Твой лучший снайпер

Ксено ненавидел их всех. Каждого человека поименно. Никчемные, тупые, трусливые выродки. “Это слишком рискованно, доктор Ксено!” “Инвесторы не одобрили такое вложение.” “Вы забываетесь, Уингфилд!” Тошнотворные визги крыс из комитета, тошнотворные попытки угодить посредственностям, которые ничего не смыслят в науке. Бюджеты, этика, бесконечная бюрократия — палки, что изо дня в день ему вставляли в колеса, — сегодня этого было слишком много. Ксено взорвался. Последней каплей стала папка с документами по проекту, что он из раза в раз защищал перед всевозможными комиссиями, с красной пометкой “Отказано”. Она отправилась в полет первой, прямо из окна его лаборатории, разлетаясь на десятки исписанных листов — плоды его сложной, кропотливой работы, перечеркнутые одним днем. “Я взорву эту ебучую контору, вместе со всем советом директоров”, — шипел про себя Ксено, стиснув зубы так крепко, что заболели челюсти. Успокоиться не получалось, внутри рычала бессильная злоба, граничащая с отчаянием. К черту работу на сегодня. Ксено ушел из лаборатории не дожидаясь конца рабочего дня, хлопнув дверью так, что в ушах зазвенело. Плевать он хотел на их сраные распорядки, протоколы и всю эту корпоративную этику, на коллег, смотревших ему вслед кто с опасением, кто со смешками. “Нашего гения опять отвергли, да?” Плевать на их жалкие ухмылки. Ксено вихрем вылетел на парковку под дождливым небом, хлопнул дверью машины и вдавил педаль газа так, что шины взвизгнули на мокром асфальте, оставляя после себя черные следы. Дождь хлестал по лобовому стеклу, размазывая огни фар в кровавые полосы. Ксено стиснул в побелевших пальцах руль до хруста. Пока эти никчемные “доктора” и “профессоры” прятались за своими папками, комиссиями и протоколами, космос ждал, а он, — гений, мать их, — корчился в одной клетке с крысами. “Затратно”, “рискованно”, “авантюра” — да, как же! А что не рискованно? Годами перекладывать бумажки? Ксено остановился на светофоре, выудил из кармана телефон, набирая сообщение: “Приедешь?” — без сентиментальных “пожалуйста” и “мне плохо”. Стэнли был ему нужен. Он не спросит, “что случилось”. Стэнли просто приедет, и этого достаточно, чтобы не сойти с ума. “Да. Скоро.” — ответ пришел практически мгновенно, без лишних вопросов. Ксено сдавленно выдохнул. Ключи звякнули в замке, и Ксено оказался внутри своей пустоватой квартиры. Такой же клетке из бетона и одиночества. Прототипы будущих и маленькие копии уже существующих изобретений, документация, которую он сам же приносил сюда с работы, книги, посвященные науке, — сейчас он ненавидел это все почти так же, как и весь остальной мир. Какой толк от этого хлама, если какая-то сука вроде Роуд может перечеркнуть все одним движением пальца? Ксено подошел к кухонной стойке и, достав стакан, налил в него воды, чувствуя как дрожат руки. Какого хрена он вообще должен унижаться, выпрашивая, вымаливая разрешение работать, покорно кивать, пожимать руки и трястись над милостивым решением “сверху”? Воспоминание о сегодняшней комиссии снова ожило в голове вспышкой, вызывая новый приступ ярости. Ксено швырнул стакан об пол, представляя себе вместо него голову Бернса, хрипящего про бюджет. Осколки разлетелись веером, но ему было плевать. Он был готов перебить вообще все стаканы в доме, лишь бы это дало вздохнуть полной грудью, без отвратительного кома в горле. Но легче не стало ни на секунду. Ксено взял новый стакан в руки. Мысль о давно подаренной кем-то бутылке виски, стоящей под стойкой, казалась уже гораздо более здравой, чем просто битье посуды. Способность алкоголя снижать умственную активность могла оказаться не такой уж бесполезной. Он вытащил бутылку на свет и вместе с ней направился к дивану, стоящему в маленькой гостиной. Ксено плеснул немного жидкости в стакан и выпил залпом, чувствуя, как спиртное обжигает пищевод. Внутри потеплело, но злоба не утихла. Он налил еще, стараясь не задумываться, как же жалко, должно быть, выглядит со стороны попытка гасить эмоции алкоголем. Вообще плевать как это выглядело, смотреть все равно было некому. Щелчок входной двери прозвучал почти как долгожданное облегчение. Ксено не запер ее, специально, чтобы не вскакивать с места, как только услышит звонок, но все равно сразу поднялся с дивана и вышел к Стэнли, стоявшему на пороге в мокрой от дождя куртке. — Они закрыли мой проект, — фраза вышла горькой, но почти спокойной. Ксено даже пожал плечами, будто сам говорил: “ну, бывает”. А потом шагнул навстречу Стэнли и обнял, вдыхая запах сигаретного дыма и мокрой кожи. — Ненавижу твои ебучие сигареты, — прошипел Ксено, крепче впиваясь пальцами в его плечи, словно собирался сделать так же больно, как было ему самому. — Неужели нельзя убивать себя каким-нибудь другим способом? — Ксено, — выдохнул Стэнли, обнимая его в ответ. Внутри все сжалось. Ксено, что так отчаянно в него вцепился, — Его Ксено, — был таким… несчастным. От этого осознания было больно почти физически. Какое-то время они стояли молча, обнявшись, вцепившись друг в друга, и с каждой секундой, проведенной в тишине, где-то внутри Стэнли, приходя на смену пронзительной боли, все явственнее занимался настоящий, лютый гнев. “Они”, посмевшие тронуть его звезду, об этом горько пожалеют. — Знаешь, сколько времени я потратил на “мою амбициозную фантазию”? — начал Ксено, чувствуя, что его самообладания не хватит ни на то, чтобы промолчать, ни на то, чтобы продолжить как ни в чем не бывало отчитывать Стэнли за сигареты. Они оба знали, что ему сейчас на них глубоко наплевать. — Расскажи мне все. Каждое слово. — Когда Ксено решил отстраниться, Стэнли просто отпустил его. — Расскажу, — Ксено криво усмехнулся, — потому что сегодня я наслушался бреда на всю жизнь вперед. Так вот, знаешь сколько времени я потратил на свои бесполезные бумажки? Неделю? Может месяц? Или, скажем, два? Может на самом деле не о чем так убиваться? Два года! Стэн, я два года работал над этим! Пытался угодить каждой комиссии, каждому бездарю, каждой жирной морде в галстуке, что приходила выкручивать мне руки своими “учитывайте наши рекомендации”, “это не подходит под нашу политику”. Я же просто обожаю угождать посредственностям, — Ксено чувствовал, как его снова начинает трясти от гнева, — только за этим, блядь, и хожу на работу! Хожу слушать про бюджеты, про этику, про политику. Я тащу их в космос, пока они прячутся в своих бумажках! И меня от этого уже тошнит. Сегодняшний цирк — выше моих сил. Я больше не хочу, Стэн. Мне по-е-бать. Плевать. Все, чего я хочу — выпить столько виски, чтобы у меня отключился мозг, и я забыл эти два года работы, как будто их не было. Хороший план, правда? — Отличный, — Стэнли кивнул и, раздевшись, пошел следом за Ксено, обессиленно рухнувшим на диван в гостиной. Он не стал ничего спрашивать про стеклянную крошку, усыпавшую кухонный пол, просто взял себе второй стакан и опустился рядом. Ксено говорил о сегодняшней встрече, о комиссии, о папке с бумагами, что полетела в окно, о шепотках за спиной про “отвергнутого гения”. Говорил то плохо скрывая клокочущую ярость, то саркастично, а то просто устало, почти безнадежно, когда на время заканчивались силы сопротивляться и злиться. Стэнли молчал, разливая виски по стаканам, слушал, мрачнея с каждым словом. Ярость Ксено гасла, утопленная в алкоголе, уступая место тупой злобе и усталому отвращению. Ко всему: к NASA, к миру и самому себе. К тому, что есть вещи, с которыми невозможно справиться, такие бредовые, абсолютно идиотские, перед которыми ты остаешься унизительно беспомощным. — Знаешь, — он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, — иногда я думаю, что если бы их не стало… Роуд, Бернса, кого-нибудь еще из этих комиссий. Я бы ни на секунду не расстроился. Даже жаль, что ты не можешь кого-нибудь для меня убить, да, Стэн? У меня даже список есть. Пофамильный. — Ксено рассмеялся, горько, устало, не открывая глаз. Стэнли ответил не сразу. Мысль о том, что он готов убить каждого, кто посмел притронуться, смеяться, унизить его гения, до того пульсировавшая на краю сознания, встрепенулась, озвученная губами Ксено. Не ярость, а что-то темнее, глубже. Одержимость, что тлела под кожей, вспыхнула, голодная, ревнивая, с привкусом крови. — Почему нет? Могу. — Он улыбнулся. Чужое лицо в сетке прицела. Выстрел, тихий и чистый. Ксено снова рассмеялся, привалившись к Стэнли плечом к плечу, встречаясь с ним взглядом. — Не обнадеживай меня, снайпер. К моменту, когда они закончили с бутылкой, время, должно быть, подползло к полуночи. Ксено, так и сидевший, прижавшись к Стэнли боком, уложил голову ему на плечо: — Вот бы кто-нибудь отнес меня в душ, — он начал лениво, но скорее в шутку, чем на полном серьезе. Завтра его ждал еще один день в “крысиной клетке”. Надо было хотя бы попробовать к этому подготовиться, и хорошо бы не добавлять к будущему похмелью катастрофический недосып. — Спасибо, что пришел. Оставайся… как обычно. — Отнесу, — отстраняться от Ксено, лежавшего на его плече, не хотелось. Казалось, он мог бы просидеть так прямо до следующего утра, чувствуя это притягательное тепло. Близко. В голове ожила фантазия: Ксено в душе, стоящий под прозрачными струями воды. Ксено, которого можно не просто коснуться, а крепко, почти грубо, прижать к себе, не оставив шанса отступить. Еще ближе. Сердце застучало чаще. Стэнли встал одним уверенным движением. Прежде чем Ксено, резко потерявший опору, успел пошатнуться, он подхватил его одной рукой под спину, а второй под коленями, поднимая в воздух. Тот охнул от неожиданности, инстинктивно обхватив Стэнли за шею, чтобы хоть как-то удержаться в пространстве. — Вижу, мне стоило добавить, что я шучу, — Ксено коротко рассмеялся, — только попробуй теперь меня уронить, пьяное чудовище. — Ни за что, — Стэнли усмехнулся, заглянув в его безумно притягательные глаза. Он шел твердо, ни на мгновение не позволяя себе пошатнуться. Дверь ванной хлопнула за спиной, и Стэнли опустил Ксено на ноги у раковины, но не отпустил от себя. Тот не спешил отстраняться, а напротив, подался чуть вперед, шепча на ухо: — Останься со мной. — Ксено, я… — начал было Стэнли предостерегающе. Этой провокации он уже не выдержит. И если Ксено захочет, чтобы он ушел, то уходить нужно прямо сейчас, пока в нем остался хоть слабый отзвук от голоса разума. — Я сказал: останься со мной, — фраза прозвучала четко, как приказ. Ногти Ксено чуть царапнули кожу сквозь ткань футболки, когда он за нее подтянул Стэнли к себе так, что между ними почти не осталось места. Вторая ладонь скользнула вниз к животу, чувствуя, как мышцы мгновенно напрягаются под прикосновением, зацепилась за ремень штанов. — Я хочу, чтобы ты заставил меня забыть. Сделай так, чтобы я больше ни на секунду не… Он не успел договорить, когда Стэнли резко и до боли крепко схватил его за подбородок, впиваясь в губы жадным поцелуем. Ему было все равно, что Ксено хотел забыть. Стэнли сделает так, чтобы он забыл про весь мир, чтобы принадлежал только ему. Безраздельно. Стэнли целует больно, до крови впиваясь зубами в нижнюю губу, оставляя во рту соленый привкус металла. Давит пальцами на челюсти, заставляя шире открыть рот, чтобы скользнуть языком вовнутрь. Ксено сдавленно выдыхает, запуская пальцы в короткие волосы Стэнли. Натягивает их так, что кожу головы обжигает болью. Чуть подается назад, но тот следует за ним неотрывно, пока Ксено не упирается спиной в холодную плитку. Стэнли отрывается лишь на секунду, чтобы стащить с себя футболку, хватает Ксено за ворот рубашки, слыша как одна за другой с треском отрываются пуговицы, зазвенев о кафель. Тот пытается помочь, расстегивая оставшиеся дрожащими пальцами. Стэнли кусает открывшуюся ключицу так сильно, что оставляет после себя глубокий багровый след от зубов. Ксено в ответ сдавленно шипит, впиваясь пальцами в его плечи. Ладонь Стэнли скользит по горячей коже, задерживается на груди, где бешено стучит сердце, так же безумно, как и его собственное. Соски мгновенно твердеют под его прикосновениями, Стэнли проводит по ним большим пальцем, сильно, до боли, и Ксено выгибается, плотнее вдавливаясь спиной в холодную стену, выдыхая что-то неразборчивое, похожее на “еще”. Стэнли одной рукой дергает кран душа, горячая вода льется сверху, мгновенно вымачивая остатки одежды. Он прижимается к Ксено всем телом, вдавливаясь бедрами, давая почувствовать, насколько он уже твердый. Насколько давно сходит с ума. Он стаскивает с Ксено рубашку, расстегивает свои штаны, стягивая их вместе с трусами, освобождая член, который тут же упирается в мокрую ткань брюк Ксено. — Снимай, быстро, — рычит Стэнли в его губы, и от этого тона у Ксено подкашиваются ноги. Он послушно дергает молнию, спуская брюки ниже, пока они не падают к лодыжкам. Стэнли рычит, буквально рычит, прижимая его сильнее, ладонь скользит между ягодиц, пальцы находят вход и надавливают сухо, требовательно. — Подожди… там… — прошептал Ксено, но Стэнли уже хватает с полки гель, выдавливает на пальцы, не глядя, и тут же возвращается обратно. Один палец входит сразу, до конца, без подготовки. Ксено всхлипывает, впиваясь ногтями ему в спину, но не отстраняется. Стэнли добавляет второй, растягивая грубо, быстро, потому что терпеть уже невозможно. Третий палец входит уже с трудом, но Ксено сам подается навстречу, вздрагивает, когда пальцы внутри нащупывают чувствительную простату, и, задыхаясь, искусанными губами шепчет “пожалуйста”. Стэнли теряет остатки контроля. Ксено. Его Ксено протяжно стонет в его же руках, реальный, обожаемый. Стэнли вытаскивает пальцы, хватает Ксено за бедра и разворачивает лицом к стене. Тот упирается ладонями в плитку, подставляется, выгибаясь в спине, и согласно кивает. Стэнли приставляет головку и входит резко, одним беспощадным толчком. Ксено вскрикивает от боли, срываясь на стон, но в следующий момент сам подается назад, сам насаживается глубже, требуя еще. Движения быстрые, жесткие, безжалостные. Каждый толчок выбивает из Ксено воздух, каждый толчок до хлюпающего звука, до шлепков от удара бедер о ягодицы под обжигающими струями воды. Ксено уже не кричит, лишь сдавленно всхлипывает, цепляясь пальцами за холодную стену в поисках опоры, стонет, когда головка члена задевает простату. Стэнли хватает его за волосы, заставляя запрокинуть голову, прижаться спиной к его груди. Целует в шею до боли, до красной метки под следом от помады, до крови под кожей. Кусает за плечо, лопатку, шею, оставляя следы зубов везде, где достает. — Ты мой, — рычит он, — мой. И я убью каждого, кто посмеет тебя тронуть. Ксено дрожит, всхлипывает, но не отвечает. Стэнли отпускает его волосы, затем, чтобы рукой схватиться за горло, сжать, несильно, но достаточно, чтобы частично перекрыть воздух, второй рукой он находит член Ксено, обхватывает ладонью, ведет грубо с нажимом, в такт своим толчкам. Ксено чувствует, как горят его легкие, пока он пытается отвоевать каждый судорожный вдох, как слезы текут из глаз, смешиваясь с водой. Он не помнит. Не помнит больше ни о чем. Кажется, еще немного, и он готов отключиться, но каждый новый толчок, каждое резкое движение руки как удар электричеством посылают нервный импульс прямо в мозг, раз за разом возвращая его в реальность, в которой Ксено уже давно на пределе. Он кончает первым с протяжным стоном, окончательно обмякнув в руках Стэнли. Тот подхватывает его под грудь, под живот, не давая потерять опору в пространстве. Стэнли нужно больше времени. Спустя еще несколько резких толчков, сводящих с ума его нервные окончания, Ксено на мгновение закрывает глаза, теряя связь с реальностью. Приходит в себя уже когда Стэнли зовет его по имени, почти просит: — Ксено… дыши, ты мне нужен. Ксено вздрагивает, судорожно втягивая в легкие воздух, цепляется пальцами за руки Стэнли. Тот все еще в нем, и ему требуется какое-то невероятно длинное количество секунд, — Ксено уже совсем не чувствует времени, — чтобы догнать его и с медленными, глубокими толчками, наконец кончить внутрь. Но даже после этого Стэнли не отпускает. Обнимает, крепко прижав к себе, целует шею, плечи, спину, мягко проходясь губами по оставленным им же отметинам, гладит ладонями грудь, живот, и Ксено глубоко вдыхает и выдыхает, испытывая странное ощущение пьянящей эйфории. — Не отпускай меня, — пьяный бред, но слова вырываются сами собой. Ксено знает, что Стэнли не отпустит. Ни за что не отпустит.