Весна - время перемен

(От лица Ромы) Утро началось со стука в дверь. Не громкого, но твёрдого, не терпящего возражений. Мамины шаги за дверью, её приглушённый, встревоженный голос: «Роман, вставай. Отец ждёт». Ждёт. Как палач ждёт приговорённого. Я встал. Тело болело - и от вчерашних ударов, и от странной, костной усталости. Но хуже всего горели запястья. Под рукавами кофты бинты прилипли к затянувшимся за ночь порезам, и каждое движение отрывало их, вызывая новую, острую вспышку. Я стиснул зубы. Эта боль была моей. Моим щитом. Оделся в самую неброскую, самую «правильную» одежду, какую нашёл - простые тёмные брюки и однотонную водолазку с высоким горлом. Ничего лишнего. Выхожу на кухню. За столом сидят оба. Отец - с каменным лицом, смотрит в пустоту перед собой. Мама - глаза опухшие, красные, в руках сжимает платок. На столе нет завтрака. Только чайник и три пустые чашки. Атмосфера, как на похоронах. -Садись, - говорит отец, не глядя на меня. Сажусь. Между нами - пропасть шириной в стол. Молчание тянется мучительно долго. Потом начинает мама. Голос у неё дрожит, срывается на шёпот. -Роман… сынок… это правда? Что отец вчера… видел? Я смотрю на свои руки,сложенные на столе. Рукава надёжно прикрывают бинты. -Что именно он видел? - спрашиваю я, хотя знаю ответ. Хочу заставить их сказать это вслух. -Не издевайся! - отец бьёт кулаком по столу, и чашки подпрыгивают. - Ты целовал этого Булатова! По-мужски? Как мужчина женщину! Я видел! Мама издаёт тихий, надрывный звук, будто её ударили. -Зачем? - шепчет она, и в её глазах не гнева, а какой-то животной, непонятной боли. - Зачем ты это сделал, Роман? Мы же тебя… мы же всё для тебя… -Это болезнь, - перебивает её отец, и его голос звучит уже не так яростно, а с каким-то леденящим, методичным спокойствием. - Духовная болезнь. Наваждение. Ты поддался греху, Роман. Впустил его в свою душу. И теперь он тебя пожирает. Он говорит об этом, как о диагнозе. Как о чём-то внешнем, что ко мне «прилипло». В его картине мира не может быть и мысли, что это часть меня. Что это я. -Это не болезнь, - говорю я тихо, но чётко. Впервые за всё утро поднимаю на него глаза. - Это я. -Молчать! - он снова взрывается, но уже без прежней силы. В нём есть какая-то растерянность. Он знает, как бороться с двойками, с непослушанием. С этим - не знает. - С сегодняшнего дня всё меняется. Никаких прогулок. Из школы - сразу домой. Телефон сдаёшь. Интернет отключаем. Ты будешь находиться под нашим наблюдением. И мы будем молиться. Много молиться. Вместе. Пока эта… эта скверна не покинет тебя. Этот план действий, очевидно, был выработан ночью. В нём чувствуется отчаяние. Они не знают, что делать, поэтому делают то, что умеют: ужесточают контроль и молятся. -А школа? - спрашиваю я. - А уроки? -Ты будешь ходить в школу, - говорит отец. - Но мы поговорим с классным руководителем. Чтобы следила. Чтобы этот… Булатов к тебе не приближался. Сердце сжимается в ледяной комок.«Чтобы этот Булатов к тебе не приближался». Они хотят отрезать меня от него. Окончательно. -Он ни при чём, - пытаюсь я защитить, хотя знаю, что это бесполезно. -Он - источник искушения! - в голосе отца снова слышится ярость. - И он тоже понесёт наказание! Его родителям всё расскажем! Посмотрим, как его отец, этот пропойца, к этому отнесётся! У меня перехватывает дыхание. Паника, острая и слепая, накатывает волной. Они хотят разрушить всё. Дойти до Феди. До его отца. Его отец, может, и равнодушный, но если на него надавить, если создать скандал… он ведь выгонит Федю. Или сделает его жизнь невыносимой. Из-за меня. -Нет, - вырывается у меня. - Не надо. К его отцу не лезьте. Я… я всё сделаю как вы скажете. Отец смотрит на меня с подозрительным,оценивающим взглядом. Видит ли он мой страх? Принимает ли за смирение? -Значит, будешь слушаться? Безоговорочно? -Буду, - лгу я, глядя в стол. - Только оставьте его в покое. Мама снова начинает тихо плакать. Отец тяжело вздыхает. -Хорошо. Сегодня - остаёшься дома. Осмысли произошедшее. Завтра пойдёшь в школу. И помни: мы будем следить. За каждым твоим шагом. Завтрак так и не состоялся. Я возвращаюсь в свою комнату. Дверь за мной не закрывают, но я знаю, что они где-то рядом, прислушиваются. Я сажусь за стол и открываю учебник. Не вижу букв. Перед глазами - Федя. Его спокойное лицо вчера вечером. Его губы. И его растерянное лицо, если он узнает, что я натворил. Что из-за моего дурацкого, безрассудного поцелуя теперь нам грозит настоящая катастрофа. Я сжимаю руки в кулаки под столом. Острая боль в запястьях пронзает туман в голове, возвращая к реальности. Боль напоминает: ты сам сделал этот выбор. Ты поцеловал его при всём белом свете. Ты привлёк внимание. И теперь за всё придётся платить. Но не ему. Он не должен платить. Я смотрю в окно. День пасмурный, серый. Совсем не похожий на вчерашний вечер. И я понимаю, что вчерашний Рома, тот, что целовал Федю у подъезда с чувством победы, умер. Остался сегодняшний - загнанный, перевязанный бинтами, готовый на любую ложь, лишь бы защитить того, кого любит, от последствий своей же глупости. И впервые за долгое время мне по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Не за себя. За него. За нас. Потому что враг теперь не абстрактный. Он сидит на кухне и пьёт холодный чай. И он знает наше самое слабое место.