Flor(entem) Arbor(em)

Капо уже подрагивал, собираясь закрывать двери. Тео взлетел на площадку почти вслепую — скользя по металлу кроссовками, спотыкаясь о собственное дыхание. В груди жгло; воздух не успевал за ним, но останавливаться было нельзя: двери всегда закрываются быстрее, чем кажется. Капо дёрнулся, набирая скорость. Тео ухватился за поручень — пальцы судорожно дрожали. На табло на секунду вспыхнула тонкая красная строка: «ОШИБКА МАРШРУТА», и сразу исчезла. Никто, кроме него, не отреагировал. Люди просто покачнулись вместе с капо, а у Тео внутри что-то тоже качнулось — и не вернулось на место. — Доброе утро. Пожалуйста, оплатите проезд, — заяц подлетел сбоку почти незаметно. Он протянул руку с браслетом в его сторону. Кондуктор остановился и медленно опустил взгляд к ногам юноши. — За провоз крупногабаритного питомца взимается двойная оплата. Тео проследил за траекторией взгляда зайца и удивлённо выдохнул. Янис привалился к нему боком и радостно завилял хвостом. — Но это не моя собака… Дрон помолчал несколько секунд, наклонил голову, будто что-то обдумывая: — В таком случае я выпишу вам ордер за кражу чужого животного и незаконный провоз по статье… — Это… это моя собака. Я всё оплачу, — сдался поникший юноша, с раздражением поглядывая на чёрное недоразумение. — Спасибо за понимание. Вам также начислен штраф за отсутствие поводка в границах города. Он будет списан со счёта в течение дня. Хорошей поездки. Тео смирился с присутствием этого прилипчивого создания в своём пространстве. Дома он найдёт способ отправить его обратно, а пока они просто мчались на огромной скорости через серые улицы. Люди внутри были слишком близко: запах дешёвого табака, чужих духов, пролитого кофе; чьи-то рюкзаки, локти, шорох одежды. Янис упёрся в ноги и, не обращая внимания на тесноту, дышал спокойно и тяжело — как будто всё это просто погода. Эшмар встретил их не словами, а вязкостью. Это место, где люди выживают среди развалин прежнего величия, где шум машин и шёпот теневых сделок сливаются с гулом дальних механизмов. Здесь звук становился гуще, улицы — плотнее, небо — ниже. Рекламные панели мерцали неровно, будто экономили свет. По стенам сползали выцветшие граффити, поверх которых уже легли новые, сделанные наспех. Район был не страшным — просто внимательным. Здесь смотрели из-под капюшонов, с балконов, из витрин круглосуточных ларьков. Здесь не задавали вопросов, если ты выглядел усталым и шёл быстро. Торговцы синтетикой переговаривались короткими фразами; у входа в имплант-мастерские висели списки скидок; казино открывались ещё до полудня. Возле бюро частных кредитов всегда стояла пара людей, которые думали слишком долго. Тео шёл привычно, не оглядываясь. Янис держался рядом, иногда забегал вперёд и снова возвращался. Здесь всё для него было новым, но чувствовал он себя явно на своём месте. Несколько прохожих хмыкнули; кто-то кивнул собаке вместо хозяина. — Какая милая собачка! — раздалось слева. Преувеличенно сладкий, скрипучий голос, пропитанный алкоголем и сигаретами. Женщина в вызывающем красном наряде стояла у стены, опираясь на треснувший каблук. Механическая рука лениво махала в их сторону. Помада была размазана — словно она то смеялась, то плакала и не потрудилась навести порядок. — И мальчик очень даже ничего, — хищно улыбнулась она, окидывая Тео оценивающим взглядом. — Вкусняшку хочешь? Непонятно, к кому она обращалась, но чувство тошноты и омерзения поднялось к самому горлу. Тео промолчал на явную провокацию и продолжил путь. — Что? Где?.. Пусть подопечному женщина не приглянулась, зато Яниса слово «вкусняшка» заинтересовало куда сильнее. Пёс остановился рядом с ней и терпеливо ждал угощения. — Нет! — крикнул Тео, быстро возвращаясь. Янис прекрасно знал эту команду. Она ему не нравилась больше всего на свете. Брэй часто выкрикивает это слово, чтобы что-то запретить или поругать. Чёрная тушка ворчливо развернулась и нарочито медленно поплелась к Тео. — Поверь, тебе бы такая «вкусняшка» явно не понравилась. Юноша бормотал себе под нос оправдания, которые не слишком убеждали пса. Откуда он может знать, если они даже не попробовали? Этот человек такой же правильный и скучный, как его хозяин. После второго поворота по выдохшейся улице они какое-то время шли прямо, пока не упёрлись в старое здание. На первом этаже гудела вывеска: «Частные кредиты — быстро и честно». Буквы «честно» время от времени подсвечивались красным, словно кто-то помечал слово как ложное. Мерцание было неровным, как сердцебиение на изношенном мониторе. Запах внутри был спёртым: дешёвые конфеты, распечатанные коробки еды на вынос, старый пылесос. Тео воровато огляделся и, не заметив препятствий, украдкой направился к лестнице на второй этаж. — Привет, Тедди. Тебя не было всю ночь. В пустоте прозвучал ленивый голос. Грузный, не слишком старый, но уже отпустивший молодость мужчина прямо смотрел на Тео. Он постукивал пальцами по столу в такт навязчивой музыке из колонки. В этих жестах и словах не было упрёка — скорее интерес и лёгкое беспокойство. — У меня были дела. Срочные, — не оборачиваясь, ответил юноша, стоя на последней ступени. Ему не хотелось врать этому человеку, но рассказывать правду было слишком личным. Мужчина, чьё имя упрямо выпадало из памяти, был хозяином бюро и проявлял к нему особую заботу. Возможно, виной тому было далёкое — если сильно прищуриться и отойти на пару шагов — сходство с парнем на фотографии. Младший брат или сын — этого Тео тоже не помнил. — Понял, понял. Можешь не рассказывать, — он понимающе улыбнулся. — А что в пакете? Тео замялся — не потому, что не хотел делиться, а потому, что не знал, что там. Второпях собираясь в чужом доме, он, кажется, прихватил лишнего. — Это… — он раскрыл пакет, — сэндвич с чем-то зелёным. Хотите? Он едва заметно поморщился при упоминании салата между свежей булкой и сыром. Пакет с завтраком быстро перекочевал на стол мужчины, который небрежно вытирал руки о джинсы. — Хочу, хочу. Спасибо, Теди. И ты угощайся, — ещё шире заулыбался хозяин, протягивая Янису что-то похожее на сосиску. Появление собаки его ничуть не удивило. Пока жильцы не доставляли проблем, им позволялось заводить животных — тем более таких славных. — Ваша рука… — пока мужчина гладил жующего пса, Тео заметил на запястье пятно мшисто-зелёного цвета. Он нахмурился и подхватил Яниса за ошейник. Говорили, что животные этим не болеют, но осторожность никому не повредит. Пятно было слишком ровным, чтобы быть грязью, и слишком живым, чтобы быть просто синяком. — Ах, это? Ерунда, не переживай. Мужчина отмахнулся, потёр повреждённый участок кожи и начал бормотать о плесени на стенах. В сухом воздухе витали частички пепла, пыли и белого запрещённого — но точно не плесени. — Ясно. Хорошего дня, старший, — надрывно сказал Тео. Яниса пришлось держать на руках: тяжёлая тушка не желала двигаться к лестнице без новой порции еды. Юноша подхватил его под передние лапы, сцепил пальцы и короткими шагами двинулся к коридору, ведущему наверх. Они знакомы меньше суток, а он уже успел вывернуть ему душу наизнанку и причинить столько хлопот. Янис оценил старания подопечного и не стал мучить его дальше: по ступеням поднялся сам. Дверь открылась мягко. Комната встретила тишиной, в которой не было ни упрёка, ни ожидания. Небольшое окно, стол у стены, узкий шкаф. Ничего лишнего — только звенящая серая пустота. Янис прошёл внутрь как хозяин, обнюхал углы, шумно вдохнул — и вышел. Его дело сделано: подопечный доставлен домой в целости и сохранности, как было велено хозяином. Теперь можно домой. — Присядь, а я найду номер твоего хозяина. Только никуда не… Когда Тео обернулся, Яниса уже не было в квартире. Юноша на секунду потерял дар речи, руки забило мелкой дрожью. Он был живым и осязаемым — это точно не могло быть новым видением. Пухлый зверь был чёрным. Ошибки — красными. Если только его разум не решил сыграть в новую игру — без правил, без объяснений. Дыхание участилось, в глазах задвоилось. Тео выбежал на улицу, пытаясь выцепить среди разношёрстной толпы большую собаку. Он не мог исчезнуть так быстро. — Ты! Беглец нашёлся на остановке. Их разделяла двухполосная дорога и красный сигнал светофора. Янис прибился к случайному прохожему с маленьким терьером на руках. Человек присел на корточки и с серьёзным видом разговаривал с псом. Когда прибыл новый капо в Варренс, он ловко подцепил поводок к ошейнику Яниса — и исчез за закрывающимися створками. Он просто уехал. Янис пропал так же просто, как появился — без драм, без объяснений, словно часть города, которая решила сменить маршрут. Тео ещё секунду стоял, вцепившись пальцами в подол куртки, пока светофор сменил цвет, а толпа снова потекла своим течением. Мир, казалось, сделал короткий рывок и снова пришёл в норму — той самой кривой, шероховатой норме Эшмара. Он развернулся и пошёл домой. Дом не нужно было искать — он сам находил тебя. Узкие проходы между домами, облупившиеся перила, сушащиеся на ветру чужие футболки, капающие кондиционеры. Здесь всё знало его шаги. На втором перекрёстке воздух стал гуще, тяжелее. Тео вдохнул привычный запах — жареного масла и мокрого железа. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу; его невозможно было спутать ни с чем. На каждом доме висели пожарные лестницы — длинные, ржавые, словно чужие шрамы на бетоне. Они всегда вели куда-то вверх, в хмурое небо, куда никто не поднимался. Тео любил смотреть на них. Хорошо, когда у города есть запасной выход, даже если ты им не пользуешься. Он был дома. Запах жареного масла и мокрого железа держался в воздухе плотной плёнкой. Звуки улицы проникали через щели — глухо, как через воду. Квартира приняла его без радости и без облегчения — просто как контейнер, который снова наполнили. Сажа сидел в лежанке, повернув голову в его сторону. Серые глаза не выражали ничего — ни радости, ни упрёка. Кот просто фиксировал факт присутствия: человек вернулся. Хвост лёгким движением ударил по ткани и замер. Он не подошёл ближе. Миска была полной. Вода — свежей. Лоток — чистым. На столе стояла кружка с водой, рядом — пара мятных леденцов, которые он на дух не переносил. Предметы будто сдвинулись на доли сантиметра — не так, как он их оставлял. Не ярко, не демонстративно — едва-едва. Достаточно, чтобы заметить. Недостаточно, чтобы быть уверенным. Тео задержал взгляд. Потом отвёл. Думать об этом не хотелось. Сажа медленно моргнул и отвернулся, словно поставил точку. Он снова улёгся, поджал лапы, закрылся от мира серой спиной. Никакого «вместе», никакого «ждал». Просто ещё одно живое существо в пространстве, где нельзя до конца чувствовать себя безопасно. Тео выдохнул и поймал себя на том, что делает это слишком тихо, словно боялся, что его услышат. Даже здесь он не разрешал себе звука. Дни тянулись непозволительно медленно: тягуче, слипаясь между собой в один непонятный комок. Они не кончались, а просто меняли маску. Тео перестал считать. Цифры стали скользкими и рассыпались, как соль с мокрых пальцев. Он почти не выходил из квартиры, и именно здесь стало хуже всего. Он честно делал то, чему учили: очерчивал границы. В первый день он выставил у дальней стены картины — те самые картины-образы, которые писал по совету матери. Тёмные, мрачные силуэты без цвета выстроились в ряд, готовые в любой момент атаковать. Тео сел на пол в середине комнаты, мысленно выставил границу и начал дыхательное упражнение. Стены квартиры дышали вместе с ним в такт, улавливая каждое колебание воздуха, дрожь ресниц и подёргивание пальцев. Здесь моё безопасное пространство. Я здесь. Они — там. Существа не торопились. Они выжидали — пока неразумный мальчик закроет глаза. Усыпляли бдительность, внимательно наблюдали пустыми глазницами. Повернутые спиной, смотрящие в сторону или в пустоту, они плавно меняли своё положение. Уродливые фигуры без чётких очертаний потянулись к нему. Грязная, кривая рука без кисти с самого большого холста в середине перешла в другую плоскость. Слепо ощупала воздух вокруг и бесшумно опустилась на пол. Вслед за рукой из картины медленно полезло существо. Слои неровной масляной краски стекали по его телу, струились по шероховатой поверхности и перетекали на пол, оседая густой массой. Когда создание полностью освободилось от оков ткани, за ним пошли остальные. Граница двигалась вместе с ними, сужаясь до полоски, не толще волоса, вокруг Тео. Страх живёт в неизвестности. Лицо — правда. Тео открыл глаза. Силуэты, будто насмехаясь над его страхом, устремились к нему быстрее. Бисеринки холодного пота собрались на висках. Затылок онемел. Кожа на левой руке стёрлась в кровь под безжалостными ногтями правой. Граница исчезла окончательно. Одна из рук почти коснулась его лица. Тело двигалось само: он вскочил на ноги и, спотыкаясь, понёсся в «безопасность». Тео запер дверь, залез в ванную. Он сжался в тугой комок, закрыл голову руками, спрятался. В ушах загудело, взгляд помутился, воздуха резко перестало хватать. Ничего не вышло. Они пришли за ним без слов и объяснений — с ощущением угрозы, подавления. Хватит. Хватит! Это не реально… За дверью быстро поскребли по полу, словно оттирали налипшее пятнышко. После этого звуки на мгновение пропали, усыпляя бдительность пугливого мальчишки. Тео со страхом посмотрел на дверь. Неуверенный царап перешёл выше — сперва одиночный, потом набирающий обороты. Тысячи, а может миллионы рук стирали пальцы в кровь в отчаянной попытке добраться до него. Как под гипнозом, Тео расцарапывал себе руки, грудь, шею. В теле стало слишком тесно. Если вырваться из него, то всё закончится. Нужно лишь перетерпеть боль. Под ногтями собирались кровь и кусочки кожи. Температура поднималась, а датчики механического сердца били тревогу, загораясь красными огоньками. Ещё чуть-чуть и он прорвёт эту защиту, чтобы обрести покой. Остановись. Не нужно бояться. В щель под дверью с трудом пролез красный палец, а затем и вся кисть. Рука что-то нащупывала на полу, но дальше пролезть не могла или не пыталась. Тео остановил движения. Лёгкие судорожно вбирали кислород. Датчики сменили цвета на жёлтый, затем на зелёный. Самого страшного удалось избежать. Он не отводил глаз от руки. Застыв на месте, Тео надеялся, что его не заметят и скоро уйдут. Рука и правда ушла, бесследно растворившись в кафеле. Звуки прекратились. Но расслабляться рано. Под дверью пролетела шуршащая обёртка. Она прокатилась по полу и остановилась ровно посередине комнаты. Та самая конфета, что лежала на столе кухни. Тео устало прислонился спиной к холодной плите. Сегодня не вышло. Чуда не произошло. Мы не машины, Теодор. Память — не дверь, которую можно выбить. Силуэты — не ошибка. Это — ты. Контроль пока ещё у тебя. Слова Фроста эхом пронеслись в голове, отскочили от стен и исчезли. Наноботы в теле начали активную работу по устранению ран. Красные следы на коже затягивались быстро и естественно. Тео отрешённо наблюдал за этим процессом. Закралась предательская мысль, что и приступ, и звуки были всего лишь иллюзией — игрой богатого воображения. Только блики зелёной конфеты в свете лампы напоминали о реальности происходящего. Он чувствовал опустошение. Перешагнув через лишнюю деталь на гладком полу, Тео вышел в комнату. Гладкая поверхность двери не помнила о случившемся. Будто обретя собственное сознание, квартира тоже исцелялась, маскируя раны под краску. Картины со своими обитателями мирно стояли на своих местах. Никакого движения. Юноша горько усмехнулся и лёгким движением руки подтолкнул каждую из них к падению. Теперь они не будут смотреть на него с насмешкой. Тем же вечером на стене возле двери в ванную появился белый квадратик, размером не больше ладони. На стикере были выведены ровные слова: «День первый. Неудача. Границы нарушены». Тео утешал себя, что это не конец. Он попробует снова и обязательно доберётся до сути. Он не стал убирать картины с пола — пусть лежат, раз никому не мешают, а вот тоненький белый усик с чёрным корнем присоединился к остальным на прозрачной липкой полоске на стене. Это было незатейливое хобби Тео: собирать по квартире опавшие усики Сажи и клеить их на скотч. Их было уже пять — разной длины и окраса. Подобные мелочи служили для юноши своеобразным якорем. Они существовали в реальности и никогда не переносились наизнанку кошмаров. Так он мог отличать явь от ряби иллюзий. Второй день он провёл у мольберта. Уверенно выводя каждую линию на холсте, Тео не хотел останавливаться ни на секунду, словно мог таким способом запереть их там. На третий день границы стали мягкими. Картины утром стояли рядом с мольбертом в углу. Кружка со свежей водой оказалась ближе к краю стола, чем он её оставил. Леденцов стало больше. Он долго смотрел на них и не трогал. Если не двигать, возможно, они уйдут сами. Технику он соблюдал. Мысли — нет. Иногда он ложился на голый пол, прислонял ухо к холодной поверхности и считал до десяти. Потом ещё раз. И снова. Пока не переставал понимать, сколько уже было. Сначала квартира была укрытием. Потом — коридором, слишком длинным для такого маленького пространства. Потом она стала смотреть. Границы он рисовал каждый день: мелом, маркером, ногтем по столешнице. Квадраты, круги, словечки на стенах. Буквы к вечеру сползали. Маркер расплывался. Мел отпечатывался на ладонях, хотя он к нему не прикасался. Он не спорил. Просто стирал и рисовал снова. И так раз за разом. К вечеру пятого дня Тео заметил на стенах розовые стикеры. Рядом с его белыми квадратиками нестройным рядом висели другие. Там было что-то криво нацарапано, но он не стал читать. Если не трогать — им надоест эта бессмысленная навязчивость. Позже плохо читаемые буквы перешли со стикеров на голые стены, зеркало в ванной, внутрь шкафа. Даже на потолок. К усикам Сажи прибавился один полупрозрачный чехол коготка. Тео его не находил. Когда слов стало слишком много, он решил наблюдать. Сел перед стеной и несколько часов пристально вглядывался в пустоту. Бумажек ожидаемо не прибавилось. Им на смену пришли голоса, тени. Щекочущие ухо перешёптывания со стороны картин, смешки и издёвки. Силуэты с неподдельным весельем наблюдали за его тщетными попытками обрести контроль над собственной жизнью. Сажа перестал быть якорем. Кот ходил своим маршрутом, как всегда, но иногда останавливался и шёл по воздуху взглядом, как по нитке. Мимо Тео, мимо стены, в точку, где ничего не было. Шерсть на загривке вставала дыбом. Он тоже смотрел туда и начинал слышать медленный вдох, которого не существовало. Ночью начиналось главное. Квартира становилась не комнатой, а живым организмом. Пульс шёл по трубам. Стены погружались и всплывали вместе с его дыханием, и стоило замереть — они продолжали двигаться. В ванной плитка становилась чуть влажной, как кожа. В зеркале отражение ложилось не вровень, отставало на долю движения. Он улыбнулся, чтобы проверить и не дождался ответа сразу. Тео не спал, просто закрывал глаза, но квартира не исчезала. Она принимала облик старого знакомого, присаживалась рядом. Садилась так близко, что он чувствовал тяжесть на краю ванны. Он не смотрел туда. Понял, что смотреть — значит признать. Голоса не уходили. Они звучали его голосом — только тише и правильнее. Они подсказывали, где он забыл закрыть воду, где не дорисовал линию границы, где поставил кружку не туда. Исправляли и заботились. Он слушал их, потому что так становилось чуть ровнее. Иногда техника границ работала совсем немного. Ладонь на холодном кафеле, подсчёт до десяти. На семь — стены шевелились. На девять становились слишком близко. На десять — начинали ждать, пока он откроет глаза. Он перестал включать воду на кухне: звуки капель звучали как шаги. Перестал закрывать дверь в ванную, ведь за закрытой дверью кто-то мог стоять. Открытая дверь была не лучше, но честнее. Он начал замечать, что вещи дышат, когда он их касается. Кружка теплеет от ладони слишком быстро. Холсты шуршат, хотя сквозняка нет. Вещи в шкафу меняют положение, группируются, прячутся — по категориям, цветам, длине рукава. Там, где они лежали неправильно, на миг вспыхивали тонкие красные рамки — тихие, неагрессивные, но настойчивые. Он отворачивался, и рамки гасли. Возвращал взгляд, они загорались снова. Тео понял, что небезопасно не снаружи. Небезопасно — внутри. Квартира не нападала, но предлагала. Пододвигала к нему тишину и ставила её рядом, как чашку воды ближе к краю стола. Он пытался не отвечать. И впервые за долгое время он испугался не того, что видит. Он испугался того, что это становится привычным. Под конец шестого дня телефон завибрировал. Тео долго не реагировал. Он смотрел куда-то сквозь, в пустоту. Тело не переставала бить мелкая дрожь, ранки на руках не успевали затягиваться, уставшие глаза покрылись красной паутинкой, нежно-голубые топазы померкли. Звонки не прекращались. Призрачный собеседник, не получивший ответа, становился всё более навязчивым. — Теодор, ответь мне. Его грубо вырвал из оцепенения недовольный, плохо сдерживаемый крик отца. Со снятого браслета на кухне спроецировался голографический облик статного мужчины в строгом костюме. Он не видел сына — мог только слышать. — Теодор! Немедленно подай голос. Он как по команде собрал себя с пола, встал и подошёл к проекции. С низко опущенной головой надломленно прохрипел: — Я здесь, отец. — Послезавтра сопроводишь мать на банкет в честь дня рождения его Светлости. Не просил — поставил в известность. — У меня встреча в этот день. Не могу, — тихо возразил Тео. Лицо Шепарда исказила гримаса злости. — Мне плевать. Ты пойдёшь на приём и вручишь подарок. — Но… — Не обсуждается. Завтра приедешь домой. Елена подготовит костюм и прочие мелочи, — обрубил мужчина. Проекция выключилась автоматически. Свет в тёмной комнате погас. Тео смотрел на место, где недавно стоял отец, с недоверием. Ему действительно плевать? Конечно, плевать. Кому нужен такой, как ты? Сломанный, слабый, дефектный… Дикий хохот переливами смешивался с громким шёпотом. Он был везде: в кружке с водой, в картинах, в не кончающихся розовых стикерах на стенах. Казалось, он проникал в самую душу, разрывал, швырял в разные углы и снова собирал воедино. Ему вдруг стало до нелепости смешно. Болезненный крик отчаяния вырвался из горла и превратился в истеричный смех вперемешку со слезами. Он никому не нужен. Смех оборвался так же резко, как начался. Тишина вернулась — плотная, набухшая. И в этой тишине на кухне негромко щёлкнула дверца. Он обернулся. На столе лежал новый розовый стикер. Ровный почерк. Всего два слова: «Мы рядом».