Сгорая до тла

И твой парень весь типа

скромный, он дурачок

Пока он сидит на работе,

я апнул счёт

Я хочу видеть тебя

полностью, ну и чë?

Ночной бар в центре города тонул в приглушенном синем свете и гуле голосов. После напряженного гоночного уик-энда Джорджу жизненно необходимо было отдохнуть. Он выбрал самый дальний и темный угол бара, надеясь, что высокие спинки кресел и приглушенный синий свет станут для него надежным укрытием. После изнурительной гонки его тело всё еще гудело от перегрузок, а в ушах стоял призрачный рев мотора. Ему не хотелось разговоров, не хотелось автографов — он просто хотел исчезнуть на пару часов. Музыка в баре была тяжелой и ритмичной, басы ощущались где-то в районе солнечного сплетения, мешая думать о лишнем. Джордж медленно крутил бокал в руках, наблюдая, как кубики льда бьются о тонкое стекло. В этом баре пахло дорогим парфюмом, терпким алкоголем и ночной свободой. Вокруг него кружились люди: красивые девушки в сверкающих платьях, мужчины в дорогих пиджаках. Он сделал глоток, чувствуя, как холодный джин обжигает горло, и поднял взгляд на толпу. Люди на танцполе казались смазанными цветными пятнами из-за неоновых вспышек. Расселл скользил глазами по лицам, пока его взгляд не остановился. На другом конце бара, на широком кожаном диване, сидел Макс. Толпа словно расступилась в этот момент, оставляя их двоих на одной прямой. Макс сидел расслабленно, откинувшись на спинку, с закинутой на подлокотник рукой. Он не танцевал, не разговаривал с кем-то — он просто смотрел прямо на Джорджа, будто ждал, когда тот наконец его заметит. В этом синем полумраке взгляд Ферстаппена казался особенно тяжелым, почти хищным. Джордж почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Это было странное чувство — в баре было душно и жарко, но Расселла внезапно пробила дрожь. Макс медленно поднес свой стакан к губам, не сводя с него глаз, и этот простой жест выглядел как вызов. Джордж крепче сжал свой бокал. В голове стало подозрительно тихо, а музыка словно отошла на второй план. Он хотел бы встать и уйти прямо сейчас, но какая-то неведомая сила заставляла его смотреть в ответ. Нидерландец выглядел слишком уверенным, слишком спокойным... слишком знакомым. Каждая черта его лица, даже в этом плохом освещении, была четко вырезана в памяти Рассела. Британец почувствовал, что если не отведет взгляд сейчас, то просто задохнется от этого взгляда. Он резко повернул голову к барной стойке, чувствуя, как сердце предательски ухнуло вниз, и в ту же секунду на него обрушилось воспоминание, которое он так долго пытался похоронить. ...Утро в Монако три года назад. Солнечные зайчики на простынях. Макс, обычно такой резкий и колючий на трассе, сейчас был совсем другим. Его руки — теплые и нежные — перебирали волосы Джорджа. Он притянул его к себе, и их поцелуй был вкуса абсолютного счастья. «Я люблю тебя, Джордж», — шептал тогда Макс прямо в губы... Расселл резко встряхнул головой, отгоняя наваждение. В горле пересохло. Он залпом допил джин, бросил купюру на стойку и, не оглядываясь, поспешил к выходу. Ему нужно было уйти. Срочно. Прохладный ночной воздух не принес облегчения. Джордж почти бегом добрался до отеля. В холле было пусто. Он зашел в лифт, нажал кнопку своего этажа и прикрыл глаза, считая секунды. Когда двери уже начали медленно закрываться, чья-то рука резко остановила их.

Поднимаюсь на этаж, и

ты смотришь на меня

Датчики сработали, створки снова разошлись, и в кабину вошел Макс. Джордж застыл, вжавшись в угол. — Макс? Что ты здесь делаешь? Твой отель на другом конце города... Ферстаппен не ответил. Как только лифт тронулся, он сократил расстояние в один шаг. Его ладони ударились в стенки лифта по обе стороны от головы британца. — Что ты... — начал было Джордж, но не успел договорить. Макс не стал его слушать. Он впился в губы Рассела — грубо, жадно, почти яростно. В этом поцелуе не было никакой нежности, была только дикая, накопленная годами жажда. Макс прижал его к себе так сильно, что Джордж почувствовал пряжку его ремня. Британец попытался упереться руками в его грудь, оттолкнуть, но тело отказывалось подчиняться разуму. Лифт остановился, опевещая номер этажа.

Я беру тебя за руку, ведь

я знаю, по ночам

Ты так тащишься по звуку,

который я создал сам

Они почти вывалились в пустой коридор, не разрывая поцелуя. Джордж на автомате приложил карту к замку своего номера, и они ввалились внутрь, едва не снеся тумбочку. Макс тут же прижал его спиной к закрывшейся двери, его пальцы вцепились в пуговицы рубашки Рассела, пытаясь сорвать ткань. Вспышка боли от удара лопатками о дверь привела Джорджа в чувство. Он резко уперся ладонями в плечи Макса и с силой оттолкнул его. — Остановись, Макс! — задыхаясь, выкрикнул Джордж. Его волосы были растрепаны, губы горели. — Что ты, мать твою творишь?! Макс тяжело дышал, его глаза потемнели. — Ты прекрасно знаешь, что я творю. Ты мне нужен, Джордж. Сейчас. Он снова шагнул вперед, намереваясь поцеловать его, но Рассел выставил руку, останавливая его. Он посмотрел нидерландцу прямо в глаза, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть. — А как же твой Шарль? — резко вырвалось у Джорджа. Имя Леклера повисло в воздухе тяжелым грузом. Все знали об их романе, о том, как красиво они смотрятся вместе в паддоке. Макс замер. Его челюсть сжалась. — Шарля здесь нет, — отрезал Ферстаппен через секунду. — И его никогда не было между нами. Не нужно его сюда приплетать. — Нет никаких «между нами». Шарль твой парень, Макс! — Джордж сорвался на крик. — А «мы» в прошлом. Ты сам это закончил. — Я никогда этого не заканчивал внутри себя, — Макс подошел вплотную, и взял его лицо в свои ладони, и в его взгляде на мгновение промелькнула та самая знакомая нежность. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но не ври мне, что ты не хочешь этого так же сильно, как и я. Джордж хотел что-то ответить, хотел выгнать его, напомнить о чести, о Шарле, о боли... но Макс снова накрыл его губы своими. Ферстаппен не отпускал его ни на секунду. Его руки, всё еще сильные и требовательные, буквально тянули британца за собой в глубь комнаты. Расселл шел за ним как в тумане, его ноги подкашивались, а рассудок отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то каплю логики. Когда они дошли до кровати, Макс сел на край, резко потянув Джорджа на себя. Расселл оказался у него на коленях, зажатый между сильными бедрами Ферстаппена. Макс сразу же нашел его губы, вовлекая в новый поцелуй — глубокий, властный, не оставляющий никакого выбора. Его ладони собственнически легли на талию Джорджа, прижимая его так близко, что их сердца бились в один сумасшедший ритм. Британец нашел в себе силы оторваться от губ нидерландца, тяжело дыша. Его взгляд был затуманен болью. — Это неправильно, Макс… — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Мы оба пьяны и совершаем ужасную ошибку. Остановись, пока не поздно... — Правильно, — отрезал он, его голос звучал глухо и твердо. — Единственное, что сейчас правильно — это то, что ты здесь, со мной. Ферстаппен наклонился к его шее, оставляя обжигающий поцелуй на нежной коже, прямо под челюстью. Джордж вздрогнул, его голова непроизвольно запрокинулась назад, но разум продолжал кричать о неправильности ситуации. — Нет, Макс! — Рассел уперся ладонями в плечи Макса, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. — Так не должно быть. Мы не должны этого делать. Ты не можешь просто ворваться в мою жизнь и разрушить всё снова! Макс замер, уткнувшись носом в его ключицу. Он тяжело дышал, и Джордж чувствовал, как напряжены мышцы под его пальцами. — У тебя есть Шарль, — голос Рассела задрожал от подступивших слез. — Твой идеальный, обожаемый всеми Леклер. Он ждет тебя. Он любит тебя, правда? Он смотрит на тебя так, будто ты — его весь мир. Неужели ты этого не видешь? Как ты можешь… как ты можешь так поступать с ним? И со мной? Джордж смотрел на Макса с отчаянием, его глаза блестели в темноте. — Ты хочешь использовать меня, чтобы заполнить какую-то пустоту? Или чтобы доказать себе, что ты всё еще можешь меня сломать или подчинить? Тебе мало его любви? Тебе мало того, что у вас с ним есть? Нидерландец медленно поднял голову. В его глазах отражалась такая густая темнота, что Джорджу стало не по себе. Ферстаппен не выглядел раскаявшимся — он выглядел измученным. — Думаешь, я не пытался? — прошептал Макс, и в его голосе прорезалась непривычная горечь. — Думаешь, я не пытался забыть тебя в его руках? Шарль… он чудесный. Он добрый, искренний. Но он — не ты, Джордж. Когда я закрываю глаза, я вижу тебя. Когда я на трассе, я ищу твою машину. Мне мало его, потому что в моем сердце до сих пор всё еще находишься ты. Макс снова сократил расстояние, прижимаясь своим лбом ко лбу Джорджа. — Плевать на правильность. Сегодня я просто хочу почувствовать, что ты всё еще мой. Хотя бы на одну эту ночь. Рассел всхлипнул, его сопротивление окончательно рассыпалось в прах. Он понял, что Ферстаппен прав — они оба безнадежно сломаны, и только друг в друге они могут найти хоть какое-то подобие спасения, даже если это спасение обойдётся им очень дорого. — Ты разрушаешь нас обоих, Макс… — прошептал Джордж, закрывая глаза. — Мы уже разрушены, — ответил Макс и снова накрыл его губы своими, на этот раз с такой нежностью, от которой сердце британца окончательно разбилось на части. Их близость тел в темноте номера, освещаемой лишь холодным неоновым сиянием города за окном, ощущалась как нечто запретное, но неизбежное. Воздух стал густым, пропитанным запахом дорогого парфюма. Тишину нарушало только их прерывистое дыхание и шорох ткани — звуки, которые в этой пустоте казались оглушительными. Макс действовал с той же пугающей уверенностью, с которой он входил в самый опасный поворот на трассе. Его руки, широкие и горячие, скользнули под край рубашки Джорджа, сминая тонкую ткань и обжигая кожу прикосновением. Расселл вздрогнул, его тело выгнулось навстречу, инстинктивно ища этого тепла, которое он так долго пытался выбросить из своей памяти. Когда рубашка Джорджа наконец была отброшена куда-то на пол, Макс на мгновение замер, жадно запечатлевая взглядом образ мужчины перед собой. В призрачном свете кожа Джорджа казалась бледной, а его плечи — хрупкими, несмотря на тренированные мышцы. Макс подался вперед, прижимаясь своей грудью к обнажённой груди британца. — Ты помнишь… — прохрипел Ферстаппен, его губы коснулись впадинки на ключице. — Ты помнишь, как это было?

Я на сцене, вспоминаю

твои очертания

Да, я знаю все твои

желания

Джордж не мог ответить. Его пальцы судорожно впились в плечи нидерландца, ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. Он помнил всë. Каждую линию тела Макса, каждый его шрам, каждый звук, который тот издавал в моменты их близости. Макс поцеловал его так, словно хотел выпить саму душу Джорджа, забрать его себе целиком. Его руки исследовали тело Расселла с пугающей точностью, находя все те чувствительные точки, которые знал только он. Сначала — лишь лёгкие, дразнящие прикосновения к плечам, затем — стремительное, но контролируемое движение вниз, к талии. Когда они наконец переместились на середину кровати, мир вокруг окончательно перестал существовать. Существовал только Макс, его властные движения рук и тихий, надломленный стон Джорджа, когда Ферстаппен прикусил кожу на его шее. Их дыхание смешалось, стало прерывистым. Макс не просто целовал — он впивался в губы Рассела, пробуя их, исследуя, словно пытаясь выведать все его тайны. Британец пытался отстраниться, но пальцы Макса впились в его волосы, фиксируя голову, не давая уйти. — Всё ещё пытаешься уйти? — прошептал Ферстаппен, его голос был низким и охрипшим. Рассел лишь что-то промычал в ответ, и Макс оставил обжигающий поцелуй на коже его шеи. Он начал оставлять за собой красные отметины, то впиваясь губами, то слегка покусывая. Британец старался сдерживать себя, чтобы не шуметь, его пальцы сжимали простынь. Каждый такой поцелуй Макса был как удар, который выжигал в нём что-то прежнее, оставляя лишь жгучую пустоту, которую мог заполнить только сам Макс. Он чувствовал, как на его шее, прямо под челюстью, пульсирует новая «метка», горячая и болезненная. Нидерландец проходил по ней, словно пробуя на вкус. Макс задержал взгляд на засосе, который начал появляться на ключице. — Это для того, чтобы ты не забывал, — прошептал он. — Чтобы ты чувствовал меня, даже когда я не рядом. И снова углубил поцелуй, словно пытаясь стереть границы между ними. Джордж чувствовал, как его собственное тело откликается на каждое прикосновение, как оно предательски жаждет большего. Его пальцы, всё ещё сжимавшие плечи Макса, теперь скользнули вниз, по крепким мышцам живота, чувствуя напряжение под тонкой тканью футболки. Недолго думая, он стянул её, отбрасывая в сторону. На секунду замерев, Ферстаппен посмотрел на Джорджа, разглядывая его, и в этот момент британец поцеловал его сам. Это был поцелуй отчаяния и полного, безоговорочного поражения. Джордж впился в губы Макса, его руки обхватили шею нидерландца, притягивая ближе, желая стереть расстояние. В этом поцелуе не было нежности, но была глубина чувств, отчего Макс вздрогнул, отвечая с удвоенной силой. Рассел обвил его ногами за талию, и Ферстаппен навалился сверху, прижимая своим телом. Последние остатки одежды — брюки Джорджа и джинсы Макса — мешали, и они избавились от них, отбрасывая их на пол. Теперь они оба были обнажены, и это было похоже на окончательное признание. Горячая кожа к горячей коже. Дыхание Макса опаляло лицо Джорджа, его взгляд был потемневшим, почти диким. Он опустился ниже, оставляя новые следы поцелуев на груди британца, на его ребрах, спускаясь всё ниже и ниже. Рассел запрокинул голову, цепляясь пальцами за волосы Макса, его тело выгибалось, словно пытаясь принять как можно больше этих обжигающих прикосновений. Каждый поцелуй нидерландца был как клеймо, выжигающее из него прежнюю жизнь. Засосы расцветали на его коже — бордовые, яркие, неоспоримые. Один за другим они появлялись на ключицах, на животе, на внутренней стороне бедра. — Макс… — прохрипел Джордж, и в этом слове было столько боли, столько жажды, столько беззащитности. Ферстаппен не отвечал словами, он отвечал действиями. Он достал из тумбочки тюбик и вылил содержимое себе на руку. Больше ничего не спрашивая, Макс разместился около ног Рассела, раздвигая их своим коленом, и вошёл в него сразу двумя пальцами, подготавливая. Британец резко запрокинул голову, громко простонав. Стон был поглащен очередным поцелуем Макса, который таким образом пытался его отвлечь. — Макс... пожалуйста, — через некоторое время прошептал Рассел, уже сам поддаваясь навстречу движениям. Ферстаппен решил не мучить ни себя ни его и понял всё без лишних слов. Выйдя из него, он придвинулся ближе и вошёл в него одним резким движением. Джордж, зажмурившись, простонал, пытаясь привыкнуть к ощущениям. — Больно? — заволновавшись, спросил Макс. — Нет... просто продолжай. Джордж крепче обхватил Макса ногами за талию, притягивая его еще ближе, желая раствориться в этом чувстве и заглушить в себе крик совести. Макс начал движения; сначала толчки были медленные и тягучие, затем, увеличив темп они нарастали с каждым разом. Его движения стали мощными, ритмичными, заставляя кровать скрипеть, а воздух в комнате накаляться до предела. Каждое прикосновение было как удар током, каждый выдох — как признание в чем-то ужасном. Джордж плакал, сам не понимая, отчего — от наслаждения, которое было почти невыносимым, или от осознания того, что он разрушает всё, что строил. Его совесть кричала о Шарле и, чтобы прекратить всё это, но тело и разум не поддавались ему. Он впился зубами в плечо Макса, пытаясь заглушить стон, который вырывался из его груди. Рассел чувствовал, как дрожит нидерландец, как его сильные руки до хруста сжимают его бедра, притягивая еще ближе. В этом моменте не было прошлого, не было будущего. Были только они, их тела, сплетенные в единое целое, и безумная, разрушительная страсть, которая поглощала их обоих. И когда пик нахлынул, Джордж закричал, излившись себе на живот, его голос растворился в горячем дыхании Макса. Он чувствовал, что Ферстаппен был на пределе и не выходя из него, он кончил внутрь. Упав прямо на Рассела, они оба пытались отдышаться. Тишина, наступившая после, была тяжелой и ощутимой. Макс не скатился в сторону, он остался лежать на Джордже, придавливая его своим весом, пряча лицо в изгибе его шеи. Его дыхание постепенно выравнивалось, но руки всё еще крепко держали британца, не отпуская. Джордж смотрел в потолок, чувствуя, как по щеке катится слеза, смешиваясь с потом. Его тело горело от касаний, а кожа была усыпана багровыми метками — доказательствами того, что этой ночью он принадлежал Максу. Он знал, что через несколько часов Макс встанет, оденется и уйдет. И он знал, что, несмотря на всю боль и разрушение, он не жалел ни об одном мгновении. Эта ночь, пусть и запретная, была настоящей. Сон пришел внезапно, тяжелый и вязкий. Организм, выжатый до предела физически и эмоционально, просто отключился. Макс, даже в полусне не теряя своей собственнической хватки, перекатился на бок и крепко обхватил Джорджа за талию, притягивая его спиной к своей груди.

***

Рассел проснулся первым. Свет раннего утра просачивался сквозь щели в шторах. Первым делом он почувствовал тяжесть руки Макса на своем животе. Затем — ноющую боль во всем теле и липкий холод на коже. Он медленно сел, стараясь не разбудить Ферстаппена, и обхватил себя руками. Взгляд упал на его собственное отражение в зеркале напротив: его шея, плечи, ключицы — всё было усыпано багровыми пятнами. Клейма Макса. Британец зажмурился, и из-под ресниц снова брызнули слезы. В голове, как заезженная пленка, крутились мысли о Шарле. Шарль, который, возможно, сейчас просыпается и тянется к телефону, чтобы написать Максу доброе утро. Шарль, который доверил Максу свое сердце, не зная, что тот ночью вырывал его из другого. «Что я наделал? — Джордж впился пальцами в свои волосы, едва не вскрикивая от охватившего его отвращения к самому себе. — Как я смогу находиться с ним рядом? Как я смогу спокойно пожимать ему руку в паддоке и улыбаться, зная, что я переспал с его парнем?». Каждое воспоминание о ночных стонах теперь ощущалось как удар ножом. Он предал себя, предал свои принципы и, что хуже всего, стал участником предательства самого светлого и доброго человека в их мире. Позади послышался шорох простыней. Джордж замер. Макс открыл глаза. Но это был уже не тот Макс, который несколько часов назад шептал его имя в исступлении. В его взгляде не осталось ни капли тепла, ни грамма той безумной страсти. Он смотрел на Джорджа так, будто тот был просто случайным препятствием на трассе. Макс молча встал, не заботясь о своей наготе, и начал собирать разбросанную по полу одежду. Он одевался быстро, механически, словно выполнял привычный ритуал после гонки. В комнате повисла оглушительная тишина. Рассел наблюдал за ним, чувствуя, как внутри него всё окончательно умирает. — Уже уходишь? — его голос прозвучал надломленно и тихо. Нидерландец замер, застегивая пуговицу на рубашке. Он помолчал несколько секунд, глядя куда-то в стену, прежде чем коротко бросить: — Да. Он накинул куртку, проверил телефон и направился к выходу. Джордж сидел на кровати, обернутый в одеяло, чувствуя себя бесконечно грязным и брошенным. У самой двери Макс остановился. Его рука уже лежала на ручке, когда он вдруг обернулся. Его лицо было непроницаемым, как маска. Он сделал несколько шагов назад, возвращаясь в пространство комнаты, но не подходя близко к кровати. — Знаешь, Джордж… — начал он, и его голос был лишен каких-либо эмоций. — Ты был прав вчера. Это было огромной ошибкой. Самой большой, которую мы могли совершить. Британец вскинул голову, его глаза расширились от услышанного. — Ошибкой? До тебя только сейчас это дошло? — Забудь всё, что произошло ночью, — отрезал Макс, игнорируя его тон. — Этого не было. Мы просто перепили в баре и разошлись. Между нами ничего не изменилось. У тебя своя жизнь, у меня — своя с Шарлем. — Своя с Шарлем… — эхом повторил Джордж, и горький смех сорвался с его губ. — А как же то, что ты говорил ночью? О том, что он — не я? Это тоже было ошибкой, Макс? Или просто удобным враньем, чтобы затащить меня в постель? Ферстаппен сузил глаза. На его скулах заиграли желваки. — Ночью мы оба были не в себе, ты это прекрасно помнишь. Не пытайся искать смысл там, где его нет. Теперь это всё в прошлом. Надеюсь, ты достаточно профессионален, чтобы это не повлияло на работу. — Профессионален? — Рассел вскочил с кровати, почти крича. — Ты уничтожил меня за одну ночь, Макс! Ты заставил меня снова почувствовать себя живым, только чтобы сейчас убить еще более жестоко! Уходи. Убирайся к своему Шарлю. Иди целуй его также, как меня и спи с ним сколько хочешь. — Хватит! — рявкнул Макс. — Не делай из этого драму, Расселл. Мы оба знали, на что шли. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что в номере задрожали стены. Джордж остался стоять посреди комнаты. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. На коже всё еще горели следы поцелуев Макса, но в душе осталась только выжженная пустота. Ферстаппен ушел, забрав с собой последние крохи его гордости и оставив его наедине с невыносимым грузом вины перед человеком, который этого совсем не заслуживал. Ошибка. Для Макса это была просто ошибка. Для Джорджа — конец всего.