Весна - время перемен

(От лица Ромы) 5 декабря, вторник. Первый день новой жизни. Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в затылок. На секунду меня сковал ледяной ужас - родители, обыск, полиция. А потом я вспомнил. Тёплая рука, лежащая на моём боку. Спокойное, ровное дыхание. Запах его шампуня - что-то мятное, дешёвое, но такое родное. Я не открывал глаза. Я просто лежал и слушал, как бьётся его сердце. Где-то рядом, в сантиметре от моей спины. Моё личное, живое доказательство того, что вчерашний день не был сном. Диван оказался шире, чем я думал. Мы поместились вдвоём, хотя спали вплотную, как щенки в корзине. Я не хотел просыпаться, не хотел шевелиться, не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Но реальность ворвалась в мою голову вместе с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь занавески. Сегодня нужно было идти в школу. Нужно было смотреть в глаза учителям, одноклассникам, Даше Гордеевой. Нужно было делать вид, что ничего не случилось. Что я - обычный старшеклассник, который пришёл на уроки, как и все. Но я уже не был обычным. Я был беглецом. Я был человеком, у которого нет дома, кроме этой квартиры. Я был тем, чьи родители, вероятно, уже подняли тревогу. - Ты не спишь? - раздался сонный, хрипловатый голос за моей спиной. Я почувствовал, как его рука сжалась на моём боку, притягивая ближе. - Нет, - ответил я, наконец открывая глаза. - Проснулся. Думаю. - О чём? Я повернулся к нему. Его лицо было в пяти сантиметрах от моего. Взлохмаченные волосы, припухшие со сна веки. Он выглядел таким… уязвимым. И таким красивым. Не кинозвездной красотой, а какой-то своей, настоящей, тёплой. От которой щемит в груди. - О том, что будет сегодня, - честно ответил я. - В школе. Он помолчал, глядя на меня. Потом провёл рукой по моим волосам, убирая их со лба. - Придём вместе, - сказал он. - Не как пара, конечно. Просто… вместе. Скажем, что встретились у подъезда. Никто не удивится. - А если спросят, где я живу? Если родители позвонят в школу? Если… Он зажал мне рот ладонью, не сильно, но настойчиво. - Стоп. Не надо забегать вперёд. Мы будем решать проблемы по мере их поступления. Договорились? Я кивнул, чувствуя, как его ладонь пахнет мылом и чем-то сладким - вчерашним пирогом, наверное. - Договорились, - пробормотал я сквозь пальцы. Он убрал руку, и я, повинуясь внезапному порыву, потянулся к нему и поцеловал. Не так, как вчера - легко и почти невесомо. А по-настоящему. Глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, весь свой страх и всю свою надежду. Он ответил, притянув меня за затылок, и на несколько минут мы забыли обо всём на свете. О школе, о родителях, о том, что за дверью существует какой-то другой, враждебный мир. Был только этот диван, этот плед и наши губы, которые никак не могли насытиться друг другом. Потом он отстранился, тяжело дыша. - Если мы так продолжим, мы никуда не уйдём, - сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка. - А может, и не надо? - предложил я, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и немного глупое. - Надо, - он сел, потянулся, хрустнув шеей. - Прогульщиков у нас и так хватает. К тому же… - он посмотрел на меня серьёзно, - нам нужно делать вид, что всё нормально. Чем дольше мы ведём себя как обычно, тем больше времени у нас есть. Он был прав. Я знал, что он прав. Но часть меня хотела просто остаться здесь, в этой тёплой, безопасной комнате, и никогда не выходить наружу. Мы встали. Он пошёл на кухню - готовить завтрак. Я остался в комнате, чтобы переодеться. Снял футболку, в которой спал, и замер перед маленьким зеркалом, висевшим на стене. Моё тело. Бледное, худое, с выступающими рёбрами. И на бёдрах - эта карта. Свежие линии, розовые и белые, пересекающиеся, накладывающиеся друг на друга. Я смотрел на них и чувствовал привычную, глухую боль. Не физическую - другую. Стыд. Я быстро натянул штаны и толстовку с длинными рукавами. Спрятал всё, что не должен был видеть никто. Особенно он. За завтраком мы почти не говорили. Я пил кофе, он ел кашу, и в этой тишине было что-то уютное, домашнее. Как будто мы так делали сотни раз. Как будто это всегда было нашей жизнью. В школе нас встретили как обычно. Никто не задал лишних вопросов. Даша Гордеева кивнула мне, проходя мимо, и спросила, готов ли я к контрольной по физике. Я сказал, что да. Не потому что готовил, а потому что не хотел привлекать внимания. Федя сидел за своей партой, я - за своей. Мы не смотрели друг на друга. Мы делали вид. Но каждые пять минут я чувствовал его взгляд на своей спине - короткий, быстрый, почти неуловимый. И от этого взгляда мне становилось теплее. На большой перемене я вышел в коридор. Мне нужно было проветрить голову. И тут я увидел её. Мать. Она стояла у входа в школу, разговаривала с охранником. В чёрном пальто, с красным от холода лицом, с сумкой, которую она судорожно сжимала в руках. Я замер, как вкопанный. Сердце ухнуло в пятки. Она увидела меня. Её глаза расширились, и она бросилась ко мне, расталкивая проходящих мимо старшеклассников. - Рома! Сынок! - её голос был полон такой боли, такого отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Она схватила меня за плечи, вцепилась, как клещ. - Ты где был? Мы обыскались! Ты даже записки не оставил! Мы с отцом не спали всю ночь! Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. В её глазах стояли слёзы. Настоящие, живые слёзы. Она не играла. Она действительно переживала. И от этого мне становилось в сто раз хуже, чем если бы она кричала и проклинала меня. - Мам, - выдавил я, чувствуя, как к горлу подступает комок. - Я… я не могу больше. Понимаешь? Не могу. - Что значит не можешь? - её голос сорвался на шёпот. - Рома, мы же хотим как лучше! Мы же любим тебя! - Ваша любовь меня убивает, - сказал я тихо, но твёрдо. Она отшатнулась, будто я ударил её. По её щеке скатилась слеза. - Ты… ты не можешь так говорить. Мы твои родители. Мы несём за тебя ответственность. - Мне уже восемнадцать, - напомнил я. - Я сам несу за себя ответственность. И я принял решение. - Какое решение? - её голос стал резче. Жить с этим… с этим парнем? В его квартире? Ты понимаешь, что это грех? Что ты губишь свою душу? - Мою душу вы уже погубили, - сказал я, и в этот момент я поверил в то, что говорю. - Молитвами. Контролем. Запиранием в комнате. Я не хочу так жить. Я не хочу притворяться. Я хочу быть собой. И если для вас это грех - значит, я буду грешником. Она заплакала. Громко, в голос, не стесняясь проходящих мимо учеников. Кто-то оборачивался, кто-то шептался. Мне было всё равно. - Я не вернусь, - сказал я. - Ты можешь звонить, можешь приходить, можешь молиться. Но я не вернусь. У меня теперь есть дом. Настоящий. Где меня не ломают. Она попыталась схватить меня за руку, но я отступил на шаг. - Не надо, мам. Пожалуйста. Не усугубляй. Она стояла посреди школьного коридора, плачущая, растерянная, сжимая в руках свою сумку. Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то во мне разрывается. Но я не мог сдаться. Не сейчас. Не после всего. - Я люблю тебя, - сказал я. - Но по-своему. И я надеюсь, что когда-нибудь ты это примешь. Я развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Потому что если бы я оглянулся, то, наверное, сломался бы. В конце коридора стоял Федя. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли и сочувствия, что я едва сдержался, чтобы не разреветься. - Ты всё слышал? - спросил я, подходя. - Всё, - ответил он. - Ты молодец. Ты держался. - Я не молодец, - я покачал головой. - Я просто устал. Он взял меня за руку. Прямо в школьном коридоре, при всех. Кто-то из проходящих учеников удивлённо обернулся, кто-то сделал вид, что не заметил. Мне было всё равно. - Пойдём, - сказал он. - Осталось всего два урока. А потом - домой. Домой. Это слово прозвучало так странно и так правильно. Я кивнул, и мы пошли в класс. Его рука - в моей. Открыто. Впервые. И пусть весь мир смотрит. Пусть шепчется. Мне больше нечего было скрывать. И не от кого было прятаться.