Весна - время перемен

"Форма общения нашего семейного круга, напоминает квадрат"

Я нажал на кнопку домофона, тот издал пару негромких гудков, с щелчком дверь открылась, и я вошёл в подъезд. Шум, гул, вечный двигатель по имени Рома - пронеслось в голове. И тут, стоя перед лифтом ожидая его прибытие, я с неожиданно понял, что в школе, где были бесячие учителя, где еда в столовой была отвратной, где были шумные одноклассники - было намного лучше, чем дома. Там было шумно, тесно, иногда раздражающе, но там была жизнь. Пусть она была не моей, но она била ключом. Там была Даша с её деловыми кивками, учителя с их вечными нотациями, одноклассники со своими сплетнями и смехом. И был он - невыносимый, но живой, настоящий, как удар локтя в школьном коридоре. Там меня замечали, даже если назойливо, но всё же замечали. Лифт, скрипя, поднял меня на 7 этаж. Вставя ключ в замочную скважину я почувствовал тяжесть. Дверь открылась в тишину. Не мирную, а густую, спёртую. В прихожей пахло немного сигаретным дымом и дошираком. -Ты? - донёсся из гостиной хриплый голос отца. -Я - откликнулся я, снимая с себя обувь. Я прошел в свою комнату, бросил рюкзак на пол. Комната была моей крепостью, хоть тишина тут была почти такая же, но вроде как было лучше. Через тонкую стену доносился звук телевизора - отец смотрел бесконечные шоу, новости или спортивные передачи, фоном к его существованию. Я сел за стол и уставился в окно на такие же безликие окна соседней старой высотки. Вот он, контраст. В школе Чихранов спрашивал меня о шахматах, о музыке, о чём-то несущественном, но обращался ко мне. Здесь, дома, отец мог за весь вечер не произнести ни слова, если не требовалось спросить «Есть поесть?» или бросить «Деньги на проезд нужны?». Наше общение сводилось к обмену бытовыми фразами и деньгам на проезд или ещё что-то, которые он молча клал на тумбу в прихожей. Я вспомнил, как сегодня на перемене Чихранов, уплетая сникерс, размахивал руками, рассказывая какую-то нелепую историю про то что видел как голубь с котом дерётся. Он смеялся, и смех его был громким, заразительным, даже я, отвернувшись, почувствовал, как углы моих губ сами собой дёрнулись. А потом он спросил: «А ты такое видел?». Я, конечно, молча покачал головой. Но этот вопрос, этот простой интерес к моему опыту, пусть и отвергнутый, звучал здесь, в тишине комнаты, громче любого телевизора. Из кухни донесся звук открывающегося холодильника, затем щелчок открываемой банки. Пиво. Ещё один ритуал. Скоро отец, захмелев, либо уснёт перед телевизором, либо начнёт ворчать себе под нос о работе, о жизни, о том, как всё «пошло прахом». Я научился не слышать. Дома была безопасность от чужих глаз, но не было покоя. Здесь никто не лез в душу, не задавал глупых вопросов, не требовал быть общительным. Но именно эта не-требовательность, это полное, равнодушное отсутствие интереса давило сильнее любой назойливости. В школе я был объектом чьего-то, пусть и идиотского, внимания. Здесь я был частью интерьера. Мебелью, которая ходит в школу. Я взял наушники и включил музыку на полную громкость, пытаясь заглушить не звуки из-за стены, а эту внутреннюю, острую мысль: самое невыносимое в этом рыжем черте было то, что он, сам того не зная, своим дурацким упорством напоминал мне о том, что где-то ещё существует шум, смех, разговоры ни о чём, жизнь. И что, как это ни парадоксально, убежищем от тишины моего дома стала для меня эта шумная, неудобная школа, где за мной по пятам ходил человек, от которого я так хотел сбежать. Наступил вечер. Я вышел на кухню, чтобы попить воды. Отец сидел за столом, уставившись в экран телефона. Он даже не поднял головы. -Завтра деньги на проезд оставлю, - пробурчал он, не отрывая глаз. -Хорошо, - так же тихо ответил я. И в этот момент, глядя на его ссутуленную спину, я вдруг подумал о завтрашнем дне в школе. О неизбежном: о том, что рыжий обязательно снова подойдёт, снова что-то спросит, снова попытается разговорить. И к моему собственному удивлению, где-то в самой глубине, под всеми слоями раздражения и усталости, шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее... ожидание. Пусть даже ожидание новой попытки отгородиться. Потому что это - уже что-то. Это уже контакт. Это уже доказательство того, что я существую не только в этой квартире, наполненной тишиной и запахом одиночества.