А что если я полюблю тебя снова?

Октябрьское утро в Сеуле дышало промозглой прохладой, заставляя редких прохожих плотнее кутаться в шарфы и ускорять шаг мимо зеркальных витрин высоток. В уютной квартире Ли Феликса, однако, царило привычное, тёплое и слегка хаотичное ожидание нового дня. Сам Феликс, уже полностью собранный и одетый в строгие тёмные брюки и тонкий кашемировый джемпер, сидел на невысоком пуфике в прихожей, сосредоточенно возясь с тонкими прядями волос своей пятилетней дочери. Маленькая Бона, облачённая в нежно-голубое платьице из плотного хлопка и тёплый белый кардиган крупной вязки, забавно хмурила лоб и то и дело пыталась повернуться к отцу. Её круглые, как спелые вишни, глаза блестели от любопытства, пока Феликс мягкими, почти невесомыми движениями пальцев завязывал ей хвостики, украшая их крошечными заколками. В этот момент мимо них, едва не задевая углы, пронеслась Черён — его жена, чья жизнь в редакции крупного столичного издания всегда напоминала вечный бег с препятствиями. С куском едва поджаренного тоста в зубах, растрёпанными каштановыми волосами и блокнотом, зажатым под мышкой, она выглядела одновременно нелепо и очаровательно. Феликс не сдержал тихой, хриплой от утреннего сна усмешки, глядя на то, как супруга отчаянно пытается одной рукой натянуть осенний тренч. Черён замерла всего на секунду, вытащила тост изо рта и, коротко рассмеявшись в ответ на его любящий взгляд, быстро наклонилась к ним. Она звонко поцеловала сначала мужа в губы, оставив на них едва уловимый ягодный вкус гигиенической помады, а затем звонко чмокнула Бону в пухлую щёчку. Её карие глаза лучились той мягкой, домашней нежностью, которая всегда согревала Феликса даже в самые суровые корейские зимы. — Всё, я полетела! Сегодня пресс-конференция в мэрии, шеф мне голову оторвёт, если я опоздаю! Бона, слушайся папу, Ликси, любимый, хорошего дня! — выпалила она на одном дыхании и со стуком захлопнула за собой тяжёлую входную дверь. В прихожей снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Феликс ласково потрепал дочку по плечу, помогая ей обуть маленькие лакированные туфельки, которые так бережно выбирала для неё мать. Затем он легко подхватил девочку на руки, ощущая, как она доверчиво обнимает его за шею своими крошечными ладошками. В машине, пока они пробирались сквозь утренние заторы Сеула, Бона без умолку щебетала о том, что сегодня в детском саду они будут рисовать осенние листья и строить замок из песка. Феликс внимательно слушал её, изредка поглядывая в зеркало заднего вида на отражение её улыбающегося личика, и ловил себя на мысли, что ради этих мгновений стоит переносить любые профессиональные перегрузки. Сдав дочь из рук в руки воспитательнице, которая встретила их у порога аккуратного кирпичного здания детского сада, Феликс вернулся в свой автомобиль. Перед тем как завести мотор и направиться в сторону Сеул Централ — огромного, многоэтажного медицинского комплекса, где он работал, — мужчина привычным движением достал с заднего сиденья свой безупречно отглаженный белый халат. Накинув его на плечи, он словно надел вторую кожу: успешный, уважаемый терапевт, чьё хладнокровие и чуткость спасли не одну жизнь. Коллеги ценили его за острый ум, а пациенты — за тёплые, искренние глаза и мягкий австралийский акцент, который иногда проскальзывал в его корейской речи. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в серый поток автомобилей, и Феликс уже мысленно перебирал истории болезней тех, кто записан к нему на приём на сегодняшнее утро. Телефонный звонок разрезал полумрак салона неожиданно резко, заставив Феликса вздрогнуть. На экране мультимедийной системы высветилось имя: Ли Минхо. Минхо был не просто его коллегой и ведущим хирургом той же больницы, но и самым близким, проверенным временем другом, который знал Феликса как облупленного. Мужчина нажал кнопку ответа на руле, ожидая услышать привычный, слегка язвительный тон друга, зовущего его на утренний кофе до начала обхода. Однако из динамиков раздался совершенно чужой, прерывистый и пугающе тяжёлый голос, от которого у Феликса мгновенно похолодели кончики пальцев. — Ликс... Ликс, ты где сейчас? — Минхо буквально задыхался, на заднем фоне слышался отчётливый, давящий на перепонки шум больничного коридора, писк приборов и торопливые шаги. — Бросай машину где угодно. Беги в центральный корпус. В третью операционную. Сейчас же. — Хён? Что случилось? У меня приём через двадцать минут, ты чего такой взвинченный? — Феликс нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается липкое, необъяснимое предчувствие беды, заставляющее сердце биться чуть быстрее. — Черён... Её только что привезла скорая, Ликс. На перекрёстке у мэрии фура влетела в автобусную остановку. Она в операционной. Состояние критическое, открытая черепно-мозговая, множественные травмы. Ликс, она... её завезли три минуты назад, ты должен быть здесь. Мир вокруг Феликса словно замер, звуки города исчезли, превратившись в глухой, вакуумный шум. В ушах запульсировала кровь, а воздух в салоне автомобиля внезапно стал горячим и густым, как смола, которую невозможно вдохнуть. Время растянулось, превращаясь в бесконечный, кошмарный сон наяву. — Что?... Минхо, это... это какая-то дурацкая шутка? Какая операционная, она же... она же поехала на интервью, она тост ела полчаса назад! — Феликс закричал, сам не узнавая свой сорванный, соскочивший на ультразвук голос. — Хён, перестань, это не смешно! Скажи, что ты шутишь! — Да какие, к чёрту, шутки! Быстрее приходи, я жду тебя у дверей! — рявкнул Минхо, и связь оборвалась, оставив после себя лишь глухие, короткие гудки. Феликс не помнил, как доехал до больницы, как бросил машину прямо у главного входа и как бежал по стеклянному переходу, разделяющему корпуса. Перед глазами стояла сплошная пелена, сквозь которую размытыми пятнами пролетали лица медсестёр, санитаров и пациентов. Белый халат развивался за его спиной, словно сломанное крыло, а лёгкие горели огнём от нехватки кислорода. Он ворвался в отделение интенсивной терапии, тяжело дыша, его дикие, полные первобытного страха глаза лихорадочно искали заветную цифру «3» над двойными распашными дверями из матовой стали. У входа уже стоял Ли Минхо, чья обычно безупречная хирургическая форма была слегка помята, а на лице читалась смесь глубокого отчаяния и предельной концентрации. Феликс рванулся вперёд, намереваясь силой толкнуть двери операционной, готовый сам встать за стол, сделать всё что угодно, лишь бы остановить этот кошмар. Однако Минхо среагировал мгновенно: он перехватил друга поперек туловища, намертво блокируя его движения и прижимая к своей груди с такой силой, что у Феликса перехватило дыхание. — Пусти! Пусти меня, Минхо, я должен быть там! Она там одна, ей страшно, ты не понимаешь! Черён! — Феликс бился в его руках, как раненая птица, его пальцы судорожно впивались в ткань медицинской куртки друга, оставляя на ней глубокие складки. — Нельзя, Ликс, тише, успокойся! Ты врач и сам прекрасно знаешь правила! Родственникам туда нельзя, ты только помешаешь, под руку будешь лезть! — Минхо держал его мёртвой хваткой, хотя сам едва сдерживал дрожь в голосе, утыкаясь подбородком в плечо Феликса. — Надо ждать. Там лучшая бригада. Они сделают всё, слышишь меня? Абсолютно всё. Феликс вдруг обмяк, его колени подогнулись, и если бы не крепкие руки друга, он бы просто рухнул на холодный линолеум коридора. Он тяжело, со свистом дышал, глядя на закрытые двери, над которыми горела зловещая, ярко-красная лампа, сигнализирующая о том, что внутри идёт борьба не на жизнь, а на смерть. Каждая секунда теперь казалась вечностью, медленно капающей на раскалённый разум. Мужчина закрыл глаза, и из-под его плотно сжатых век покатились первые, горячие слёзы, оставляя влажные дорожки на бледных, потерявших всякий цвет щеках. — Она выживет... Минхо, скажи мне, что она выживет. У нас же Бона... Ей всего пять, она ждёт маму. Мы ведь только утром смеялись. Господи, пожалуйста, пусть это будет сон, — шептал Феликс, утыкаясь лбом в плечо Минхо, теряя остатки своего хвалёного профессионального самообладания. — Выживет, Ликс, обязательно выживет, она у тебя сильная. Держись за меня, не отпускай, — тихо, как заклинание, повторял Минхо, баюкая друга в своих объятиях прямо посреди пустого, стерильного коридора. — Я молюсь всем Богам вместе с тобой.

***

Время в больничном коридоре потеряло всякую форму, превратившись в тягучую, липкую субстанцию, которая, казалось, забивала лёгкие и мешала дышать. Феликс больше не бился в руках друга; первый приступ дикой, первобытной паники уступил место глухому, парализующему оцепенению. Они сидели на узких металлических стульях у холодной стены, и Минхо по-прежнему не отпускал его, крепко и надёжно сжимая его дрожащее плечо своей широкой ладонью. Этот физический контакт оставался единственным якорем, державшим Феликса на плаву посреди шторма, бушевавшего в его голове. Вокруг них царила звенящая, стерильная тишина, нарушаемая лишь редким, приглушённым гулом вентиляции и далёкими шагами персонала на нижних этажах. Октябрьское солнце за окном окончательно скрылось за тяжёлыми, свинцовыми тучами, и по стёклам поползли первые капли холодного осеннего дождя, смывая остатки утреннего тепла. Мужчины не разговаривали, потому что любые слова сейчас казались бы кощунственной, бессмысленной тратой драгоценного воздуха, но они оба слишком хорошо знали, сколько минут и часов утекло в пустоту. Каждая секунда этого ожидания выжигалa внутри Феликса всё живое, оставляя лишь оголённые, натянутые до предела нервы. Внезапно резкий, щелкающий звук разорвал полумрак коридора, заставив обоих мужчин одновременно вздрогнуть и выпрямиться. Ярко-красная лампа над массивными дверями третьей операционной, которая до этого казалась Феликсу кровавым клеймом на его судьбе, моргнула и погасла. Это означало лишь одно — многочасовая, изнурительная битва за жизнь завершилась, и исход её был решён за закрытыми дверями. Феликс подскочил со стула так резко, что металлические ножки с противным, скрежещущим звуком проехались по линолеуму, эхом отдавшись в пустом пространстве. Внутри него вспыхнуло безумное, отчаянное пламя надежды, заставившее сердце зайтись в бешеном, неровном ритме, от которого перехватило горло. Он сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от матового стекла, за которым прямо сейчас зашевелился тёмный, размытый силуэт человека. Мужчина судорожно сжал кулаки, ломая ногти о собственные ладони, и его бледные губы беззвучно, как в бреду, зашептали одну и ту же фразу:«Чёрт, пожалуйста... Господи, пожалуйста, пусть она дышит, пусть всё будет хорошо.» Двери плавно разошлись в стороны с тихим, шипящим звуком, выпуская в холодный коридор тяжёлый запах медикаментов, дезинфицирующих средств и запекшейся крови. Из операционного блока неторопливым, уставшим шагом вышел высокий мужчина, который уже успел снять защитный хирургический халат и маску. Под его распахнутым белым халатом виднелась простая чёрная водолазка, плотно облегающая широкие плечи, и строгие тёмные брюки, подчёркивающие его собранность и строгий профессиональный статус. В ту же секунду, когда их взгляды пересеклись, весь окружающий мир словно рассыпался на мелкие, острые осколки, а воздух в коридоре заледенел. Феликс застыл на месте, его зрачки расширились от шока, а сознание наотрез отказалось принимать реальность, подкидывая безумную мысль о том, что от горя он просто сошёл с ума. Перед ним, устало потирая переносицу, стоял Хван Хёнджин — человек, чьё лицо было выжжено в его памяти глубокими шрамами прошлого, человек, которого он никак не ожидал встретить в этой жизни, а уж тем более в стенах Сеульской больницы при таких страшных обстоятельствах. Ли Минхо, который тоже на мгновение потерял дар речи от этого сюрреалистичного совпадения, первым пришёл в себя и сделал быстрый, решительный шаг вперёд. На его лице отразилось полное замешательство, смешанное с профессиональным уважением и личным потрясением от внезапного появления старого знакомого. — Хёнджин! — негромко, но поражённо воскликнул Минхо, переводя растерянный взгляд с хирурга на замершего Феликса. — Ты... ты был ведущим хирургом? Как ты вообще здесь оказался? Этот возглас друга послужил для Феликса своеобразным щелчком, возвращающим его из состояния ментального анабиоза в суровую, бьющую под дых действительность. Он судорожно вздохнул, чувствуя, как реальность наваливается на него всей своей неподъёмной тяжестью, и сделал ещё полшага вперёд, всматриваясь в когда-то до боли знакомые черты лица Хвана. Хёнджин, чьи тёмные, кошачьи глаза на мгновение вспыхнули от узнавания и затаённой, глубокой боли, тоже заставил себя взять эмоции под жесткий контроль, как и подобает первоклассному специалисту. Он расправил плечи, его лицо превратилось в непроницаемую, вежливую маску профессионала, хотя желваки на бледных скулах едва заметно дрогнули. Он посмотрел на Феликса так, словно между ними никогда не было тех безумных, счастливых и одновременно разрушительных лет в Сиднее, словно они были абсолютно чужими друг другу людьми. — Кем вы являетесь для пациентки Мин Черён? — голос Хёнджина прозвучал пугающе ровно, официально и вежливо, лишённый каких-либо личных интонаций, но в этой искусственной холодности чувствовалось колоссальное внутреннее напряжение. Феликс с трудом сглотнул вязкую, горькую слюну, ощущая, как в горле встал колючий, удушающий ком, мешающий издать хоть какой-то звук. Он посмотрел прямо в глаза Хёнджину, пытаясь отыскать в них хоть каплю надежды, но видел там лишь беспросветную, глухую тьму, от которой внутри всё окончательно оборвалось. — Я... я её муж, — хрипло, едва слышно выдавил из себя Феликс, и это слово, произнесённое в присутствии Хвана, прозвучало как финальный приговор его прошлой и настоящей жизни. Хёнджин на секунду прикрыл глаза, словно от физического удара, а затем медленно и тяжело кивнул, принимая эту информацию, которая, казалось, ранила его самого где-то очень глубоко под кожей. После этого он, строго следуя корейскому профессиональному этикету и выражая высшую степень скорби, низко, почти под прямым углом, поклонился стоявшему перед ним Феликсу. Этот жест, такой правильный, вежливый и бесконечно далёкий от того, кем они когда-то были друг для друга, окончательно уничтожил все иллюзии. — Мне искренне, очень жаль. Мы сделали абсолютно всё, что было в наших силах, и даже больше, — тихо, но отчётливо произнёс Хёнджин, не поднимая головы, и его голос впервые за всё время слегка дал трещину. — Травмы головы были слишком тяжёлыми, началось обширное внутреннее кровотечение, которое не удалось остановить. Сердце пациентки остановилось десять минут назад. Пожалуйста, примите мои соболезнования. Феликс замер, превратившись в безжизненную каменную статую, а его разум наотрез отказался обрабатывать услышанные слова, выстраивая глухую стену отрицания. О чём этот человек говорит? Какое сердце остановилось? Этого просто не могло быть, ведь ещё утром Черён смеялась, бегала по квартире, целовала его и Бону, она была такой живой, тёплой и настоящей. Нет, это какая-то чудовищная ошибка, глупый розыгрыш, Хёнджин просто мстит ему за старые обиды, он не мог позволить ей умереть, он же лучший, он всегда побеждал смерть. Феликс смотрел на выпрямившегося хирурга круглыми, сухими глазами, в которых медленно разгорался пожар осознания непоправимой, абсолютной катастрофы. — Нет... нет, нет, доктор, о чём вы говорите? Аы ведь шутите, да? Скажите, что это неправда! — Феликс хрипло, со свистом вздохнул, и этот звук больше напоминал предсмертный хрип раненого зверя. — Она не могла... Черён не могла меня оставить. У нас ведь дочь! Сделайте что-нибудь, вернитесь туда, запустите её сердце снова, вы же можете! — Ли Феликс, остановитесь, пожалуйста... — Хёнджин посмотрел на него с такой неподдельной, разрывающей душу грустью и состраданием, что все маски окончательно слетели. — Мне правда очень, очень жаль. Её больше нет. Ничего уже нельзя изменить, вы как врачь должны это знать... Эта фраза, произнесённая со всей тяжестью окончательного вердикта, выбила из-под ног Феликса последнюю опору, разрушая его мир до самого основания. Горячие, обжигающие слёзы хлынули из его глаз сплошным потоком, застилая всё вокруг серой пеленой, а из груди вырвался такой страшный, полный нечеловеческой боли крик, от которого Минхо судорожно зажмурился. Колени Феликса подогнулись, кости словно превратились в мягкий воск, и он тяжело, со стуком рухнул прямо на холодный, грязный пол коридора, закрывая лицо руками. Его плечи неистово вздрагивали от рыданий, он буквально задыхался собственным горем, сжимаясь в комок на линолеуме, не в силах вынести обрушившуюся на него лавину одиночества и вины. Ли Минхо, чей суровый медицинский цинизм всегда помогал ему справляться с любыми смертями, сейчас выглядел полностью опустошённым и раздавленным. Он медленно опустился на корточки рядом с Феликсом, положив руку на его трясущуюся спину, и его собственные глаза подозрительно заблестели от подступающих слёз. Он знал Черён, он видел, как счастлива была эта маленькая семья, и теперь эта несправедливость вселенной жгла его изнутри. Хёнджин стоял над ними ещё несколько секунд, и на его бледном лице отражалась целая гамма невыносимых, противоречивых чувств: отголоски старой любви, профессиональное бессилие и глубокая, парализующая вина за то, что именно он вынес этот смертный приговор. Он до боли сжал пальцы в карманах халата, чувствуя, что если останется здесь ещё хоть на мгновение, то его собственное самообладание рухнет, а он не имеет права ломаться на глазах у подчинённых и коллег. — Простите... — едва слышно прошептал Хёнджин, обращаясь скорее к пустоте, чем к мужчинам на полу. Он резко развернулся и быстрым, почти беглым шагом направился прочь по длинному коридору, не в силах больше выносить этот разрывающий сердце плач Феликса, который эхом разносился под стерильными сводами больницы. Каждым своим шагом Хван словно пытался убежать от этого кошмара, но глухой, хриплый голос Феликса продолжал звучать в его голове, оставляя за собой лишь выжженную пустыню.

***

Тяжёлая входная дверь захлопнулась с глухим, отчётливым стуком, который мертвенным эхом разнёсся по тёмной, затихшей прихожей. Внутри квартиры царил сокрушительный, леденящий душу полумрак, сквозь который едва пробивались тусклые отсветы далёких сеульских неоновых вывесок, разрезающие пустоту комнат длинными бледными полосами. Феликс замер на пороге, не в силах даже дотянуться до выключателя; сама мысль о том, чтобы залить этот внезапно опустевший дом ярким, безжалостным светом, казалась ему кощунственной. Хлёсткие капли дождя продолжали стучать по оконным стёклам, создавая гнетущий, монотонный ритм, который лишь подчёркивал звенящее одиночество, внезапно обрушившееся на мужчину. Октябрьская прохлада пробиралась сквозь щели, но Феликс не замечал её, парализованный внутренним холодом, который сковал его мысли и движения. Он разулся чисто автоматически, едва попадая ногами в домашние тапочки, и медленно, словно сквозь толщу глубокой, вязкой воды, побрёл в сторону спальни, волоча за собой шлейф невыносимой, удушающей скорби. В спальне всё ещё пахло её тонкими, едва уловимыми духами с нотами белого мускуса и садового пиона, и этот родной, домашний запах ударил Феликса в грудь сильнее любого физического кулака. Дрожащими, потерявшими всякую чувствительность пальцами он принялся стягивать с себя насквозь промокшую, тяжёлую одежду, которая липла к телу, словно холодный саван. Рубашка и брюки со шлепком упали прямо на паркет, оставляя за собой тёмные влажные пятна, но Феликсу было абсолютно плевать на идеальный порядок, который они с Черён так бережно поддерживали. Вместо этого он потянулся к вешалке у шкафа и резким, судорожным движением накинул на плечи свой домашний халат из плотного тёплого хлопка, укутываясь в него в тщетной попытке согреться. Но ткань не приносила долгожданного спасения; ледяной огонь, полыхавший где-то в районе рёбер, выжигал всё живое, оставляя после себя лишь обугленную, кровоточащую пустыню. Мужчина повернул голову и застыл, наткнувшись взглядом на большую деревянную рамку, висевшую на стене прямо напротив просторной двуспальной кровати. Это был классический, традиционный портрет, который можно встретить в доме практически любой образцовой корейской семьи, трепетно чтящей свои корни и культурное наследие. Снимок, сделанный в профессиональной студии во время празднования Чусока, лучился такой концентрированной, чистой радостью, что смотреть на него сейчас было сродни пытке. На фото Черён, облачённая в роскошный ханбок нежно-розового оттенка с золотым шитьём по подолу, сидела на резном деревянном стульчике и бережно держала на коленях маленькую, годовалую Бону. Сама малышка, похожая на крошечный яркий кулёк в своём первом праздничном наряде, тянула ручки к объективу и беззубо улыбалась, а позади них, положив ладони на хрупкие плечи жены, стоял сам Феликс. На его лице тогда играла самая счастливая, беззаботная улыбка, а веснушки буквально светились под софитами студии, отражая ту абсолютную, непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Глядя на этот застывший осколок безвозвратно утерянного рая, Феликс почувствовал, как последняя плотина его мнимого самообладания с треском рушится, погребая под собой остатки здравого смысла. Горло сдавил железный, удушающий спазм, из груди вырвался глухой, сдавленный всхлип, и мужчина, потеряв равновесие, обессиленно прислонился спиной к холодной стене. Слёзы хлынули из его глаз сплошным, обжигающим потоком, мгновенно смывая маску оцепенения и превращаясь в безудержное, неистовое рыдание, которое заставило его содрогаться всем телом. Он сполз по стене на пол, утыкаясь лицом в собственные колени и сжимая пальцами ткань халата так сильно, что на ладонях оставались багровые следы. Это была не просто печаль, это была первобытная, разрывающая человеческое существо на части боль от потери той, кто была его якорем, его тихой гаванью и смыслом каждого прожитого дня. Он плакал долго, отчаянно и беспросветно, полностью потеряв всякую связь с реальностью и счётом времени; в этой пустой комнате часы словно завязались в тугой, мёртвый узел. Казалось, прошло не менее двух часов, прежде чем буря внутри него немного утихла, оставив после себя лишь полное, абсолютное опустошение. Феликс сидел, подтянув колени к груди, его дыхание стало редким, прерывистым и тяжёлым, а веки опухли и горели огнём от выплаканных слёз. Внутри больше не осталось абсолютно ничего: ни слёз, ни криков, ни злости, только глухая, бездонная ментальная пустота, в которой гулким эхом отдавалась любой шорох за окном. Кожа лица казалась пергаментной, а венушки на осунувшихся щеках выглядели серыми отметинами на бледном фоне, словно подтверждая, что прежний Феликс умер вместе со своей женой. Он просто смотрел в одну точку на полу, наблюдая за тем, как капли дождя на стекле размывают свет далёких уличных фонарей, превращая его в тусклые, бесформенные пятна. В этой звенящей, мертвенной тишине его измученный разум, словно издеваясь, внезапно подкинул воспоминание о том, что произошло сегодня днём у дверей третьей операционной. Перед глазами с пугающей чёткостью вспыхнул силуэт Хван Хёнджина — его высокая фигура в чёрной водолазке, строгий взгляд тёмных глаз, в которых профессиональная холодность мешалась с застарелой, глухой болью. Сама мысль об этой нелепой, чудовищной и абсолютно случайной встрече отозвалась внутри Феликса новой волной удушающей тяжести, которая свинцовым прессом надавила на его грудную клетку. Какого чёрта вселенная решила сыграть с ним в эту злую, извращённую игру именно сегодня, собрав все самые страшные призраки прошлого и настоящего в один бесконечный день? Хёнджин, человек из его другой, австралийской жизни, которую Феликс так старательно пытался похоронить в памяти, стал тем, кто вынес ему самый страшный, смертельный приговор. — Почему именно ты?... — едва слышно, разбитым и хриплым шёпотом произнёс Феликс в пустоту спальни, ощущая, как губы трескаются от сухости. — Из всех врачей в этом чёртовом Сеуле... почему за этой дверью оказался именно ты, Хван? Этот вопрос остался без ответа, растворившись в прохладном воздухе комнаты, но осознание случившегося продолжало медленно, капля за каплей, отравлять его сознание. Ему казалось, что судьба устроила ему изощрённую казнь, заставив его принять смерть любимой женщины из рук человека, которого он когда-то любил до беспамятства и с которым расстался с такой кровью. Это совпадение выглядело настолько нереалистичным и жестоким, что Феликсу на мгновение захотелось просто закричать от бессилия, но в его груди больше не было воздуха для крика. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Хёнджина, смывающего кровь с рук в операционной, но эта картинка намертво въелась в подкорку его головного мозга. Впереди была долгая, бесконечная ночь, полная призраков, вины перед маленькой Боной и глухого, парализующего отчаяния, из которого Феликс пока не видел ни единого выхода.

***

Тяжёлая деревянная дверь квартиры Минхо открылась со знакомым тихим щелчком, впуская внутрь прохладный, пахнущий сыростью и дождём осенний воздух. Хёнджин шагнул через порог, на ходу стягивая с плеч мокрое тёмное пальто и привычным, отточенным движением вешая его на крючок в прихожей. Просторный коридор квартиры Минхо всегда отличался своеобразным уютом: мягкий приглушённый свет, аккуратные полки с книгами по медицине и неизменные следы присутствия трёх кошек в виде разбросанных пушистых игрушек-мышек. Хёнджин, всё ещё чувствуя себя смертельно уставшим после кошмарной дневной смены и той роковой операции, устало потёр переносицу и негромко позвал хозяина дома. — Минхо-хён, привет, я без приглашения, но мне нужно было с кем-то выпить кофе, иначе я прямо в больнице швы перепутаю, — негромко проговорил Хван, проходя вглубь прихожей и разуваясь. В ту же секунду из-за угла гостиной раздался стремительный, дробный топот маленьких ножек, и в коридор буквально вылетела Бона. Её личико светилось отчаянной, хрупкой надеждой, а круглые глаза лихорадочно искали родной силуэт; малышка до последнего верила, что за дверью окажется её папа, который наконец пришёл забрать её домой. Однако, наткнувшись взглядом на незнакомого высокого мужчину в строгой тёмной водолазке и с непривычно длинными, завязанными в небрежный хвост волосами, девочка резко затормозила. Её радость мгновенно испарилась, уступив место детскому испугу и растерянности перед чужаком, ворвавшимся в её привычный маленький мир. Заметив вышедшего на шум Минхо, Бона со всех ног бросилась к нему, спряталась за его широкую спину и крепко, до белизны в пальчиках, обняла мужчину за домашние брюки, испуганно выглядывая из своего укрытия. — Дядя Минхо... А кто это?... — тихо, почти шёпотом спросила Бона, испуганно хлопая длинными ресницами и ещё сильнее вжимаясь в ногу хозяина квартиры. Минхо мягко улыбнулся, и эта улыбка на мгновение разгладила глубокие морщины усталости, залегшие на его лице после тяжелейшего дня. Он бережно опустил ладонь на макушку девочки, ласково погладив её по мягким каштановым волосам, чтобы успокоить и дать почувствовать себя в полной безопасности. — Не бойся, Бона-я, всё хорошо. Это мой близкий друг и коллега по больнице, его зовут дядя Хёнджин. Он добрый, честное слово, просто выглядит сейчас немного грозно, потому что тоже сильно устал на работе, — мягким, убаюкивающим голосом проговорил Минхо, переводя взгляд на застывшего гостя. Хёнджин замер посреди коридора, чувствуя, как внутри него разливается волна острой, необъяснимой неловкости, смешанной со странным оцепенением. Он медленно поднял руку и слегка заторможенно помахал девочке кончиками пальцев, выдавливая из себя слабую, непривычно мягкую улыбку, которая сделала его резкие черты лица чуть менее отстранёнными. Будучи единственным ребёнком в семье и проведя всю молодость за учебниками и в стерильных операционных, Хван абсолютно не умел общаться с маленькими детьми и понятия не имел, как вести себя с этим крошечным созданием. Малышка ещё раз внимательно осмотрела его с ног до головы, словно оценивая уровень опасности, а затем, решив, что коты Минхо сейчас гораздо интереснее странного длинноволосого гостя, тихонько отпустила брюки мужчины и поспешила обратно в комнату, где у мисок уже сидели её пушистые друзья. Когда силуэт девочки скрылся в гостиной, Хёнджин наконец смог сделать глубокий вдох, поворачиваясь к Минхо, который уже направлялся в сторону кухни, маня его за собой шуршанием кофейных зёрен. — Слушай, хён... А что это вообще за девочка? Я надеюсь, это не твоя какая-то тайная внебрачная дочь, о которой ты забыл мне рассказать? — спросил Хёнджин, пытаясь перевести всё в шутку, хотя внутри у него почему-то заскребли иголки дурного предчувствия. Минхо, уже стоя у кофемашины, картинно и шумно закатил глаза, хмыкнув с явным пренебрежением к такой глупой догадке, но его лицо тут же снова помрачнело, возвращаясь к серому, уставшему выражению. — Очень смешно, Хван, обхохочешься прямо. Это дочь того самого парня, который сидел сегодня в коридоре у твоей операционной, — глухо ответил Минхо, опираясь руками о кухонную столешницу и не глядя на друга. Хёнджин мгновенно нахмурился, его сердце пропустило болезненный удар, а перед глазами с пугающей чёткостью снова вспыхнуло бледное, залитое слезами лицо Феликса, умоляющего спасти его жену. — Того самого терапевта?... У которого жена... погибла у меня на столе? — переспросил Хван, и его собственный голос внезапно показался ему чужим, надсадно хриплым и тяжёлым, словно застрявшим в тисках. — Да, именно его, — Минхо тяжело вздохнул, включая прибор, который зашумел на всю кухню, заглушая звуки бьющего по подоконнику дождя. — Ему сейчас не просто тяжело, Хван, он раздавлен в порошок, уничтожен до основания. Он ушёл в абсолютно пустую квартиру и я понимал, что в таком состоянии он с ребёнком просто не справится. Ему нужно хотя бы пару дней, чтобы прийти в себя и организовать похороны, поэтому я забрал девочку к себе, чтобы оградить её от этого кошмара. Она ведь ещё ничего не знает. Думает, что мама на работе. Хёнджин стоял у кухонного проёма, и слова Минхо медленно, свинцовыми каплями падали в его сознание, переворачивая там всё вверх дном. Так, значит, у Феликса была полноценная, счастливая жизнь, о которой Хёнджин даже не догадывался все эти долгие пять лет разлуки. У него была жена, которую он, судя по его дикому крику в коридоре, любил каждой клеточкой своего существа, и у него есть эта маленькая, очаровательная пятилетняя дочь, так сильно похожая на него самого своими круглыми глазами.«Вау... Ли Феликс, ты действительно построил свою жизнь заново, пока я задыхался в операционных», — горько подумал Хёнджин, чувствуя, как грудную клетку сдавливает железный обруч вины и запоздалого, совершенно неуместного откровения. Минхо тем временем разлил горячий, ароматный чёрный кофе по двум массивным кружкам, повернулся к Хёнджину и внимательно, с прищуром посмотрел прямо в его бегающие, полные смятения глаза. — Кстати, Хван, я хотел спросить... — Минхо протянул ему кружку, не разжимая пальцев, пока младший не взял её. — Вы ведь знаете друг друга, верно? Там, у дверей операционной, когда ты вышел... вы смотрели друг на друга так, словно призрака увидели. Между вами словно молния пронеслась. Хёнджин сделал короткий глоток обжигающего напитка, чувствуя, как горькая жидкость обжигает язык, и негромко кашлянул, пытаясь прочистить внезапно пересохшее горло и выиграть пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Он понимал, что лгать Минхо, который видел их насквозь, было абсолютно бессмысленно и даже глупо. — На самом деле... да, хён, ты прав. Мы знакомы, — Хёнджин опустил взгляд в свою кружку, наблюдая за тем, как колышется тёмная гладь кофе. — Просто... мы вместе учились в медицинском университете в Сиднее. Провели там бок о бок несколько лет и встретились снова через 7 лет. Вот так вот бывает. Земля, оказывается, чертовски круглая, раз сводит людей при таких обстоятельствах. Минхо буквально застыл с поднятой кружкой у губ, его брови взлетели вверх от искреннего, глубокого удивления, а на лице отразилось полное недоумение от услышанной новости. — В Австралии? Вместе? — Минхо поражённо покачал головой, ставя кофе обратно на стол со стуком. — Ну вы даёте, ребята. Я знаю тебя три года, работаю с Феликсом больше пяти лет, мы с ним общаемся каждый день, и ни один из вас... ни единого слова друг о друге не обронил! Ни разу не упомянул! Друзья называются, блин. Что за секреты мадридского двора? Хёнджин горько, едва заметно усмехнулся, чувствуя, как внутри него шевелится старая, застарелая боль от их ужасного, разрушительного финала в Сиднее, о котором он точно не собирался рассказывать Минхо прямо сейчас. — Извини, хён, ну лол, я же сам понятия не имел, что ты с ним знаком и что он вообще в Корее и работает в нашей больнице, — Хван развёл руками, пытаясь сбросить растущее напряжение. — Сеул Централ — огромная. Мы просто не пересекались по работе, терапия и хирургия на разных корпусах. Я правда не знал. Они помолчали пару минут, каждый думая о своём под монотонный шум дождя за окном. Хёнджин сделал ещё один глоток, и образ ломающегося на полу Феликса снова всплыл перед его внутренним взором, заставляя сердце болезненно сжиматься от невозможности всё исправить. Он не мог просто так уйти, сделав вид, что ничего не произошло; прошлое, которое он так долго игнорировал, настигло его и требовало каких-то действий. — Слушай, Минхо... — Хёнджин поставил кружку на стол и посмотрел другу прямо в глаза, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно. — Дай мне его номер телефона. Ну, Феликса. Просто... мы всё-таки были близкими друзьями когда-то. Хочу позвонить ему, поговорить по-человечески, поддержать в такой момент... Ему ведь действительно сейчас очень тяжело. Минхо внимательно вглядывался в лицо Хвана несколько секунд, словно пытаясь прочитать между строк его истинные мотивы, но, не найдя там ничего, кроме искренней тревоги и затаённой грусти, медленно кивнул. Он достал из кармана смартфон, быстро пролистал контакты и переслал цифры Хёнджину. — Держи. Но только не звони ему прямо сейчас, умоляю, — тихо предупредил Минхо, убирая телефон. — Дай ему хотя бы ночь пережить в этой тишине. Ему сейчас не до старых университетских друзей, Хван. Ему бы просто выжить. Хёнджин коротко кивнул, чувствуя, как экран его собственного телефона слабо завибрировал, принимая контакт Ли Феликса, который теперь жег ему пальцы сквозь тонкий пластик корпуса. Оставив пустые кружки на кухонной столешнице, мужчины неторопливым шагом направились в сторону просторной гостиной, откуда доносилось негромкое, умиротворяющее мурлыканье. Комната была залита мягким, рассеянным светом торшера с тканевым абажуром, который отбрасывал длинные уютные тени на пушистый бежевый ковёр. Прямо посреди этого текстильного островка тепла, скрестив ноги, сидела маленькая Бона, полностью поглощённая игрой с массивным, рыжим котом. Этот упитанный, вальяжный зверь, обладавший поистине королевским высокомерием, лениво перебирал лапами, позволяя девочке осторожно почёсывать его за пухлыми щеками. Хёнджин всегда искренне недоумевал, как Минхо удаётся справляться со всем своим кошачьим прайдом, и, сколько бы раз он ни приходил в этот дом, в его голове никак не укладывались их имена. Для Хвана все три кота были сплошной массой с когтями, из-за чего старший друг регулярно читал ему нотации, картинно обижаясь на такую вопиющую невнимательность к членам его пушистой семьи. Хёнджин остановился у самого края ковра, чувствуя, как внутри него снова поднимается волна странного, непривычного трепета, смешанного с острой необходимостью стать ближе к этому крошечному существу. Он смотрел на Бону, и в её аккуратном носике, в линии подбородка и особенно в невероятно выразительных веснушках он до боли отчётливо видел черты Феликса — того Феликса из далёкого австралийского прошлого, когда они были молоды, беспечны и влюблены. Ладони Хвана слегка вспотели от нервного напряжения, ведь его повседневная жизнь состояла из холодных скальпелей, стерильных перчаток и взрослых, блёклых пациентов, а не из хрупкого детского мира, к которому страшно было даже прикоснуться. Сделав глубокий вдох, чтобы унять внутреннюю дрожь, он медленно опустился на корточки прямо перед девочкой, стараясь казаться как можно меньше и дружелюбнее, несмотря на свой высокий рост и широкие плечи. — Ты... ты очень красивая, Бона-я, — негромко, стараясь говорить как можно мягче и ласковее, произнёс Хёнджин, внимательно вглядываясь в её личико. — И ты просто невероятно сильно похожа на своего папу. Те же глаза, та же улыбка. Настоящая папина копия. Эти слова подействовали на девочку мгновенно: она сразу же отвлеклась от почёсывания серого кошачьего бока, её личико заметно оживилось, а в круглых глазках вспыхнул искренний, неподдельный интерес. Бона подалась вперёд, упираясь ладошками в ковёр, и уставилась на Хёнджина с тем чистым, детским доверием, которое невозможно подделать или купить. — Дядя... А ты что, знаешь моего папу? — удивлённо спросила она, склонив голову набок, отчего один из утренних хвостиков, завязанных Феликсом, забавно съехал в сторону. — Ты его друг? Хёнджин тепло, искренне улыбнулся, и эта улыбка окончательно растопила лед в его тёмных глазах, делая его лицо удивительно мягким и притягательным. Он уселся на ковёр по-турецки, полностью забыв о своей привычной отстранённости и строгом хирургическом статусе. — Да, Бона, я очень хорошо знаю твоего папу, — Хёнджин утвердительно кивнул, аккуратно заправляя выбившуюся прядь своих длинных тёмных волос за ухо. — Мы были очень близкими друзьями, когда учились в университете. Мы вместе ходили на учёбу, читали толстые книжки и сдавали сложные тесты. Это было очень давно, ещё до того, как ты появилась на свет. — Ого! Значит, ты тоже из Сиднея? Ты знаешь Сидней? — Бона восторженно захлопала в ладоши, её маленькие ножки в лакированных туфельках смешно задёргались от переполнявших её эмоций. — Папа родился там, за большим-большим океаном! Он мне часто-часто рассказывает про это место, когда укладывает спать. Особенно про огромный театр на воде! — Конечно, я знаю Сидней, ведь я там прожил несколько лет, — Хёнджин снова кивнул, чувствуя, как от этих детских воспоминаний где-то в груди начинает приятно покалывать забытое тепло. — И театр этот я очень хорошо помню. Знаешь, он издалека похож на огромный белый цветочек со множеством лепестков, который распустился прямо посреди синей воды. Там очень красиво, особенно по вечерам, когда включаются разноцветные фонарики, и весь этот цветок начинает светиться, как волшебный замок. Папа тебе правду говорил. — Как цветочек? — Бона восторженно округлила глаза, её воображение мгновенно нарисовало эту сказочную картину. — Папа говорил, что он похож на паруса корабля, а ты говоришь — на цветочек! Дядя Хёнджин, а паруса у него тоже белые? — Абсолютно белые и очень чистые, прямо как твой кардиган, — рассмеялся Хёнджин, и этот его чистый, бархатистый смех заставил Минхо, наблюдавшего за этой сценой от дверного проёма, облегчённо улыбнуться. Постепенно барьер неловкости между взрослым мужчиной и пятилетней девочкой полностью разрушился, уступая место весёлой, непосредственной игре, в которой Хёнджину пришлось примерить на себя весьма неожиданную роль. Бона, заворожённая его длинными, шелковистыми тёмными волосами, которые доходили ему почти до лопаток, осторожно потянула к ним свои маленькие ручки. Хван, который обычно терпеть не мог, когда кто-то прикасался к его причёске, без единого возражения покорно наклонил голову, позволяя девочке делать с собой всё, что её душе угодно. Малышка с величайшим усердием принялась распутывать его хвост, перебирать пряди пальчиками, пытаться завязать на них смешные узелки и закалывать свои маленькие розовые заколки, которые она достала из кармашка платья. Хёнджин сидел неподвижно, изредка забавно морща нос, когда Бона слишком сильно тянула за волосы, но в его сердце в этот момент царил удивительный, целительный покой. Минхо, решив сделать атмосферу ещё более домашней, прошёл к шкафу в коридоре и вернулся в гостиную, держа в руках две пластиковые баночки с сухим кошачьим кормом. — Так, парикмахерский салон временно закрывается, потому что пришло время ужина для моих пушистых хозяев этой квартиры, — с напускной строгостью объявил Минхо, подмигивая Боне. — Бона-я, ты поможешь мне насыпать корм в миски? А дядя Хёнджин устроит нам небольшую проверку, раз уж он считает себя частым гостем в этом доме. Ну-ка, Хван, давай проверим твои когнитивные функции после тяжёлой смены. Кто из этих троих сейчас трётся о твои брюки? Только попробуй ошибиться, я тебе это до конца жизни припоминать буду. Хёнджин испуганно посмотрел вниз, где у его ног действительно крутился крупный серый кот, нагло требуя внимания и еды, и судорожно попытался перебрать в памяти все те имена, что Минхо вбивал в него годами. — Э-э-э... Так, ну это точно не Дори, потому что Дори серая и сейчас сидит на подоконнике, — забормотал Хёнджин, отчего Бона весело захихикала, прикрывая рот ладошкой. — Может быть... это Дуни? Нет, подожди, Дуни ведь более светлый. Значит... это Суни? Хён, ну они же одинаково рыжие, это просто издевательство над моей уставшей нервной системой! — Какое оскорбление! Дори — это самый младший, у Суни белый носик, а перед тобой стоит Дуни, оскорблённый в лучших чувствах! — Минхо картинно всплеснул руками и закатил глаза, протягивая Боне баночку с кормом. — Вот видишь, Бона, дядя Хёнджин у нас блестящий хирург, а в кошачьих именах путается, как первоклассник. Давай, насыпай вот в ту синюю мисочку. Девочка с гордым видом подошла к кошачьему углу и аккуратно, стараясь не просыпать ни единой крошки, зашуршала кормом, привлекая к себе всё пушистое семейство Минхо. Хёнджин наблюдал за её плавными, бережными движениями и ловил себя на мысли, что эта маленькая девочка обладает удивительной способностью дарить тепло всем вокруг, прямо как её отец. Когда с кормлением было покончено, Бона вернулась к Хёнджину, у которого на голове теперь красовался весьма авангардный хвост с розовой заколкой в виде бабочки, и доверчиво уселась прямо рядом с ним, прижимаясь своим тёплым плечиком к его боку. Она посмотрела на него снизу вверх своими огромными, чистыми глазами и тихо, но очень искренне произнесла то, от чего у Хвана окончательно перехватило дыхание. — Дядя Хёнджин, ты очень хороший и весёлый. Мне с тобой так нравится играть! Ты придешь ко мне ещё? — спросила Бона, протягивая свою крошечную ладошку и аккуратно касаясь его длинных пальцев. Хёнджин сглотнул подступивший к горлу ком, бережно сжал её маленькие пальчики в своей широкой ладони и мягко ответил, чувствуя, как эта маленькая девочка окончательно и бесповоротно заняла огромное место в его измученном сердце. — Конечно приду, Бона-я. Обязательно приду, даже если дядя Минхо или твой пара будет против, — тихо пообещал он, заставляя девочку снова радостно улыбнуться.

***

Весь этот бесконечный, высасывающий душу день Феликс провёл как в бреду, механически собирая вещи Черён: её мягкие, пахнущие домашним уютом кардиганы, изящные серебряные серёжки и бесконечные журналистские блокноты. Каждая вещь, к которой прикасались его дрожащие пальцы, казалась раскалённым клеймом, оставляющим на сердце глубокие, незаживающие ожоги. Мужчина бережно уложил всё это в большую тёмную сумку и спрятал её на самую верхнюю, труднодоступную полку платяного шкафа — подальше от глаз пятилетней Боны, чтобы малышка, вернувшись от Минхо, не наткнулась на эти болезненные следы. Затем последовали страшные, разрывающие душу звонки родственникам, безутешный, надрывный плач родителей Черён в телефонную трубку и слова поддержки, которые казались Феликсу глухим, бессмысленным шумом. Кое-как закончив с организацией похорон, он заварил себе крепкий чай, но так и не смог сделать ни одного глотка, безвольно глядя, как над кружкой поднимается бледный пар. В звенящей тишине кухни резкая, требовательная вибрация мобильного телефона заставила Феликса вздрогнуть всем телом. На экране загорелся незнакомый номер, и мужчина, судорожно сглотнув вставший в горле ком, нажал на кнопку ответа, наивно полагая, что это кто-то из дальних родственников, узнавших о трагедии из вечерних новостей. Он поднёс аппарат к уху, готовый снова слушать чужие соболезнования, но из динамика раздался глубокий, низкий и до боли знакомый бархатистый голос, от которого у Ликса мгновенно заледенели кончики пальцев. — Феликс... Пожалуйста, не клади трубку, просто выслушай меня, — тихо, с трудом сдерживая внутреннее напряжение, произнёс Хёнджин на том конце провода. — Я знаю, что не имею права, но я просто... я просто хотел сказать, что мне искренне, очень жаль. Этот голос, который Феликс не спутал бы ни с одним другим в мире, подействовал на него как хлёсткий удар по лицу, мгновенно разрушая ту хрупкую ментальную стену, которую он выстраивал весь день ради плачущих близких. Внутри терапевта, державшегося из последних сил, с треском лопнула натянутая струна, высвобождая наружу накопленную за долгие годы обиду, смешанную с дикой, удушающей свежей скорбью. — Хёнджин?... — Феликс прерывисто, со свистом вдохнул ртом холодный воздух, чувствуя, как его лицо заливает краска праведного, неконтролируемого гнева. — Откуда... откуда у тебя мой номер? Какого чёрта ты звонишь мне? — Номер мне дал Минхо. Я вчера был у него, мы разговаривали о том, что случилось... — Хёнджин говорил медленно, и в его интонациях угадывалась глухая, застарелая боль человека, который сам оказался заложником этой чудовищной ситуации. — Феликс, я не нахожу себе места. Я просто хотел выразить свою горечь. Я обязан был позвонить. — Выразить горечь?! — Феликс сорвался на дикий, сорванный крик, и из его опухших глаз хлынули горячие, обжигающие слёзы, мгновенно размывая очертания тёмной кухни. — Зачем ты звонишь мне именно сейчас, Хван? Поиздеваться захотел? Напомнить о себе, о том, что ты существуешь, пока мой мир лежит в руинах?! Хочешь, чтобы я прямо сейчас вспомнил, как ты швырнул мне в лицо мою любовь в Сиднее? Как бросил меня с разбитым сердцем и уехал ради своей проклятой карьеры?! Ты этого хочешь?! — Ликс, остановись, я прошу тебя, я никогда не хотел тебе зла... — попытался вставить слово Хёнджин, но его голос был безжалостно смят лавиной чужого, невыносимого страдания. — Не смей меня так называть! У тебя нет на это права! — Феликс уже вовсю рыдал, его плечи неистово вздрагивали, а грудную клетку разрывало от нехватки кислорода. — Ты не смог её спасти, Хёнджин! Ты, такой великий, гениальный хирург, которым все восхищаются, просто позволил моей Черён умереть на твоём столе! Почему именно ты?! Почему из всех врачей в этой чёртовой больнице оказался именно ты? Чтобы я до конца своих дней задыхался от мысли, что моя жена погибла под твоим скальпелем?! На том конце провода воцарилась тяжёлая, удушающая тишина, сквозь которую слышалось лишь прерывистое, глухое дыхание Хёнджина, для которого эти слова бывшего возлюбленного стали сокрушительным ударом прямо в сердце. Было слышно, как Хван судорожно сжимает телефон, и когда он снова заговорил, его голос казался полностью разбитым, лишённым всякого профессионального хладнокровия и наполненным искренней, неподдельной мукой. — Если бы я только мог... Феликс, если бы это было в моих силах, я бы спас еë любыми способами, клянусь тебе, — едва слышно, разбитым шёпотом произнёс Хёнджин, и в его интонациях звенело такое глубокое, чёрное отчаяние, что Феликсу на секунду показалось, будто этот звонок убивает их обоих. — Но травмы были слишком тяжёлыми. Я сделал всё, что было в человеческих силах, поверь мне... Я сделал всё. — Мне плевать на то, что ты сделал! Слышишь? Плевать! — Феликс захлебнулся собственными слезами, чувствуя, как силы окончательно покидают его тело, а голова раскалывается на части от невыносимой душевной боли. — Просто отстань от меня, Хван. Забудь этот номер, забудь моё имя, сотри меня из своей жизни так же легко, как сделал это пять лет назад. У меня нет на тебя сил... У меня вообще больше нет сил жить. Оставь меня в покое. Не желая больше слышать этот когда-то самый любимый, а теперь приносящий лишь новые страдания голос, Феликс резким движением нажал на кнопку отбоя и швырнул телефон на стол, где тот со стуком проехался по гладкой поверхности. Мужчина обессиленно опустился на стул, закрывая лицо ладонями, и его плечи продолжали судорожно вздрагивать от беззвучных, иссушающих рыданий в пустой, леденящей темной комнате. Почему? Почему именно Хван Хёнджин оказался за этим проклятым операционным столом? Почему именно его тонкие, хирургические пальцы, которые когда-то перебирали светлые пряди Феликса, сжимали скальпель, решавший судьбу Черён? Что он такого совершил в этой жизни, какому богу не угодил, что безжалостная судьба решила сыграть с ним в самую злую, извращённую шутку из всех возможных? Феликс сидел, уткнувшись лбом в колени, а в ушах всё ещё стоял этот низкий, разбитый шёпот из телефонной трубки. Гудки давно оборвались, но тишина квартиры казалась ещё более оглушительной, давящей на виски стотонным прессом. Этот звонок, словно ржавый нож, вскрыл нарывы, которые Ликс так старательно прятал за фасадом идеальной семейной жизни, и серая реальность Сеула начала стремительно растворяться, уступая место призракам прошлого. Мужчина закрыл глаза, судорожно глотая воздух, и против своей воли начал стремительно тонуть в воспоминаниях о том самом дне в Сиднее, который случился долгих семь лет назад. Это был день их грандиозного выпускного в медицинском университете — яркий, залитый ослепительным австралийским солнцем и наполненный пьянящим ароматом цветущих эвкалиптов. Ли Феликс тогда буквально светился изнутри, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле: многолетняя изнурительная учёба осталась позади, а экзаменационные листы украшали безупречные высшие баллы. Просторный университетский кампус напоминал растревоженный улей, где повсюду мелькали чёрные мантии, конфедератки и счастливые, взволнованные лица выпускников. Родители прилетели к детям со всех уголков мира, держа в руках огромные, пышные букеты ярких цветов, повсюду щелкали затворы фотоаппаратов, слышались поздравления, смех и звон бокалов с шампанским. Феликс, обнимая своих сокурсников, то и дело бросал гордые, влюблённые взгляды на Хёнджина, который стоял чуть поодаль в окружении профессоров. В своей академической мантии, с безупречно уложенными тёмными волосами и мягкой, едва заметной улыбкой на красивом лице Хван казался идеальным воплощением блестящего будущего. Всё было слишком хорошо, слишком правильно, словно сказка, у которой просто не могло быть плохого финала. Кошмар начался тем же вечером, когда праздничная суматоха поутихла, а солнце медленно покатилось за горизонт, окрашивая залив Сиднея в багрово-золотые тона. Хёнджин прислал короткое сообщение с предложением встретиться в их любимом, уединённом парке у побережья, назвав это их личным, маленьким «свиданием» в честь окончания учёбы. Феликс, ничего не подозревая, натянул свой лучший лёгкий кардиган, надушился любимым парфюмом и буквально полетел на встречу, чувствуя, как в груди порхают легкомысленные бабочки. В тихом парке, где вековые деревья своими раскидистыми кронами прятали редкие скамейки от посторонних глаз, было прохладно и звеняще тихо, лишь издалека доносился мерный, убаюкивающий шум океанского прибоя. Хёнджин уже ждал его, стоя спиной к тропинке и уставившись на темнеющую воду, и его фигура в строгом чёрном пальто казалась непривычно резкой, чужой и монументальной. Феликс с весёлым смехом подбежал со спины, намереваясь обнять своего парня за талию, но Хван словно почувствовал его приближение и резко, почти грубо сделал шаг в сторону, не позволяя к себе прикоснуться. Ликс замер, его протянутые руки повисли в воздухе, а улыбка медленно начала сползать с лица, когда он наткнулся на взгляд тёмных, кошачьих глаз Хёнджина. В этих глазах больше не было того тепла, которое согревало Феликса последние три года; они казались двумя кусками мёртвого, непроницаемого льда. — Хёнджин-а? Что-то случилось? Почему ты такой... зажатый? — тихо спросил Феликс, делая робкий шаг вперёд и пытаясь заглянуть ему в лицо, на котором веснушки казались теперь лишь блёклыми точками. — Ты сам не свой после выпускного. Что-то с родителями? — Феликс, перестань. Хватит этой детской суеты, — голос Хёнджина прозвучал пугающе ровно, сухо и безжалостно, словно он зачитывал сухую историю болезни, а не говорил с человеком, с которым делил одну постель три года. — Нам нужно поговорить. И я хочу, чтобы ты выслушал меня молча, без своих обычных истерик и слёз. Наш фарс затянулся, и пора расставить все точки. — Фарс?... О чём ты говоришь, Джинни? Какие точки? — у Феликса внутри всё мгновенно сжалось в ледяной ком, а воздух в лёгких стал густым и горячим, мешая сделать нормальный вдох. — Мы ведь три года вместе... Мы ведь планировали клинику, собирались... — Это ты планировал, Феликс, — Хёнджин жестоко перебил его, скрестив руки на груди и смотря на него сверху вниз с каким-то холодным, осознанным пренебрежением. — Ты жил в своих розовых иллюзиях, а я просто позволял тебе в них верить, потому что так было удобно. Но учёба закончилась, началась реальная жизнь, и в этой жизни для тебя места нет. Через три дня я улетаю в Америку. Навсегда. Меня пригласили в одну из лучших хирургических резидентур Нью-Йорка. Феликс стоял, чувствуя, как земля буквально уходит у него из-под ног, а сознание отказывается принимать этот бьющий наотмашь поток слов. Он смотрел на Хёнджина, на его безупречно очерченные губы, которые прямо сейчас безжалостно разрушали всё его существование, и не мог поверить, что этот человек — его любимый Джинни. — В Америку?... Но как же я? Как же мы, Хёнджин? Я ведь могу поехать с тобой, я сдам экзамены, я устроюсь в любую больницу, только бы быть рядом! — Феликс сделал отчаянную попытку схватить его за руку, но Хван резко отдёрнул ладонь, пряча её в карман пальто. — Ты не поедешь со мной, Феликс. Ты мне там не нужен, — Хёнджин выпрямился, и в его взгляде проскользнуло нечто настолько леденящее, от чего у Ликса задрожали колени. — Давай смотреть правде в глаза: эти три года отношений с тобой были моим самым худшим опытом. Самой большой ошибкой, которую я совершил по глупости. Ты слишком эмоциональный, слишком привязчивый, ты душил меня своей заботой. Моя карьера для меня важнее всего, важнее любого человека, а ты бы только тянул меня на дно своим детским идеализмом. Более того, в Америке меня уже ждёт невеста. Дочь главного врача огромной клиники. Моё будущее расписано по минутам, и в нём нет места мальчику с веснушками из Сиднея. Каждое слово Хвана вонзалось в грудь Феликса, словно ржавые гвозди, с хрустом ломая рёбра и разрывая сердце на мелкие, кровоточащие клочья. Худший опыт? Ошибка? Невеста? Вся та любовь, все те бессонные ночи, когда они вместе готовились к анатомии, все те клятвы в верности, которые Хёнджин шептал ему на ухо, оказались просто дешёвой грязью, которую Хван смыл с себя за один вечер. — Ты... ты лжёшь... Ты ведь просто пугаешь меня, да? — из глаз Феликса хлынули первые, обжигающие слёзы, оставляя влажные дорожки на бледных щеках. — Хёнджин, пожалуйста, скажи, что это злая шутка! Ты не можешь быть таким монстром! Я ведь любил тебя... я ведь люблю тебя всем сердцем, ты же знаешь! — Твоя любовь мне больше не интересна, Феликс. Оставь её себе, — Хёнджин развернулся к нему спиной, собираясь уходить, и его голос прозвучал как финальный удар топора. — Прощай. Надеюсь, ты повзрослеешь и когда-нибудь меня поймёшь. Не ищи меня больше. Хван зашагал прочь по тёмной аллее парка, его шаги быстро затихали в ночной прохладе, а Феликс так и остался стоять посреди пустой тропинки, полностью уничтоженный и растоптанный. В следующую секунду его ноги просто подогнулись, и он рухнул прямо на колени на сырую траву, закрывая лицо руками и заходясь в таком диком, надрывном и детском плаче, какого у него не было со времён раннего детства. Он рыдал навзрыд, захлебываясь собственными слезами, его тело сотрясалось от крупных, болезненных судорог, а из груди вырывались глухие, животные стоны раненого существа. Тот вечер семь лет назад навсегда разделил его жизнь на «до» и «после», выжег в его душе чёрную пустыню и заставил поклясться, что он больше никогда и никого не подпустит к себе так близко. И вот теперь, спустя годы, этот же самый человек вернулся, чтобы снова забрать у него самое дорогое, оставив Феликса умирать от боли на полу собственной кухни.