Амбивалентность? Да во всём!

Солнце Торонто в тот майский день было не просто ярким, оно было ослепительным, заливая улицы золотистым светом, который отражался от стеклянных фасадов небоскребов, превращая город в гигантский, сверкающий лабиринт. Для большинства людей это был просто хороший день для прогулки. Для Михаэля и Энди это был день, когда они решили украсть кусочек этого света только для себя двоих. Они вышли из отеля, чувствуя на спинах привычное, почти физическое ощущение невидимой стены, отделяющей их внутренний мир от внешнего. Пять лет. Пять лет с тех пор, как их дружба, зародившаяся на Тенерифе, переросла во что-то гораздо более глубокое, сложное и запретное. Пять лет жизни в режиме "двойного агента", где каждое прикосновение, каждый долгий взгляд, каждое недосказанное слово становилось частью их тайного языка. В коридоре, у лифтов, стоя в окна и куря, их уже поджидал Кай Хансен. Он стоял, прислонившись к стене, с той самой фирменной полуулыбкой, которая могла означать что угодно: от искреннего веселья до язвительного сарказма. В его глазах плясали искорки — он всё видел, всё понимал, и, что самое главное, всё одобрял, хоть и никогда не признавал этого прямо. — О, я смотрю, голубки собрались на прогулку, — произнес Кай, его голос эхом отразился от полированного мрамора стен. — И куда же направляется наш нерушимый союз? Опять искать вдохновение в канадской кухне? Или, может быть, у вас опять закончился мой флакончик? Что ж это такое, я только и делаю, как дарю их вам! Моя жена уже недоумевает в очень плохом смысле, почему у нас в доме они то внезапно появляются из ниоткуда, то пропадают, когда я еду в тур! Не буду же я ей объяснять, для кого я это покупаю на самом деле, так что, знаете, кажется, скоро мне обойдется это боком, если вы продолжите их так интенсивно... пожирать... Ваша... активность уже отражается на моей жене, скоро начнет отражаться и на мне прямо от неё. Так что, советую вам поберечь своего гитариста! И себя тоже, кстати. Энди фыркнул, поправляя свою черную шапку, но в его голубых глазах мелькнула привычная смесь смущения и благодарности. Он уже научился не реагировать остро на выпады Кая, понимая, что за этой броней цинизма скрывается преданность старого друга, который рад видеть Михаэля счастливым. — Мы просто идем гулять, Кай. Без лишних интерпретаций. И, если что, флакон ещё полон. По-моему, ты немного путаешь нашу жизнь со своей, — спокойно ответил Михаэль, его низкий баритон звучал ровно, без тени раздражения. Он даже не посмотрел на Кая, его взгляд был прикован к Энди, и в этом взгляде читалось всё: и обещание вечера, и тихая радость от того, что они снова вместе, вне сцены, вне глаз тысяч фанатов, с человеком, которому можно доверять. Кай усмехнулся, оттолкнулся от стены и сделал шаг навстречу, преграждая им путь своим присутствием, но не создавая реальной помехи. — Гулять, конечно. Просто два старых друга (ой, или не очень старых, по сравнению с тем, сколько мы с тобой знакомы, да, Михаэль?), которые не могут прожить друг без друга и пяти минут. Очень убедительно. Особенно учитывая, что вы выглядите так, будто собираетесь не на прогулку, а на свидание... Ну, ладно, не задерживайтесь там, — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, затем его улыбка стала чуть мягче, почти доброй. — Хотя, нет, знаете, я, наоборот, буду рад, если вы вернётесь в номер как можно позже, я бы хотел поспать спокойно... Всё-таки, я в соседнем. А, подождите-ка, я забыл, что один номер у вас для прикрытия! Тогда можно я уточню, вы в чьём сегодня будете? Энди, в твоём, может, лучше? Он в конце коридора, не то, что твой, Михаэль, между моим и Вайки... Давайте... — Заткнись, Кай! — хором перебили они его, и в их голосах звучала не злость, а та самая отточенная годами синхронность, которая делала их единым целым. Кай рассмеялся, разводя руками в притворном поражении. — Ладно, ладно, молчу. Идите уже, пока я не передумал и не потребовал подробный отчет о маршруте. И, ребята, — добавил он уже тише, когда они проходили мимо, — я рад за вас... Храните это... Двери лифта закрылись, отсекая его фигуру, но его слова повисли в воздухе, словно последнее напоминание о том мире, в котором они жили. Мире, где их любовь была секретом, который они охраняли как самую большую ценность. Именно эта тайна, этот постоянный баланс между страхом разоблачения и эйфорией от обладания чем-то исключительно своим, и была тем клеем, который скреплял их союз крепче любых официальных клятв. Каждый выход "в свет" вдвоем был маленьким актом бунта, маленькой победой над обстоятельствами. Они были вдвоем против всего мира, и в этом "вдвоем" заключалась вся их сила. Когда они вышли на улицу, дневной свет ударил им в глаза. Энди прищурился, подставляя лицо солнцу. — Ну и куда ты меня тащишь, Mr. Mystery? — спросил он, игриво толкнув Михаэля плечом. — Если это какой-нибудь скучный музей, я подам на тебя в суд за эмоциональный ущерб. Михаэль лишь слегка улыбнулся, той своей спокойной, глубокой улыбкой, которая всегда действовала на Энди успокаивающе. — Музей? Серьезно? Ты правда думаешь, что я способен на такое в наш выходной? — Он наклонился ближе, его голос стал ниже, интимнее. — У меня были другие планы. Более... приятные. Энди почувствовал, как по спине пробежали мурашки. За пять лет он научился распознавать этот тон, этот взгляд, эту едва уловимую искру в голубых глазах Михаэля. — Приятные, значит? — протянул он, позволяя себе маленькую вольность — провести пальцем по рукаву кожаной куртки Михаэля. — И что же входит в эти "приятные" планы, мистер Киске? По-моему, ради наиболее приятного, по крайней мере, в моём понимании, мы должны были остаться в номере. Хотя, мне всё-таки жалко Кая, так что давай пару дней... без этого... Михаэль лишь слегка улыбнулся, той своей спокойной, глубокой улыбкой, которая всегда действовала на Энди успокаивающе. — Мне не проблема, Энди, в отличие от тебя. Ты сам придаешь моим совершенно обычным словам свой любимый смысл, тебе не кажется? — покачав головой и обречённо вздохнув, он продолжил, отвечая на первый вопрос. — Увидишь. Просто иди рядом. Энди улыбнулся. За пять лет он научился доверять Михаэлю безоговорочно, знать, что любой его сюрприз, даже самый неожиданный, будет идеальным. Они шли по оживленной улице, и со стороны это выглядело как обычная прогулка двух коллег. Михаэль, невозмутимый, как скала, и Энди, более подвижный и экспрессивный, постоянно что-то комментирующий, жестикулирующий. Но те, кто знал бы, как смотреть, увидели бы другое. Увидели бы, как Михаэль незаметно корректирует свой шаг, чтобы идти в ритме с Энди. Как Энди, говоря, постоянно бросает на него короткие взгляды, проверяя, слушает ли он, нуждается ли в поддержке. Их плечи почти соприкасались, и это легкое касание через ткань курток было для них важнее любых слов. Они знали друг друга вдоль и поперек. Не только умом или философией, но и телом, дыханием, ритмом сердца. Они могли предугадать ответ друг друга еще до того, как вопрос был задан. Их связь была похожа на корни двух огромных деревьев, которые, пробиваясь сквозь землю, переплелись так плотно, что уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Они выросли друг в друга, стали частью единой экосистемы, где благополучие одного напрямую зависело от благополучия другого. — Знаешь, мне последнее время кажется, что Лидия догадывается. Михаэль бросил на него быстрый взгляд, его лицо стало серьезным, глядя на внезапно поникшего Андреаса. — Догадывается? О чем именно? — Ну... — Энди пожал плечами, глядя себе под ноги. — О нас. О том, что между нами происходит. Она смотрит как-то... по-другому. Когда я звоню ей во время тура, она говорит, что я более радостный, а когда я дома, я будто угасаю без чего-то... Ну, ты прекрасно понимаешь, о чём она догадывается... Женщины чувствуют такие вещи... Наступило молчание. Они шли по оживленной улице, и Михаэль незаметно корректировал свой шаг, чтобы идти в ритме с Энди, их плечи почти соприкасались. — Она прекрасная женщина, — наконец тихо сказал Михаэль. — Умная, чуткая. И она любит тебя. Это видно. Ты выбрал её тридцать лет назад. Без неё ты не был бы тем, кто ты сейчас.., тем, кого я полюбил... — Я знаю, — выдохнул Энди, и в его голосе прозвучала боль. — Боже, я знаю. И это делает всё в сто раз хуже. Я не... мы не... — Он запутался в словах, махнул рукой. — Мы же не геи, Михи. Я всю жизнь был с женщинами. Я люблю Лидию, я люблю Рона. Я построил семью. А теперь... — А теперь ты полюбил меня, — закончил за него Михаэль спокойно, без тени упрека. Просто констатация факта. Энди остановился посреди тротуара, заставив прохожих обходить их стороной. — Вот именно! — почти выкрикнул он, затем понизил голос. — Но я не гей, Михаэль. Я никогда не был геем, меня не привлекают мужчины, ты это знаешь. Я... я даже не знаю, кто я теперь. Бисексуал? Это правильное слово? Или я просто... запутавшийся мужчина средних лет, который разрушает всё, что строил тридцать лет? Разве это правильно?.. Михаэль тоже остановился. Он повернулся к Энди, и в его голубых глазах не было ни осуждения, ни нетерпения — только бесконечное понимание. — А что такое "правильно"? — Михаэль чуть приподнял бровь, и в этом жесте было что-то от того самого Михаэля, который всегда любил писать тексты, заставляющте задуматься о смысле бытия. — Правильно — это когда ты живёшь в ладу с собой? Или когда следуешь чужим ожиданиям? Когда делаешь то, что хотят другие, или то, что чувствует твоё сердце? Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ты не гей, Энди. И я не гей. Мы — два человека, которые нашли друг друга. Разве любовь имеет пол? Разве чувство, которое я испытываю к тебе, становится меньше или "неправильнее" от того, что мы оба мужчины? Или от того, что у тебя есть жена? Мы ведь не в силах остановить такое... Энди смотрел на него, и его глаза блестели. Он посмотрел на него с восхищением, смешанным с легкой досадой. — Ты всегда это делаешь. — Что именно? — Превращаешь мои простые сомнения в экзистенциальный кризис. — Энди рассмеялся, но он был вполне серьезен. — И знаешь что? Я ненавижу тебя за это. И одновременно люблю больше всего на свете. — Это называется амбивалентностью, — поддразнил его Михаэль. — А ты называешься невыносимым, — парировал Энди, но тут же смягчился. — Но это мне нравится. — Я всегда честен, — заявил Михаэль. — Особенно с тобой. Энди вдруг рассмеялся — тихо, немного истерично, но искренне. — Знаешь, что самое смешное? Что когда мы с тобой... ну, ты понимаешь... я чувствую себя более собой, чем когда бы то ни было. С женщинами я всегда играл какую-то роль. Мужа, отца, фронтмена. А с тобой... с тобой я просто Энди. Без масок. Михаэль улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая предназначалась только для Энди. — Может быть, в этом и есть ответ? — тихо сказал он. — Не в том, кто мы для других, а в том, кто мы друг для друга. — Михаэль, какой же ты чёртов философ! — пробормотал он, но в его голосе звучала такая нежность, что это звучало скорее как признание в любви. — Учись, пригодится ведь. Хотя, ты и так идеален и без моих лекций, — смешливо-нежно парировал Михаэль, и его рука на мгновение коснулась руки Энди — быстро, незаметно для посторонних, но для них это было равносильно поцелую. В этом прикосновении была вся суть их отношений. Не в бурных сценах ревности или публичных демонстрациях чувств, а в таких вот тихих, почти незаметных жестах, которые говорили громче любых слов. "Я здесь. Я с тобой.". Это было их убежище, их крепость, построенная из доверия и понимания, как их личный язык,который для других — просто набор "звуков", но для них — всё, что они имеют за годы знакомства. Через несколько кварталов Михаэль свернул в небольшую улочку, менее шумную, уютную. Вывеска небольшого ресторанчика с греческими мотивами скромно маячила в конце улицы. — Вот и пришли, — тихо сказал Михаэль, останавливаясь перед дверью. Энди удивленно поднял брови. — Греческий ресторан? Серьезно? Ты привел меня сюда? — Я забронировал столик. Только для нас, — ответил Михаэль, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который Энди любил больше всего. Огонек, который говорил: "Ты важен. Этот момент важен. Только мы". Внутри ресторана царил полумрак, пахло оливковым маслом, орегано и жареным мясом. Было немноголюдно, и официант, видимо предупрежденный заранее, сразу проводил их к укромному столику в самом дальнем углу, скрытом от посторонних глаз живой изгородью. Когда они сели, Энди наконец расслабился, сбросив напряжение последних часов. — Это... неожиданно. И очень приятно. Спасибо... — Я помнил, что тебе нравится греческая кухня. И я хотел... — Михаэль запнулся, подбирая слова, что с ним случалось редко, но только когда речь заходила о чувствах. — Я хотел, чтобы у нас был вечер. Настоящий. Без телефонов, без мыслей о завтрашнем концерте. Только мы. Энди почувствовал, как к горлу подступает комок. Эти простые слова значили для него больше, чем любые громкие признания. — Ты умеешь делать мне приятно во всём, Киске. Даже после пяти лет, — усмехнулся Энди. — И это не последний раз, — тихо ответил Михаэль, и его рука накрыла руку Энди на столе. Это было простое, естественное движение, лишенное показной страсти, но наполненное такой нежностью и собственничеством, что у Энди перехватило дыхание. Ужин прошел в легкой, непринужденной атмосфере. Они болтали обо всем на свете: о музыке, о новых идеях для альбомов, о смешных случаях из тура, о планах на будущее, которое, как они оба знали, будет неразрывно связано с ними двумя. Михаэль слушал Энди, поглощенный каждым его словом, каждым жестом. Энди, в свою очередь, чувствовал себя в безопасности, как никогда раньше. Рядом с этим огромным, спокойным человеком он мог быть собой — эмоциональным, вспыльчивым, уязвимым. Они флиртовали так, как умеют флиртовать только люди, знающие друг друга вдоль и поперек. Полунамеки, недосказанности, взгляды, которые длились на секунду дольше, чем следует. Энди рассказывал какую-то историю из молодости, размахивая руками, и Михаэль смотрел на него с такой любовью и нежностью, что казалось, вот-вот скажет что-то вслух. Но он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. — Помнишь, — вдруг сказал Энди, улыбаясь, — как мы на Тенерифе заблудились в тех горах? — Как я могу забыть? — рассмеялся Михаэль. — Ты тогда орал на меня минут двадцать, обвиняя во всех смертных грехах. — Потому что ты настоял, что знаешь дорогу, будто это ты жил на этом острове 30 лет, а не я! Я просто давал тебе шанс показать себя... — возмутился Энди, но в его глазах плясали веселые искорки. — Я и знал дорогу. Просто не учел, что карта была устаревшей. — Это называется "не знал", дорогой мой философ. Они рассмеялись оба, и этот смех был таким легким, таким беззаботным, что на мгновение им показалось, будто весь мир с его проблемами и сложностями перестал существовать. — Я люблю, когда ты смеешься, — тихо сказал Михаэль, глядя на Энди с такой нежностью, что тот почувствовал, как краснеет. — Перестань, — пробормотал Энди, с улыбкой закатывая глаза, — А то я сейчас расплачусь от переизбытка романтики. А на самом деле, ты меня сейчас не проведёшь этим трюком, я уже сказал, что в ближайшие дни — нет, так что перестань... — Не перестану, — спокойно ответил Михаэль. — У меня есть ещё много чего, что я хочу тебе сказать, и это не для того, чтобы... Ты сам додумываешь. — Надеюсь, не всё такое сентиментальное и... намеренное? — Нет, — усмехнулся Михаэль. — Некоторое — откровенно пошлое. Но это для эстетики, а не для того... — О, это уже лучше, — игриво заметил Энди. — Необычно для тебя, я уже в предвкушении. Думал, ты только на бесполезные намёки сегодня способен. Ну, как и всегда. Когда они вышли из ресторана, солнце уже начало садиться, окрашивая небо в оттенки розового и оранжевого. Город готовился к ночи, зажигая огни, но для них этот момент заката был самым важным. Они медленно шли обратно к отелю, не спеша, наслаждаясь последними лучами дня. — Знаешь, — вдруг сказал Энди, нарушая молчание. — Я так часто думаю о том, как всё сложно. О Лидии, о Роне, о всей этой жизни, которую я построил. И о нашей тайне. Михаэль остановился и повернулся к нему. Его лицо в свете заката казалось смягченным, почти скульптурным. — А что ты чувствуешь сейчас? Энди задумался. — Сейчас? С тобой я чувствую... покой. И счастье. Такое полное, что даже вина отступает на второй план. — Возможно, эти моменты и стоили всех страданий, — тихо произнес Михаэль, и его слова повисли в воздухе. — Всех этих ночных переписок, межтуровых разлук, постоянного страха быть пойманными. Ведь отношения... они ведь для двоих. Не для публики, не для общества. Только для тех, кто внутри. Энди посмотрел на него, и в его глазах блеснули слезы. — Ты всегда находишь нужные слова, мой философ. Даже когда я сам не понимаю, что чувствую... — Потому что я чувствую то же самое, но просто могу обосновать, мне это легче, я больше читал, в отличие от некоторых. — просто ответил Михаэль, на что Энди легонько отвесил ему подзатыльник. Когда они вошли в номер, в комнате уже сгущались сумерки. Шторы были задернуты, и последний багровый отсвет заката падал на кровать, создавая интимную, почти сакральную атмосферу. Пять лет. Пять лет пути, полного сомнений, открытий, боли и невероятной радости. И сейчас, в тишине номера, под светом угасающего дня, они снова осознавали, насколько глубоко пустили корни друг в друга. Энди сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Михаэль не двигался, позволяя ему сделать этот шаг, давая возможность самому выбрать этот момент. Когда их губы встретились, это было не просто физическое действие. Это было подтверждение их союза, их клятвы, их тайны. Поцелуй был мягким, неторопливым, полным нежности и глубокой, выстраданной любви. В нем не было страсти юности, но была мудрость зрелых людей, которые знают цену своему счастью и готовы защищать его любой ценой. Но вдруг Энди отстранился, в его глазах заплясали озорные огоньки. — А теперь, — сказал он тихо, — я собираюсь сделать то, о чем думал весь вечер. И, нет, ты думаешь не о том, я тебя огорчю. Прежде чем Михаэль успел что-то спросить, Энди толкнул его — не сильно, но достаточно неожиданно, чтобы он покачнулся и с глухим звуком упал на кровать. — Эй! — возмутился Михаэль, но возмущение было явно притворным. — Никаких "эй", — рассмеялся Энди, набрасываясь на него сверху. — Ты думал, я позволю тебе быть джентльменом весь вечер? Они валялись на кровати, смеясь и целуясь, в последних лучах заката, которые пробивались сквозь шторы. Михаэль, несмотря на свои габариты, был на удивление ловким, но Энди компенсировал это энтузиазмом и тем, что совершенно не стеснялся в средствах. — Энди! — выдохнул Михаэль между поцелуями, пытаясь отдышаться. — Ты... невыносим... — Знаю, — гордо заявил Энди, устраиваясь верхом на нем и зарываясь носом в его шею. — Поэтому ты меня и любишь. Михаэль рассмеялся — тем своим глубоким, грудным смехом, который Энди обожал больше всего на свете. Его большие руки легли на спину Энди, затем одна поднялась, чтобы запустить пальцы в его длинные волосы. — Люблю тебя, — подтвердил Михаэль тихо, и в этом слове было столько тепла, столько искренней нежности, что Энди почувствовал, как у него сжимается сердце. — Безумно люблю. Энди поднял голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке комнаты его глаза казались почти черными, но Энди знал, что на самом деле они голубые — цвета летнего неба, цвета океана на Тенерифе. — Я тоже, — прошептал он, наклоняясь для поцелуя. — Люблю тебя, идиот. — Взаимно, — усмехнулся Михаэль почти в его губы. Они лежали так долго, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца — два ритма, которые за пять лет научились синхронизироваться. За окном гудел огромный город, жили своей жизнью тысячи людей, но в этой комнате время остановилось. Существовали только они двое. Два голоса, две судьбы, две души, которые нашли друг друга вопреки всему. — Знаешь, — вдруг сказал Энди, нарушая блаженную тишину, — я сегодня забыл купить тот чизкейк, который ты любишь. Мы оба. Михаэль замер, затем расхохотался так, что кровать под ними затряслась. — Это всё, о чем ты можешь думать сейчас? После всего, что было? — Ну, я же обещал! — Энди пожал плечами, не поднимая головы с его груди. — А я всегда держу обещания. Ну, почти всегда… — Ты невероятен, — сказал Михаэль, продолжая гладить его по волосам. — Совершенно невероятен. — Я знаю. — Энди поднялся на локтях, чтобы посмотреть на него. — И ты меня за это тоже любишь. — За это и многое другое, — согласился Михаэль, притягивая его для еще одного поцелуя. Их любовь была их секретом, их оружием и их спасением. Она не была простой, не была правильной с точки зрения общества. Но она была их. И пока они были вместе, пока они могли вот так, в тишине, чувствовать тепло друг друга, весь остальной мир мог подождать. Закат догорел, и комнату поглотила тьма, но им это было не нужно. У них был свой собственный свет, который никто и никогда не мог у них отнять. Свет их общей тайны, их общей любви, их общего "мы", которое было сильнее любого "они".