Сказка, которая написала нас с тобой

Тишина, повисшая в тронном зале после слов Джинсу, была не просто тишиной — она стала живым существом. Она опустилась на плечи присутствующих тяжёлым, давящим покрывалом, заставив замереть даже светлячков в стеклянных шарах. Две луны за окнами замка, большая золотистая и маленькая серебряная, словно замерли в своём вечном танце, прислушиваясь к тому, что происходило в сердце Королевства Поющего Леса. Тэхен смотрел на мужчину перед собой и не узнавал собственных ощущений. Внутри него, где-то глубоко, в самом центре груди, разливалось странное тепло — не то, которое он чувствовал, когда целовал Чонгука, не то, которое поднималось от костра или горячего чая. Это было другое. Древнее. Оно напоминало течение реки — плавное, мощное, неумолимое. Оно текло по его венам, пульсировало в висках, отдавалось лёгкой дрожью в кончиках пальцев. — Ты… мой папа? — повторил Тэхен, и его голос прозвучал чужим — хриплым, надломленным, как старая скрипка, на которой давно не играли. — Но как? Ты же мужчина. Как мужчина может… родить? Джинсу стоял перед ним, и его серебристые волосы струились по плечам, переливаясь в мягком свете магических огней. Он был красив той особенной, почти болезненной красотой, которая свойственна существам, пережившим слишком много потерь. Его глаза — цвета глубокой воды, с бирюзовыми искрами в радужке — смотрели на Тэхена с такой смесью любви, боли и надежды, что у писателя перехватило дыхание. — Ты в Волшебном лесу, мой мальчик, — мягко сказал Джинсу, делая шаг вперёд и снова беря руки Тэхена в свои. Пальцы его были прохладными, но не ледяными — как вода в горном ручье в летний полдень. — Здесь законы не такие, как в мире людей. Магия здесь — не исключение, а правило. И да, особи мужского пола здесь могут выбирать. В определённый период — когда их сердце открыто любви, а тело готово принять магию — они способны зачать, выносить и родить дитя. Так же, как и женщины. Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног. В прямом смысле — его колени подогнулись, и если бы Чимин, стоявший рядом, не подхватил его под локоть, он бы просто рухнул на каменный пол, выложенный светящимся мхом. — Осторожно, — прошептал Чимин, и его голос был полон тревоги. — Тэхен, дыши. Просто дыши. — Я дышу, — выдохнул Тэхен, но дыхание его было прерывистым, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. — Я дышу, но… это невозможно. Это противоречит всему, что я знаю о биологии, о человеческом теле, о… — О мире людей, — закончил за него Джинсу, и его губы изогнулись в печальной улыбке. — Да, ты прав. В мире людей это невозможно. Но ты больше не в мире людей, Тэхен. Ты в Королевстве Поющего Леса. И ты — не совсем человек. Эти слова повисли в воздухе, как раскалённые угли, готовые обжечь. Тэхен перевёл взгляд на Чонгука, который стоял в двух шагах, сжав кулаки, и его лицо было бледным, а глаза горели золотым огнём. — Чонгук, — голос Тэхена дрогнул, — ты… ты тоже можешь? Ты способен… родить? Чонгук медленно кивнул. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, и в его глазах Тэхен увидел не страх — скорее, спокойную уверенность. — Я — часть этого леса, — сказал Чонгук, и его голос был тихим, но твёрдым. — Часть магии. Фениксы… мы можем всё, что может магия. В том числе и это. Тэхен хотел спросить ещё, но Джинсу мягко сжал его пальцы, привлекая внимание. — Расскажи всё, — попросил Тэхен, поворачиваясь к Джинсу. — С самого начала. Я хочу знать. Я должен знать. Джинсу глубоко вздохнул. Серебристый свет окутал его на секунду, и за его спиной проявились очертания огромных крыльев — не крыльев феникса, не стрекозиных крыльев фея, а крыльев дракона. Чешуйчатых, переливающихся всеми оттенками синего и зелёного, с серебряными прожилками, которые пульсировали в такт сердцебиению. Крылья были прекрасны и ужасны одновременно — они напоминали о древней силе, о временах, когда драконы правили мирами. — Я — водный дракон, — начал Джинсу, и его голос обрёл глубину, которой не было раньше. В нём зазвучала древняя сила, заставившая стены замка вибрировать. — Младший брат Намджуна, но не по крови — по духу. Мы выросли вместе, учились вместе, и я всегда был более своенравным, более страстным. Мне было тесно в рамках королевства, в правилах, которые драконы создали для себя. Я хотел видеть мир. Настоящий мир — не только магический, но и человеческий. Он замолчал, и его глаза затуманились воспоминаниями. Тэхен видел, как Джинсу уходит в прошлое, как его лицо становится мягче, моложе, как на губах появляется лёгкая, почти невесомая улыбка. — И однажды я отправился в Сеул, — продолжил Джинсу. — Маленький портал, который открывается раз в сто лет, привёл меня на окраину города. Я вышел в переулок, пахнущий дождём и жареным хлебом, и пошёл туда, куда вели меня ноги. Я не искал ничего конкретного. Просто хотел увидеть, как живут люди, о которых мы слышали столько легенд. — Я забрёл в букинистическую лавку, — его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Маленькую, пыльную, с книгами на полках до потолка. И за прилавком сидел он. Ким Сухён. Он читал книгу стихов , кажется, — и когда я вошёл, он поднял голову и улыбнулся. Джинсу замолчал на несколько секунд, и в зале стало так тихо, что Тэхен слышал, как падают светящиеся пылинки со стен. — Я влюбился в ту же секунду, — сказал Джинсу, и его голос дрогнул. — Я, водный дракон, проживший несколько тысяч лет, видевший рождение и смерть звёзд, — я влюбился в обычного человека с первой улыбки. Он был некрасивым по меркам драконов — слишком простым, слишком обычным. Но в его глазах было столько света, столько тепла, что я не мог отвести взгляд. Он спросил: «Вы ищете что-то конкретное?» А я ответил: «Да. Вас». Тэхен почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не знал этого человека — Ким Сухёна, своего отца, — но сейчас, в рассказе Джинсу, он оживал. Становился реальным. Не просто именем, а человеком с улыбкой, с голосом, с сердцем, которое умело любить. — Он не испугался, когда узнал правду, — продолжил Джинсу. — Я показал ему свои крылья, и он не закричал. Он протянул руку и коснулся чешуи. Сказал: «Какая разница, кто ты? Ты — тот, кого я люблю». Мы сбежали. Потому что в королевстве не одобряли союзы с людьми. Боялись, что это ослабит магию. Боялись, что род драконов осквернится человеческой кровью. — Глупость, — резко сказал Намджун, и все повернулись к нему. Хранитель библиотеки стоял, прижав руку к груди, и его глаза горели золотым гневом. — Мы боялись того, чего не понимали. Мы отвергли любовь, потому что она казалась нам опасной. А на самом деле мы боялись собственной слабости. — Мы жили в мире людей, — Джинсу, казалось, не слышал брата. Он был в своём прошлом, в той маленькой квартирке на окраине Сеула, где пахло кофе и старыми книгами. — Меняли города, имена, документы. Прятались от охотников, которые шли по нашему следу. Но мы были счастливы. По-настоящему счастливы. А потом родился ты. Джинсу посмотрел на Тэхена, и в его глазах застыли слёзы — серебряные, как лунный свет, не проливающиеся, а застывшие на ресницах. — Я вынашивал тебя, как вынашивают драконы — в сердце, в самой сути магии. Ты был таким маленьким, таким тёплым. Я чувствовал, как твоя душа бьётся в такт с моей, как твоя кровь смешивается с моей, как ты становишься частью меня. И когда я впервые взял тебя на руки, я поклялся, что сделаю всё, чтобы ты был счастлив. — Но охотники пришли, — голос Намджуна прозвучал глухо, как удар колокола. Джинсу кивнул. Его крылья за спиной вздрогнули, и чешуя на них потемнела, стала серой, как пепел. — Они пришли ночью, — сказал он. — Четверо. С оружием, которое было создано специально для охоты на драконов — серебряные стрелы с рунами, блокирующими магию. Они ворвались в наш дом, когда мы спали. Твой отец… он проснулся первым. Услышал шум, вскочил с кровати, увидел их. А они уже натянули луки, целились в меня. Джинсу замолчал. Его пальцы, сжимавшие руки Тэхена, дрожали. — Он закрыл меня собой, — прошептал он. — Даже не задумался. Не секунды. Просто шагнул вперёд и встал между мной и стрелами. Три стрелы. В грудь. В живот. В плечо. Он упал, и я успел поймать его, прижать к себе, чувствуя, как его кровь заливает мои руки. И он… он улыбнулся. Сказал: «Береги сына». И умер. Тэхен почувствовал, как внутри него что-то разрывается. Боль, которую он не знал, которую носил в себе всю жизнь, не подозревая о ней, вырвалась наружу — горячим, солёным потоком слёз. Он плакал, не стесняясь, не вытирая лица, и слёзы капали на каменный пол, оставляя на нём тёмные пятна. — Я убил их всех, — голос Джинсу стал холодным, как лёд. — Всех до единого. Я не был воином, но в ту ночь я стал смертью. Я разорвал их своими когтями, утопил в их собственной крови, превратил их души в лёд. А потом я взял тебя, маленького, спящего, и понял, что не могу оставить тебя с собой. — Охотники будут возвращаться, — продолжил он. — Они всегда возвращаются. Награда за голову водного дракона — целое состояние. А ты был таким беззащитным, таким хрупким. И я принял решение — отдать тебя моей служанке, единственной, кому я доверял. Она забрала тебя в мир людей, а я заблокировал твою драконью ауру. Спрятал её так глубоко, что ты никогда не чувствовал магии. Никогда не слышал голоса воды. Никогда не видел снов, которые видят драконы. — А сам я скрылся, — Джинсу опустил взгляд. — Бродил между мирами, постоянно менял место, чтобы не нашли. Я думал, что защищаю тебя. Думал, что так будет безопаснее. Но я не знал, что ты потеряешь себя. Что ты будешь писать сказки, пытаясь найти то, что потерял, даже не понимая, что именно ищешь. — Я чувствовал тебя, — сказал он, снова поднимая глаза. — Иногда, в редкие моменты, когда ты был особенно счастлив или особенно несчастен, твоя аура пробивалась сквозь блокировку. И я знал, что ты жив. Что ты дышишь. Что ты пытаешься. Но я не смел приблизиться — боялся, что охотники выследят тебя через меня. — А потом вы вошли в двери леса, — Джинсу улыбнулся — впервые за весь разговор, и эта улыбка была такой тёплой, такой родной, что Тэхен почувствовал, как его сердце сжимается. — Я почувствовал тебя сразу. Кровь дракона отозвалась на магию королевства. Я услышал твой пульс за тысячи миров. И я бросился сюда. Но путь был долгим. Мне потребовалось несколько дней, чтобы добраться. И вот я здесь. Он замолчал. В зале снова повисла тишина — но уже не давящая, а очищающая, как после грозы. Первым нарушил молчание Намджун. Хранитель библиотеки подошёл к брату и положил руку ему на плечо — жест, полный вековой любви и невысказанных сожалений. — Теперь всё понятно, — сказал он, поворачиваясь к остальным. — Пророчество, которое изменилось после поцелуя Тэхена и Чонгука. «Когда в поцелуе объединится огонь и вода». Огонь — Чонгук, феникс. Вода — Тэхен, полукровка, сын водного дракона. — Но я не чувствую в себе никакой воды, — возразил Тэхен, вытирая слёзы рукавом. — Я обычный человек. Я никогда не мог делать ничего магического. — Потому что твоя магия была заблокирована, — ответил Джинсу. — Я наложил печать, когда ты был младенцем. Она прятала твою драконью суть так глубоко, что даже ты сам не знал о её существовании. Но печать ослабевает. Она начала разрушаться, когда ты вошёл в Королевство Поющего Леса. — Ты чувствуешь это сейчас? — спросил Джинсу, глядя Тэхену в глаза. — Тепло в груди. Течение в венах. Лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Тэхен прислушался к себе. И правда — внутри него, где-то глубоко, пульсировало что-то тёплое, живое, похожее на течение реки. Оно было слабым, едва заметным, но оно было. — Да, — прошептал он. — Я чувствую. — Это твоя магия, — сказал Джинсу. — Твоя вода. Она просыпается. Король Хосок, который всё это время сидел неподвижно, наблюдая за происходящим, наконец поднялся со своего трона. Его багряный сюртук вспыхнул в свете магических огней, и корона из живого пламени на его голове замерцала ярче. — Значит, пророчество сбывается, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, заставляя стены вибрировать. — Тэхен — полукровка. Сын дракона и человека. Вода, которая может соединиться с огнём. Врата, которая может открыть источник магии. — Что теперь? — спросил Чимин, который до этого момента стоял молча, прижавшись к стене и переваривая услышанное. — Теперь, — Джинсу повернулся к нему, — Тэхен должен подготовиться к инициации. Проснуться как дракон. Вспомнить то, что забыл. Но для этого нужно время. Три дня. Три дня подготовки, чтобы его тело и душа приняли магию, которая течёт в его крови. Сама инициация будет позже — когда он будет готов. — Три дня, — повторил Тэхен. — А потом? — А потом вы с Чонгуком войдёте в источник, — ответил Намджун. — Не как человек и феникс, а как огонь и вода. И тогда дверь откроется. — Подготовка начнётся завтра на рассвете, — сказал король Хосок. — А сегодня… сегодня пусть все отдохнут. Вам предстоят тяжёлые дни. Он посмотрел на Джинсу, и в его взгляде Тэхен увидел что-то похожее на… уважение. Или, может быть, благодарность. — Ты смелый, — тихо сказал Хосок. — Ты пожертвовал всем ради сына. В королевстве не забывают таких поступков. Джинсу поклонился — низко, по-драконьи, касаясь лбом пола. — Я делал то, что должен был, Ваше Величество. — А теперь ступайте, — Хосок махнул рукой. — Всем. Каждое утро, ещё до рассвета, Джинсу водил Тэхена к водопаду — тому самому, который служил входом в Королевство Поющего Леса. Они стояли на мокрых камнях, и Джинсу учил сына чувствовать течение. — Закрой глаза, — говорил он, и Тэхен послушно закрывал. — Слушай. Не ушами — всем телом. Вода говорит на своём языке. Она шепчет, кричит, поёт. Она рассказывает истории, которые старше любого из нас. Ты должен научиться слышать её. Тэхен слушал. Сначала он слышал только шум водопада — мощный, всепоглощающий гул, который заглушал всё остальное. Но постепенно, час за часом, день за днём, шум начинал распадаться на отдельные звуки. Журчание ручьёв, плеск волн, звон капель, падающих на камни. А потом — голоса. Тысячи голосов, которые шептали, пели, рассказывали. О древних битвах, о потерянных любовях, о секретах, которые вода хранила веками. — Теперь дыши, — учил Джинсу. — В ритм с приливами и отливами. Вдох — вода прибывает. Выдох — уходит. Твоё тело — часть этого цикла. Твоя кровь — та же вода, только теплее. Тэхен учился превращать воду в лёд, лёд — в пар, пар — в туман. Он учился чувствовать влагу в воздухе, притягивать её к себе, заставлять танцевать под своими пальцами. Сначала получалось плохо — вода не слушалась, распадалась на капли, падала на землю. Но к концу второго дня Тэхен смог поднять из ручья небольшой шар, который пульсировал в его ладони, как живое сердце. — Ты быстро учишься, — сказал Джинсу, и в его голосе звучала гордость. — Драконья кровь не врёт. — Я чувствую её, — ответил Тэхен, глядя на водяной шар, который переливался в лучах заходящего солнца. — Она… она как часть меня. Которую я всё время искал. Чонгук был рядом. Всё время. Он не мешал, не задавал вопросов, просто сидел на берегу, смотрел, как Тэхен учится, и ждал. А ночью, когда они возвращались в его дом, когда садились у камина и пили травяной чай, Чонгук брал его за руку и молча гладил пальцы. В этом молчании было больше, чем в любых словах. — Ты не боишься? — спросил Тэхен на второй вечер, когда они лежали в постели, глядя на прозрачный потолок, где две луны сплетались в вечном танце. — Боюсь, — честно ответил Чонгук. — Но не того, что мы не пройдём инициацию. А того, что ты… изменишься. Что после пробуждения драконьей сути ты станешь другим. И я тебя потеряю. Тэхен повернулся к нему, притянул ближе, поцеловал в лоб. — Я не изменюсь, — прошептал он. — Я просто стану больше собой. Тем, кем всегда был, но не знал об этом. — А если ты станешь драконом и улетишь? — голос Чонгука дрогнул. — Если ты поймёшь, что тебе не нужен какой-то глупый принц, который не умеет даже превращаться? — Обещаю...— Тэхен улыбнулся в темноте, — что ты будешь нужен мне всегда Они заснули в объятиях, и Тэхену впервые за долгое время снились сны. Не кошмары, не пустота — а сны о воде. О бескрайнем океане, который простирался до самого горизонта, о дельфинах, которые прыгали через волны, о затонувших городах, где в золотых дворцах жили драконы. Он плыл по этим снам, чувствуя, как вода ласкает его кожу, как она шепчет ему на ухо: «Ты дома. Ты всегда был дома».

***

А в то время, пока Тэхен готовился к инициации, Чимин и Юнги открывали друг друга. Они встретились случайно — или не случайно, как любил говорить Юнги, потому что случайностей не бывает, есть только магия, которую люди не понимают. Чимин бродил по лесу, пытаясь найти дорогу к дому Чонгука, и забрёл в ту часть леса, где свет почти не проникал. Там, среди древних деревьев, чьи корни уходили вглубь земли на сотни метров, он увидел его. Юнги сидел на камне, покрытом мхом, и смотрел на крошечный водопад, который стекал по скале. Его серебристые волосы мерцали в полумраке, и тени вокруг него клубились, как живые. — Ты потерялся? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Да, — честно ответил Чимин. — Но, кажется, я нашёл то, что искал. Юнги повернулся. Его глаза — холодные, голубовато-серые — смотрели на Чимина с лёгким удивлением. Никто из людей не говорил ему таких слов. Никто не смотрел на него без страха. — Ты странный, — сказал Юнги. — Я знаю, — улыбнулся Чимин. — Мне часто говорят. Он подошёл ближе, сел на камень рядом с Юнги, и они долго смотрели на водопад, не говоря ни слова. Но в этом молчании было что-то важное — как будто они договаривались без слов, как будто их души узнавали друг друга. — Почему ты всегда один? — спросил Чимин наконец. — Потому что я пугаю, — ответил Юнги. — Я — Пульгасари. Я живу в тенях, питаюсь страхами. Люди боятся темноты, а я — её воплощение. — Я не боюсь, — сказал Чимин. — Знаю, — Юнги посмотрел на него, и в его взгляде было что-то тёплое, что противоречило его холодной природе. — Поэтому я и позволил тебе подойти. С этого дня они начали встречаться. Каждый вечер, после того как Тэхен заканчивал свои занятия с Джинсу, Чимин исчезал в лесу, уходя в тени, где ждал его Юнги. Они гуляли по самым тёмным тропам, где даже светлячки не залетали, и Юнги показывал Чимину свой мир. Мир теней, где время текло иначе, где можно было увидеть сны, которые люди забыли, где можно было услышать шёпот тех, кто уже ушёл. — Здесь я живу, — сказал Юнги, когда они впервые вошли в его пещеру. Стены её были покрыты кристаллами, пульсирующими серебристым светом, и воздух пах сухими травами, мятой и чем-то сладким, как мёд. — Здесь красиво, — прошептал Чимин, оглядываясь. — Ты первый, кто так сказал, — усмехнулся Юнги. — Обычно люди кричат и убегают. — Я не убегу, — пообещал Чимин. И он не убежал. На второй вечер, когда они сидели на ложе из чёрного шёлка, и Юнги рассказывал о своей жизни — о том, как он был человеком, как умер, как стал тем, кем стал, — Чимин вдруг взял его за руку. — Можно я тебя поцелую? — спросил он. Юнги замер. Его глаза расширились, и в них появилось что-то, чего Чимин никогда раньше не видел — уязвимость. Настоящая, неприкрытая, как у ребёнка. — Зачем? — спросил он. — Потому что я хочу, — ответил Чимин. И он поцеловал его. Медленно, осторожно, как будто пробуя на вкус самое дорогое вино. Губы Юнги были холодными, но под этим холодом чувствовалось тепло — глубоко, в самой сути, где пряталась его настоящая душа, не тронутая веками одиночества. Юнги не ответил на поцелуй. Он просто стоял, не двигаясь, и смотрел на Чимина расширенными глазами. А потом, когда Чимин уже хотел отстраниться, думая, что сделал что-то не так, Юнги вдруг притянул его к себе и поцеловал в ответ. Жадно. Отчаянно. Так, будто всю жизнь ждал этого момента. — Прости, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. — Я… я не умею. Я никогда не делал этого. По-настоящему. — Не извиняйся, — Чимин погладил его по щеке, чувствуя, как кожа становится теплее под его пальцами. — Я буду нежен. Обещаю. Они лежали на ложе из чёрного шёлка, и кристаллы на стенах пещеры пульсировали мягким серебристым светом, создавая вокруг них ореол, похожий на лунное сияние. Воздух был наполнен ароматами сухих трав и сладкого мёда, и Чимин чувствовал, как каждая клеточка его тела отзывается на присутствие Юнги. — Ты уверен? — спросил Чимин, глядя в глаза Пульгасари. В них не было страха — только ожидание и доверие. — Уверен, — ответил Юнги, и его голос был твёрдым, хотя пальцы, которыми он сжимал край шёлковой простыни, дрожали. — Я ждал этого… может быть, всю жизнь. Я просто не знал, что жду тебя. Чимин наклонился и поцеловал его — нежно, медленно, вбирая в себя вкус губ Юнги, которые под его поцелуями становились всё теплее, всё мягче. Он чувствовал, как Пульгасари тает в его руках, как его тело расслабляется, отдаваясь ласке. Чимин начал расстёгивать пуговицы на его чёрной рубашке. Медленно, одну за другой, касаясь пальцами бледной кожи, которая под его прикосновениями розовела. Юнги дрожал, но не от холода — от того, что его касались с такой нежностью, какой он не знал никогда. Рубашка упала на пол. Чимин провёл ладонями по груди Юнги — по ключицам, по соскам, по животу, где мышцы напряглись под его пальцами. Он чувствовал, как бьётся сердце Пульгасари — быстро, встревоженно, — и это биение отзывалось в нём самом, делая его собственное сердце ещё более горячим. — Ты прекрасен, — сказал Чимин, и это была правда. Юнги был прекрасен той особенной красотой, которая свойственна существам, пережившим слишком много. Его тело было бледным, почти прозрачным, с тонкой сеткой голубоватых вен, проступающих под кожей. На груди, чуть выше сердца, темнела татуировка — изящный узор из лун и звёзд, который тянулся к плечу и терялся на спине. Мышцы были сухими, рельефными, но не грубыми — скорее, как у танцора, чем у воина. — Ты первый, кто так говорит, — прошептал Юнги, отводя взгляд. — Я хочу быть первым во всём, — ответил Чимин, целуя его в шею. — Первым, кто видит тебя таким. Первым, кто касается тебя. Он спустился ниже — к груди, к соскам, которые под его языком становились твёрдыми и чувствительными. Юнги выдохнул — длинно, прерывисто, — и его пальцы вцепились в плечи Чимина, не отталкивая, а притягивая ближе. — Ты сводишь меня с ума, — простонал Пульгасари. Чимин улыбнулся и продолжил спускаться. Он целовал каждый сантиметр тела Юнги — живот, бёдра, внутреннюю сторону колен, — чувствуя, как под его губами кожа становится горячей, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт его движениям. любит Когда он добрался до паха, Юнги замер. Его член стоял напряжённый, блестящий от смазки, и головка его была нежно-розовой, почти детской. Чимин посмотрел на него снизу-вверх, спрашивая разрешения взглядом. Чимин взял член в рот. Он делал это медленно, нежно, вбирая в себя член Юнги сантиметр за сантиметром, чувствуя, как ствол пульсирует на языке, как головка касается нёба, как вкус — сладковатый, с оттенком дыма и мёда — наполняет его рот. Юнги застонал — тихо, сдавленно, — и его тело выгнулось дугой, подчиняясь ласке. Чимин двигался вверх-вниз, ритмично, жадно, и слышал, как стоны Юнги становятся всё громче, всё отчаяннее. Он чувствовал, как пальцы Пульгасари вцепляются в его волосы, не отталкивая, а направляя, как бёдра начинают двигаться навстречу, теряя контроль. — Я сейчас… — выдохнул Юнги. Но Чимин отстранился, когда почувствовал, что Пульгасари на грани. Он перевернул Юнги на живот, раздвинул его ягодицы и начал целовать то место, которое было самым сокровенным — между ними. — Что ты… — прошептал Юнги, но его голос сорвался, когда язык Чимина коснулся сжатого колечка мышц. Чимин не ответил. Он продолжал ласкать языком вход в тело Юнги — нежно, медленно, настойчиво, — чувствуя, как мышцы расслабляются, как Пульгасари тает под его губами. Он водил языком по кругу, проникал внутрь, ласкал края, пока Юнги не начал постанывать в ритм каждому движению. — Оооо… — простонал Пульгасари, и его тело обмякло, принимая ласку. — Это… я никогда не испытывал такого… Чимин продолжал, пока не чувствовал, что Юнги стал влажным, готовым, что его тело раскрывается навстречу. Он отстранился, лёг на спину и притянул Юнги к себе. — Я хочу видеть твоё лицо. Когда мы… вместе. Чимин кивнул. Он помог Юнги устроиться сверху, чувствуя, как бёдра Пульгасари сжимают его бока, как их тела соприкасаются — горячие, живые, жаждущие. — Медленно, — попросил Чимин. — Не торопись. Юнги кивнул. Он приподнялся, направил член Чимина к своему входу и начал медленно опускаться. Сначала было туго — мышцы сжимались, сопротивлялись, — но Чимин гладил его по бёдрам, шептал ласковые слова, и постепенно тело Юнги расслабилось, приняло его. Член вошёл полностью — глубоко, горячо, и оба замерли на секунду, привыкая к ощущениям. — Хорошо? — спросил Чимин. — Да… — выдохнул Юнги, и его глаза наполнились слезами. — О да… так хорошо… Он начал двигаться. Медленно, плавно, поднимаясь и опускаясь на члене Чимина, чувствуя, как тот наполняет его изнутри. Каждое движение отдавалось дрожью в теле, и Юнги стонал — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Чимин смотрел на него — на растрёпанные серебристые волосы, на горящие глаза, на губы, припухшие от поцелуев, — и чувствовал, как его сердце разрывается от любви. Он притянул Юнги ближе, поцеловал, углубляя поцелуй, и начал двигаться навстречу, в такт его движениям. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в губы Юнги. — Я люблю тебя так, что это больно. — И я тебя, — ответил Юнги, и его слёзы упали на лицо Чимина — горячие, солёные, настоящие. — Я так долго ждал… я думал, что никогда… Он не договорил. Чимин перевернул его, оказался сверху, и начал двигаться быстрее, глубже, чувствуя, как тело Юнги сжимается вокруг него, как их крики смешиваются в один — отчаянный, счастливый, полный того, что не передать словами. — Вместе? — спросил Чимин, чувствуя, как близок разрыв. — Вместе, — простонал Юнги. И они кончили одновременно. Чимин излился внутрь, чувствуя, как горячая жидкость наполняет тело Юнги, а тот содрогался в последних спазмах, изливаясь на их животы, на грудь, на шёлк простыни. Их крики затихли, сменившись тяжёлым дыханием и тихими всхлипами. А потом была тишина. Чимин опустился рядом, обнял Юнги, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его тело — не от холода, а от переполнявших эмоций. Он гладил его по спине, по волосам, по плечам, шептал что-то бессмысленное, но тёплое. — Ты плачешь, — заметил Чимин, чувствуя, как влага падает на его грудь. — Это слёзы радости, — прошептал Юнги, утыкаясь носом в его шею. — Я думал, что никогда… никого… спасибо. — Не за что, — Чимин поцеловал его в макушку. — Это я должен тебе спасибо. За то, что доверился. Они уснули так — сплетённые в объятиях, под серебристый свет кристаллов, которые пульсировали в такт их сердцам. Утро третьего дня началось с запаха свежей выпечки. Чимин проснулся оттого, что кто-то щекотал его нос пушистым пером. Он чихнул, открыл глаза и увидел Юнги — стоящего над ним с тарелкой, полной золотистых булочек, посыпанных сахарной пудрой. На Пульгасари была только длинная чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пупка, открывая бледную кожу, покрытую красными следами от поцелуев. Его серебристые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, и он выглядел… счастливым. По-настоящему счастливым. Без тени той вековой усталости, которая обычно читалась в его глазах. — Доброе утро, — сказал Юнги, и в его голосе звучала такая нежность, что у Чимина защемило сердце. — Я испёк булочки. Ты говорил, что любишь корицу. — Я говорил один раз, вчера, между поцелуями, — удивился Чимин, садясь на ложе. Шёлк простыни сполз, открывая его обнажённую грудь, и Юнги сглотнул, но не отвёл взгляд. — Я запоминаю всё, что ты говоришь, — ответил он, садясь рядом. — Ешь. Они сидели на краю ложа, прижавшись друг к другу, и ели булочки, запивая их горячим травяным чаем. Юнги откусывал маленькие кусочки и кормил Чимина с рук, и тот послушно открывал рот, чувствуя, как сахарная пудра тает на языке, а корица согревает изнутри. — Ты такой красивый, — сказал Чимин, глядя на Юнги. — Особенно растрёпанный. — Я всегда растрёпанный, — усмехнулся Пульгасари, но его щёки порозовели. — Нет, — Чимин покачал головой. — Ты всегда был красивым. Но сейчас ты… счастливый. И это делает тебя ещё красивее. Юнги не ответил. Он только взял новую булочку, откусил от неё и, наклонившись, поцеловал Чимина, передавая кусочек прямо в рот. Поцелуй был сладким, с привкусом корицы и чего-то ещё — обещания, надежды, будущего. Они уже доедали третью булочку, когда вход в пещеру осветился ярким золотистым светом. — ОП, Юнги-хён! — раздался звонкий, смущённый голос Чонгука. — Прости, вот это дааа… Чимин и Юнги одновременно повернули головы. В проходе стояли Чонгук и Тэхен — оба растрёпанные, запыхавшиеся, видимо, бежали сюда сломя голову. Чонгук смотрел на них широко раскрытыми глазами, и его лицо было пунцовым — от макушки до ключиц. Тэхен, стоящий за его спиной, выглядел не лучше — он прикрывал рот ладонью, но глаза смеялись. — Чонгуки, — голос Юнги был ледяным, но в его глазах плясали смешинки. — Тебя стучаться учили? Продолжение следует...