Весна - время перемен

(От лица Феди) Новый год мы встречали вдвоём. Это было странное, непривычное чувство — не нужно было никуда идти, не нужно было изображать радость перед чужими людьми. Мы просто сидели на нашем диване, укрывшись одним пледом, смотрели, как за окном кружит снег, и ждали двенадцати. Я купил небольшую ёлку — метр с небольшим, пушистую, с запахом хвои, который мгновенно заполнил всю квартиру. Мы нарядили её вместе: я доставал игрушки из коробки, Рома вешал их на ветки. Его пальцы дрожали — от холода или от волнения, не знаю. Но когда он повесил на самую верхушку маленького стеклянного ангела, я заметил, как он улыбнулся. По-настоящему. Не дежурно, не через силу. А так, как улыбаются, когда внутри тепло. — Красиво получилось, — сказал он, отступая на шаг, чтобы оценить результат. — Ага, — согласился я. — Особенно ангел. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той самой боли, которую я уже научился узнавать. — Знаешь, в детстве я верил, что ангелы существуют, — сказал он тихо. — Думал, что они смотрят на меня и охраняют. А потом понял, что самые страшные вещи происходят, даже когда они смотрят. Я не нашёлся, что ответить. Просто подошёл и обнял его. Он уткнулся носом мне в плечо, и мы стояли так под ёлкой, пока куранты не начали отсчёт. — С новым годом, — сказал я, когда стрелки сошлись на двенадцати. — С новым годом, — ответил он. Мы поцеловались. Под бой курантов, под сверкание гирлянды, под тихий скрип снега за окном. В этом поцелуе было всё — и надежда, и страх, и обещание, что следующий год будет лучше. Должен быть лучше. Январь тянулся медленно, как патока. Школа, уроки, подготовка к экзаменам. Мы жили тихо, почти незаметно. Родители Ромы больше не беспокоили — отец находился под следствием, мать приходила в себя у своей знакомой, изредка звонила, говорила о пустяках. Они словно менялись ролями — теперь она была той, кто искал поддержки, а не требовал послушания. Рома стал другим. Не сразу, не вдруг — маленькими шагами. Он начал спать спокойнее, перестал вздрагивать от каждого шороха. Иногда я замечал, как он сидит на подоконнике, смотрит в окно и о чём-то думает. Я не спрашивал — он сам рассказывал, когда был готов. — Знаешь, — сказал он однажды вечером, когда мы лежали в темноте, — я думаю, что никогда не смогу их простить. Отца — за то, что он делал. Мать — за то, что позволяла. Я молчал, давая ему пространство. — Но я не хочу носить это в себе всю жизнь, — продолжил он. — Не хочу, чтобы злость сжирала меня изнутри. Я хочу… я хочу просто жить. Как все. Ходить в школу, сдавать экзамены, поступить куда-нибудь. Может, работать. Строить планы. — Планы — это хорошо, — сказал я. — А у тебя есть планы? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Я задумался. Планы… Я никогда не думал о будущем дальше завтрашнего дня. Слишком долго я просто выживал, прятался в своей скорлупе, ждал, когда всё наладится само собой. А теперь, когда всё действительно начало налаживаться, я растерялся. — Наверное, — сказал я осторожно, — мой главный план — это ты. Чтобы ты был рядом. Чтобы мы были вместе. А всё остальное — как получится. Он усмехнулся — той самой, тёплой усмешкой, от которой у меня ёкало сердце. — Романтик, — сказал он с тенью насмешки. Февраль принёс первые оттепели. Снег начал таять, по утрам на крышах висели сосульки, и воздух пах весной — той самой, о которой когда-то говорила моя мама. Я вспоминал её слова — «весной жизнь всегда меняется» — и думал о том, как много изменилось с тех пор. Она ушла, отец съехал, я остался один в этой квартире. Но по-настоящему одиноким я себя не чувствовал. Потому что теперь у меня был Рома. Мы готовились к ЕГЭ, сидели над учебниками до ночи, пили кофе литрами и ругались из-за решений задач по физике. Он стал лучше учиться — без давления, без страха, просто потому что хотел. И это было главное изменение: он делал что-то не потому что "надо", а потому что "хочется". Для себя. Для нас. Однажды, когда мы решали очередной вариант по математике, он вдруг отложил ручку. — Федь, — сказал он, глядя на меня серьёзно. — Что? — Я хочу тебе кое-что показать. Он закатал рукав кофты. И я увидел. Его запястье было чистым. Никаких свежих шрамов, никаких розовых полос. Только старые, уже побелевшие рубцы. — Я перестал, — сказал он просто. — Месяц уже. Не знаю, навсегда ли. Но пока… пока получается. Я смотрел на его руку и чувствовал, как к горлу подступает комок. Я хотел сказать что-то правильное, важное, но все слова казались пустыми. Поэтому я просто взял его запястье, прикоснулся губами к этим старым, бледным линиям и прошептал: — Я горжусь тобой. Он не ответил. Только сжал мою руку в ответ. Март. Апрель. Май. Время летело стремительно. Мы сдали экзамены, получили аттестаты, стояли на последней линейке. Нас никто не поздравлял — родители Ромы не пришли, мои — тем более. Но мы стояли рядом, и это было важнее любых цветов и аплодисментов. — Ну что, Булатов, — сказал Рома, когда мы выходили из школы в последний раз. — Школа позади. Что дальше? — Дальше — жизнь, — ответил я. — И страшно, и интересно, — усмехнулся он. — А мы привыкли. Мы пошли домой. По улицам, которые стали нашими за эти полгода. Мимо катка, где мы когда-то учились стоять на коньках и падали. Мимо заброшенной мастерской, где прятались от всего мира. Мимо его старого дома, где теперь жили чужие люди. Мимо всего, что было, но больше не имело значения. Впереди было лето. И новая жизнь. Которая, я знал, будет трудной, но теперь у нас был опыт. — Федь, — сказал он, когда мы подошли к нашему подъезду. — М? — Спасибо. За всё. Я посмотрел на него. На его рыжие, выгоревшие на солнце волосы. На веснушки, которые стали ярче. На глаза — спокойные, тёплые, без той боли, что была раньше. — Не за что, — ответил я. — Мы же одна команда. Конец.