приехать — не бойся. Я найду тебе место в миссии и позабочусь о тебе.       Да хранит тебя бог. С любовью, твой брат Сандей.»       Робин сложила письмо и прижала его к груди. Зелёные глаза скользнули по горизонту — и в них отразилась дорога, длинная и пустая.       Она думала о доме. О гербе клана Ирисов над входом. О тяжёлом взгляде отца. О словах, которые звучали как приговор: «Ты выйдешь за него. Так будет лучше для всех».       Она помнила, как жених сжал ей запястье — слишком сильно, будто проверяя, выдержит ли. Помнила, как отец отвернулся, делая вид, что ничего не замечает. Помнила, как в ту ночь собирала вещи, стараясь не шуметь, как сердце стучало так громко, что казалось — его услышат.       Она бежала не от дома. Она бежала от жизни, которую ей выбрали без её согласия. И только брат мог понять её. Только он мог сказать: «Ты поступила правильно».       Робин глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Дилижанс подпрыгнул на камне, и она едва не выронила письмо.       — Скоро, братик… — прошептала она. — Скоро я буду рядом…       Но в этот момент лошади резко заржали. Дилижанс дёрнулся так, что пассажиры вскрикнули, и Робин подняла голову, с испугом всматриваясь в окно.       Из-за камней выскочили всадники. Пятеро. Шляпы низко надвинуты, лица закрыты платками. Лошади неслись, поднимая тучи пыли.       Сердце Робин ухнуло вниз, будто провалилось в пустоту. Страх сковал всё её тело.       Кучер выкрикнул что-то нечленораздельное, пытаясь удержать поводья, а охранник, до этого мирно дремавший на облучке, уже тянулся к винтовке.       Но всадники были быстрее.       Первый выстрел ударил так громко, что Робин вскрикнула. Охранник дёрнулся, будто кто-то резко дёрнул его за плечо, и свалился с козел прямо под копыта. Лошади взвились, ржание пронзило воздух. Кучер попытался удержаться, но следующая пуля чиркнула по его руке, и он рухнул на бок, повиснув на ремне.       Дилижанс накренился, колёса заскрежетали, и Робин вцепилась в сиденье, чтобы не упасть. Пассажиры закричали. Мужчина напротив Робин — крепкий, с усами — попытался встать, но дверь распахнулась, и в салон ворвался бандит.       — Всем сидеть! — рявкнул он. — Руки вверх!       Мужчина бросился на него — отчаянно, глупо. Выстрел прогремел почти в упор.       Робин вскрикнула, закрывая лицо руками. Мужчина упал ей к ногам, кровь быстро пропитывала пыльный пол. Её глаза наполнились ужасом. Она прижалась к стенке, светлые волосы рассыпались по плечам, пряди прилипли к влажной от пота коже.       Бандит схватил её за подбородок.       — А вот это что за куколка? — насмешливо протянул он. — Драгоценности есть?       Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Письмо брата жгло под корсажем — она спрятала его инстинктивно, даже не понимая, как успела.       — Врёшь, — ухмыльнулся он, опуская руку на её сумочку.       Но в этот момент раздался выстрел. Где-то позади, в горах.       Крик. Потом второй. Потом третий.       Бандит у двери резко обернулся — и тут же выронил револьвер, когда пуля выбила его из руки. Он завопил от боли, хватаясь за раздробленную кисть.       Робин замерла, не смея дышать.       Снаружи раздавались выстрелы — быстрые, точные. Один из бандитов попытался развернуть лошадь — пуля выбила у него стремя. Другой поднял винтовку — и тут же выронил её, когда ему прострелили плечо. Третий бросился в сторону — но лошадь споткнулась, и он рухнул в пыль.       — Чёрт! Это же он! — выкрикнул кто-то из бандитов. — Бутхилл!       На холме стояла фигура. Силуэт на фоне слепящего солнца. Шляпа низко надвинута. Плащ развевался от ветра. Револьвер в руке — как продолжение тела. Он стрелял спокойно. Уверенно. С какойто почти дерзкой лёгкостью, будто перестрелка была для него развлечением. Возможно, это было действительно так — пять безжизненных тел валялись в грязи дороги.       Когда последние выстрелы стихли, Робин вышла наружу из покосившегося дилижанса, ноги дрожали так сильно, что она едва держалась на них. Пассажиры — те, кто остался жив — выбирались следом: кто плакал, кто стонал, кто просто смотрел в пустоту.       Кучер сидел на земле, держась за раненую руку. Охранник лежал неподвижно. Мужчина из салона — тоже.       — Дилижанс дальше не поедет, колесо сломано, — устало сказал кучер, тяжело поднимаясь с земли. — И лошади разбежались… Чёрт побери…       — До ближайшего городка — миль тридцать, — пробормотал один из мужчин. — Пешком… в такую жару…       — Я… я не дойду… — всхлипнула пожилая женщина. Пассажиры переглянулись — растерянные, испуганные, но живые.       Бутхилл подошёл к ним, убирая револьвер в кобуру.       — Идите по дороге на север, — сказал он. — Там ручей. Дальше — ферма. Вас там приютят. Я сообщу в город о нападении, шериф пришлёт вам помощь. Это безопаснее, чем оставаться здесь. — Бутхилл поднял взгляд к небу: солнце уже скатилось с зенита и медленно клонилось к горизонту. — Это недалеко. До заката вы вполне успеете.       — А если на нас снова нападут? — спросил ктото. Несколько женщин с беспокойством взглянули на Бутхилла.       — Не нападут, — возразил тот уверенно. — Ферма близко. На вашем месте я бы не терял времени. Ну же, двигайтесь. Там вам помогут.       Пассажиры дилижанса, ворча и ругаясь, начали собираться в путь.       Робин стояла посреди дороги, светлые волосы развевались на ветру, изумрудные глаза всё ещё блестели от слёз и страха. Казалось, она до сих пор чувствует жёсткое прикосновение грубых пальцев бандита на своей коже.       Бутхилл подошёл ближе — шаги уверенные, неторопливые, как у человека, которого ничем не удивишь.       — Ну что, милашка, — сказал он, глядя прямо на неё. Голос низкий, спокойный, но с хрипотцой, от которой у неё по спине пробежал холодок. — Похоже, ты сегодня родилась второй раз.       Робин вздрогнула, словно его слова прорвали ту пелену, что окутывала её сознание.       — Мне… мне нужно в город, — выдавила она, пытаясь удержать голос от дрожи. — Срочно.       — Все хотят в город, милашка, — протянул он, чуть приподняв бровь. — Но дилижанс — всё. Колесо в щепки, лошади разбежались. Тебе нужно идти со всеми. На ферме вам помогут.       — Мне нужно не на ферму, а в город, — упрямо повторила Робин, будто не слыша его. — Мой брат… он будет там только до пятнадцатого. Мне нужно увидеть его. Это очень важно. У меня есть деньги, я заплачу.       Бутхилл наклонил голову, изучая её. Ветер трепал его длинные светлые волосы, выбивая пряди изпод шляпы.       — Значит, тебе нужно быстро добраться в город? Раньше всех?       — Да. Пожалуйста, отвези меня, — взмолилась девушка.       Он усмехнулся — дерзко, но мягче, чем раньше, будто её просьба задела в нём что-то человеческое.       — О, ты просишь меня об одолжении?       — Я… я просто прошу помощи.       — Что ж, я люблю, когда красивые девушки просят меня о помощи, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. Его глаза блеснули, как у хищника, который всё видит насквозь. — Особенно такие, как ты.       Она отступила на шаг, но взгляд не отвела — и это, кажется, его позабавило.       — Так ты… отвезёшь меня? — спросила она, едва слышно.       Бутхилл перевёл взгляд на пассажиров, которые уже медленно двигались по дороге, поддерживая друг друга. Они справятся. Им не нужен он.       А вот девушке, стоящей перед ним, нужна.       Он вздохнул, будто сдаваясь, но уголки губ дрогнули в тени улыбки.       — Ладно, милашка, твоя взяла. Довезу тебя в город, раз уж тебе так нужно увидеть брата.       Она замерла, будто не веря:       — Правда?       — Ага, — он подмигнул. — Не могу же я оставить такую красоту на обочине. Тебя тут в миг шакалы разорвот.       Бутхилл коротко свистнул. Чёрный жеребец, до этого нервно крутившийся у обочины, вскинул голову и сразу пошёл к нему, заржал.       — Вот так, Гром, — пробормотал Бутхилл, проводя ладонью по шее лошади. Животное фыркнуло, но успокоилось.       Он взялся за седло и одним лёгким, отточенным движением вскочил наверх. Сел ровно, уверенно, будто слился с животным.       — Ну же, — сказал Бутхилл, указывая на гнедого жеребца, — садись, если хочешь добраться в город. У меня нет второй лошади для тебя.       Робин подошла ближе, всё ещё неуверенно, будто боялась, что он передумает. Пыль липла к её юбке, солнце жгло плечи, но она смотрела только на него, чувствуя, как внутри всё сжимается — от страха, от усталости, от того, что этот мужчина казался ей одновременно пугающим и спасительным.       — Спасибо… сэр.       — Не называй меня «сэр», — недовольно проворчал он, не отводя взгляда. — Я не из тех, кому это нравится.       — А как мне следует обращаться?       Он задержал на ней взгляд — долгий, тяжёлый, будто взвешивал её слова, её страх, её упрямство.       — Бутхилл. Этого вполне достаточно. Местные знают это имя.       Она кивнула, сглотнув.       — Я Робин Эллис. Приятно познакомиться.       Бутхилл протянул ей руку. Ладонь — тёплая, шершавая, грубая, как у человека, привыкшего часто трудиться. Робин вложила свою — и в тот же миг почувствовала, как дрогнули пальцы. Он подтянул её вверх, помогая взобраться в седло перед собой. Его рука на мгновение коснулась её талии — короткое, почти случайное прикосновение, но оно обожгло сильнее полуденного солнца.       — Держись крепче, — предупредил Бутхилл, беря поводья и легко понукая лошадь.       Она послушно обхватила его руками. Он чуть подался в седле, чтобы ей было удобнее, и Робин почувствовала тепло его груди у своей спины, запах кожи, пыли и чегото ещё — резкого, но странно успокаивающего.       Лошадь тронулась, и они поехали по дороге, оставляя позади разбитый дилижанс, пыль, запах пороха и крики, которые ещё недавно звенели в воздухе.