Именно эта поза

Замызганный и изжелтевший, когда-то давно будучи белым, занавес никак не мог скрыть яркого великолепия представителя ожероловых – пальцы в изящных ванильного цвета перчатках отодвинули полог, позволяя зелёной голове с растрёпанными и взмокшими после концерта, но всё ещё опрятными перьями высунуться. Из-за его спины высовывался селезень и тоже внимательно разглядывал сцену с потёртыми, местами покрытыми трещинами половицами, сплетая пальцы меж собой и прижимая ладони к килю. Третий член их команды, по совместительству самый талантливый, неугомонный и пёстрый всё склонялся до пола, нагибаясь за сцену, к самым разным девушкам, восторженно жадно и ревниво тянувшим к нему руки и губы – кажется, даже парни иногда светились в этой толпе. Панчито Пистолс считал своим долгом одарить каждое дышащее, простирающее к нему свои руки существо поцелуем клюв в клюв, точнее, уста, ну или хотя бы щека к щеке, ибо во время концерта всё его внимание было сконцентрировано на двух птицах рядом. Словно каждый раз, когда открывался для высокой пронзительной ноты его клюв, другой части туловища тоже нужно было что-либо сделать – обвить шею Дональда и с жаром прильнуть щекой к его виску, сбивая очаровательный и складно сидящий на чужой голове бирет, или со скоростью ястреба стукнуться клювами с Хосе и вдохнуть дым, когда тот в очередной раз закуривал папиросу – удивительно, но тот успевал делать затяжки между своими партиями в песнях и делал это крайне виртуозно, никогда не сбиваясь. Порой, естественно, когда Панчито хотелось, а не когда это нужно было по выдуманным ими всеми песням (которые всё равно менялись из концертов в концерты ввиду импровизации), он освобождал обе руки: либо с размаху и приглушённым хлопком кокетливо проходясь по гузкам напарников, либо сгребая их в свои крепкие жаркие объятия и приливая к их клювам своим мелкой скоростной картечью, по очереди. И в конце каждого выступления он одаривал своими ласками публику – этих людей, птиц и прочих зверей было немного, но все эти остатки после крупных концертов, в конце которых выступали скромные душевные, одновременно шумные и яркие Кабальеро, были помешаны на них. Это нравилось всем в трио, Панчито – в особенности. И вроде Хосе и Дональд не волновались, что из-под клюва у них уведут напарника – любви этого отпетого и всеобъемлющего петуха точно хватало на всех. Скорее всего, выглядывая из-за занавеса и жадно впиваясь глазами в визжащую им толпу, по-прежнему пытающуюся стянуть и утащить Панчито, они просто уже заскучали по преисполненным чувствами касаниям друга. Перейти от нерешительных мыслей к резвых действиям их заставил пронзительный гортанный вскрик Панчито, что распростёр руки к небу. Хосе и Дональд стремглав переглянулись – эти жесты означали только одно. Действительно, Панчито уже тянулся пальцами к кобуре, чтобы выудить оттуда револьверы – желание выхватить и ловко покрутить рукоять огнестрельного в руках, а после выстрелить в небо картечью в виде замены фейерверка, возникало у Пистолса чересчур часто, когда он был перевозбуждён после концертов. — Ну всё, всё, дамы и господа, выступление Трёх Кабальеро давно кончилось, — внезапно воскликнул Хосе, лёгким прыжком выскочивший на сцену и схвативший Панчито за руку вместе с Дональдом, останавливая его прямо перед шрапнелью. Тот одарил друзей недовольным взглядом и выгнул бровь, на что Дональд крякнул и указал на спешно приближающийся к сцене патруль полицейских, что обычно в это время отлавливали бродяг или пьяных музыкантов. А Панчито был всегда пьян: от пения, танцев, толпы... Одного попугая и ещё селезня. — Упс, действительно, великолепным Трём Кабальеро пора, audiencia favorita, — взявшись за сомбреро и сделав ею пируэт в воздухе, Панчито встал в стойку и поклонился. Толпа взорвалась, а Хосе и Дональд потянули друга за кулисы, хватая его вспорхнувшее сомбреро и махая на прощание публике. Как только они скрылись за кулисами, Хосе выпустил руку Панчито и вздохнул, упершись наконечником зонта в пол. — Панчито, ты снова чуть не открыл огонь! — прижавшись пальцами к векам, устало свёл брови он – говорить это было бесполезно, Кариока делал это уже по привычке. — Мы скоро сами тебя сдадим полиции! — скрестив руки на груди, гораздо грубее друга буркнул Дональд, метая стрелками в Панчито. Тот, будто не слыша их, вскинул кулаки и подскочил чуть ли не до потолка, после падая руками на чужие плечи и нависая на них: — Очередной потрясный концерт, amigos, как же я вас чертовски обожаю! — на одном дыхании пролепетал он и снова разошёлся в длинной высокой ноте: Дональд зажмурился, а Хосе расплылся в улыбке и постарался отвести голову, придерживая свою соломенную шляпу, будто та могла слететь от звонкого голоса Панчито. Кариока переглянулся с Дональдом: даже тот уже смирился и тоже кривовато улыбался. Они явно подумали об одном: "он неисправим". Действительно неисправим: только расслабив голосовые связки, любой бы принялся с жадностью глотать воздух, а Панчито обрушил поцелуи на клювы друзей, обхватывая их талии и прижимая их тела к своему. Смущённый Дональд что-то недовольно пыхтел и пытался увернуться, а польщённый таким вниманием Хосе хихикал и хлопал лобызающего по спине. Панчито подхватил их обоих и пару раз покружил вокруг, и только когда уже Дональд заколотил его по ногам, он от души рассмеялся и поставил их на пол, не выпуская всё же из объятий. Он уже хотел вернуться к ласкам, как неожиданно за их спинами что-то шелохнулось – едва уловимый звук заставил сначала обратить взор внимательного Хосе, после Дональда и лишь в самом конце Панчито. Отведённый полог кулис показал недовольную охранницу. — А, Три Кабальеро, — вовсе не удивлённо произнесла та, опуская взгляд на руки Панчито, что покоились на талиях Хосе и Дональда, и скучающе выгибая бровь, — Вы здесь долго ещё? — Ох, Аделаида, мы уже... — начал было Хосе, приветственно приподнимая шляпу и учтиво улыбаясь. — Да, — твёрдо и невозмутимо выдал Панчито, глупо смотря на девушку. — Ах, caro, он хотел сказать... — поспешил извиниться за манеры Пистолса и похлопал глазами Кариока. — Сколько понадобится, ты вечно нас прогоняешь. Кому вообще могла понадобиться настолько убогая сцена? — вдруг произнёс Дональд, не просто не учтиво, а ещё подробно и уточняюще неучтиво, на что Хосе с поражённым придыханием выпутался из рук Панчито и хотел броситься к девушке, что просто отмахнулась от них: — Конечно никому, пусть она остаётся у соответствующих ей музыкантов. Tenha uma noite divertida. Она уже скрылась за кулисами, когда Дональд вскипел и нахохлился, что перья встали дыбом. Сжав кулаки и фыркнув, он собирался кинуться за охранницей, как неожиданно его схватили за запястья и покружили вокруг оси. Дональд зажмурился, и только когда почувствовал, как его спину обвила руки и что его наклонили, он открыл глаза и увидел прямо перед клювом Панчито, рука которого зарылась в пуховые перья на киле Дональда и подбиралась к шее. — Не слушай её Дональд, ей никогда не понять pasión y vida сердец Трёх Кабальеро, — загадочно прищурился Панчито и впился в клюв селезня, чья злоба переменилась волной смущения. Стоило им распрямиться, как крюк зонтика оказался на шее Пистолса: Хосе рывком притянул его к себе и заглушил чужой стон неожиданности своим клювом, сливаясь с Панчито в смазанном жарком поцелуе. Дональд, хватаясь за воздух из-за уже сбившегося дыхания, чувствовал жар, весь невыносимо переходящий вниз, и прижимался к Пистолсу пахом, ненавязчиво и медленно трясь, очарованно смотря на сплетающиеся в самбе языки Хосе и Панчито. Только когда Кариока с причмокиванием отстранился, принимаясь поправлять свою шляпу и собираясь закурить папиросу, Пистолс со смешком одарил Дональда вожделённым взглядом: — О, Донни, да ты ведь весь горишь. Он положил ладонь на чужую гузку, в качестве отвлекающего манёвра поигравшись с шевелящимся от ласканий маленьким хвостиком, после нащупывая клоаку и надавливая на неё пальцем. Панчито даже проникнуть не успел, как ему тут же хрипло простонали в лицо. Хосе, всё же зажёгши папиросу, хитро засмеялся и прищурился, отводя со своей талии ладонь Панчито и опускаясь, чтобы прильнуть к ней клювом. После лёгкого поцелуя в щёку Дональда на удачу он раскрутился и выпустил руку Пистолса, опершись на зонт и принявшись наблюдать, делая затяжку и выпуская дым в их сторону. Панчито верно продолжал своё дело, проникнув пальцем в клоаку Дональда, вновь выбивая из него стон. Со вторым пальцем колени селезня задрожали, и он обмяк в чужих руках: Пистолс ловко подхватил его под гузкой и повалил на удобно стоявший позади грязный облезший диван. — Не задумывались, откуда за кулисами такой сцены целый диван? — оживлённо вопросил Панчито, смотря на плачущего Дональда, что буркнул что-то вроде "какой к чёрту диван..." и вжался в него сильнее, а после оборачиваясь на Хосе, — Я нашёл его на свалке и попросил тех больших парней, что заправляют здесь концертами, принести, — с гордостью вздёрнув клюв произнёс он. Хосе склонил голову набок и улыбнулся: — Я совсем не удивлён. Представляю, как странно на тебя смотрели. Займись наконец Дональдом, раз он не отреагировал на подобный вопиющий акт антисанитарии, стало быть, ему сейчас совсем тяжко. — Спасибо Хосе, хоть кто-то это видит, — зашипел Дональд, жмурясь и уже самостоятельно нащупывая клоакальным отверстием пальцы Панчито и насаживаясь на них. — Вот именно, Донни, тебе не стоит волноваться, я прошёлся по нему щёткой, — промурлыкал Пистолс, зарываясь клювом в перья на шее Дональда и играясь пальцами вокруг сжимающейся клоаки. — Тоже со свалки? — вставил Хосе – его голос тоже начинал подрагивать, выдавая возбуждение, а пальцы сбивали пепел с папиросы не с первого раза. — Нет, я про свою зубную, Хосе, — хмуро буркнул неугомонному другу Панчито, отвлекая Дональда поцелуями по всему лицу и шее. Кариока хрипло посмеялся и покачал головой, мечтательно вздыхая и продолжая смотреть на возлюбленных. Дональд потянулся руками к Панчито, что покорно наклонился, позволяя обвить его шею и обхватить туловище коленями. Дональд залезал клювом под красную куртку и целовал, иногда пощипывая или полизывая, грудные перья партнёра. Панчито от этого расплывался в ещё более хмельной, одновременно с этой умилённой улыбке, и раззадоривался, проникая глубже и настырнее. — И всё же без штанов невероятно удобно. Всё больше понимаю, почему вы с Хосе их не носите, — прильнув вплотную к раскрасневшемуся лицу Дональда и хитро ухмыльнувшись, высказался он. Звук щелчка и лязга металла заставил Панчито опустить взгляд вниз: ловкий крюк чужого зонта разделался с ремнём и стянул штаны, обнажая возбуждённую плоть, на что их обладатель выгнул бровь и поднял взгляд на Хосе, что подмигнул ему с игривым прищуром и произвёл финальную затяжку, учтиво отложив окурок на тумбу, чтобы потом не забыть выбросить его в урну. Он присел на колено перед Панчито и вновь слился с ним в поцелуе, выдохнув сизый дым в клюв, отстранившись и плутовато улыбнувшись: — И тебе советуем. Панчито расплылся в нежной улыбке и усмехнулся, приподнимаясь и подтягивая Хосе за ворот, возвращая к своему клюву. Дональд хватался за их локти и жалобно кряхтел, пытаясь дрожащими руками подтянуть их напряжённые тела к ещё более нетерпеливому своему, и те не могли долго оставлять его без внимания. — Раз сегодня у всех нужда, то чтобы никого не обделить, давай, Хосе, в привычной нам позиции, — одаривая Дональда успокаивающим взглядом, встал и быстро проговорил Панчито, взявшись за плечи Хосе и приставив его напротив распластавшегося на диване Дональда. — Хорошо, — хрипло согласился тот, снимая и откладывая шляпу, невесомо проводя руками по бокам Дональда, — Ты готов, meu querido? — внимательно спрашивает он и склоняется, смотря на селезня из-под прикрытых век. — Сделай это, Хосе, — простонал ему в ответ селезень и вжался в потёртую обивку дивана, зажмурившись, как только почувствовал член Хосе, что уже в возбуждённом состоянии показался из анального мешка. Кариока только склонился и подхватил Дональда под боками, чтобы придвинуться к его клоаке, как почувствовал хватку взмокших тёплых перьев на своей талии и напрягся, стоило инородному напряжённому члену упереться в его гузку. — Расслабься, lindo, — пролепетал Панчито и ухватился за запястья Хосе, чтобы помочь ему придерживать Дональда. Под чутким контролем и какими-то ободряющим напевами Пистолса Кариока постепенно вводил член в клоаку Дональда, вслушиваясь в звуки, которые тот издавал: он обмякал под их хваткой, судорожно дыша и наслаждаясь чужим теплом внутри себя. — Быстрее, — на выдохе пропыхтел Дональд, вскидывая голову и позволяя поту течь с лица на шею, забегать под тельняшку и кокетливо щекотать там под перьями. Панчито довольно усмехнулся от такой храбрости и поймал вожделённый жадный и быстрый взгляд Хосе, который словно только этого и ждал. — Как скажешь, дорогой Дональд, — уверенно улыбнулся он и зачесал назад перья на лбу, залезая на диван коленями и крепче обхватывая Дональда под гузкой. Тот еле сдерживал напор, что обрушился на него со стороны Кариоки в следующую же секунду, ватными пальцами вжимаясь в спинку дивана, в которую его нещадно пытались ввинтить. Всё ещё без особого участия, в качестве наблюдателя находящийся сзади Панчито только присвистывал и притоптывал, заворожённо смотря на них, и был вовсе не против, что те так небрежно обходятся с его подарком в виде нового дивана, что, впрочем, для этого и был сюда доставлен. Иногда он спокойно гладил по плечам или что-то нашёптывал Хосе, и тот действительно успокаивался, прикрывал веки, лишь для того, чтобы потом снова разойтись и разгореться с новой силой, подобно Баия в очередной жаркий колоритный вечер, к счастью хныкающего от желания кончить Дональда, которого каждый раз таким подлым образом по несколько раз лишают этой возможности. Но один такой жест со стороны Панчито неожиданно кончился резким толчком: он вошёл в Хосе, зажмуриваясь и пища от удовольствия, когда тот сладостно, на высокой ноте громко простонал, что заглушило даже глухую музыку, лай собак и чьи-то крики, доносящиеся с улицы. — А ты как обычно растянут, Хосе, не любишь прелюдий, ведь так? — вопросил Панчито, обхватив ладонью чужую шею и прильнув клювом к щеке. — В точку, vaqueiro, — с рваным смешком на выдохе двусмысленно выдавил нахохлившийся Хосе, плотнее прижимаясь щекой к острому клюву Пистолса, что приоткрылся и, ущипнув, оттянул его перья. — Не даром ведь я vaquero, — Панчито никогда не владел португальским дальше "здравствуйте" и "спасибо", но это слово Хосе понял: то ли слово это было практически идентично по произношению с его языком, то ли любимый носитель португальского так влиял на его внимательность. Хосе вошёл в Дональда до конца и склонился над ним, впиваясь в его клюв и съедая его стоны, в то время как Панчито тоже прислонился вплотную к Кариоке, с жаром прижимаясь грудью к его спине и протягивая через него руки, обхватывая ими дрожащие бока Дональда. Они больше не двигались внутри – а замерли в статичном положении, в том, в котором они ближе всего друг к другу. Ни у кого никогда не возникало сомнений насчёт того, насколько были близки эти парни, но им словно было мало бесконечности друг друга, мало того, что именно они и только они переполняли чувствами бескрайние души друг друга, были рядом друг с другом, пусть если и в диаметрально противоположных точках мира, готовые понять, выслушать и принять. Им было даже мало той чаши любви, которую они пытались испить втроём, но никак не видели дно – они хотели большего, они хотели слиться друг с другом, не только сердцами, не только голосами и сознанием – они хотели ощущать тепло друг друга в себе, везде: в голове, что жаром приливало туда, в сердце, где бурно кипела их кровь, в желудке, в конечностях, внутри всего их тела. Именно эта поза, когда Панчито выдыхает влажный горячий воздух в загривок изумрудных перьев и чувствует под своими ладонями аккуратные белые бока; когда Хосе ощущает всем низом, каждой клеточкой тела и каждым пером чужое горячее присутствие в себе и прислоняется в поцелуе клювом к другому; когда Дональд чувствует приятную тяжесть на боках и наполненность внутри, как чувства, которыми он окружён, становятся осязаемыми и придавливают его к любой поверхности, будь то диван, кузов пикапа, поле или песок на пляже. Именно лишь после достижения апогея этого осознания они кончают – также тождественно, до последней капли друг в друга. — Te amo locamente, — на судорожном выдохе выдал Пистолс и простонал в унисон с Хосе и Дональдом. Он вышел из Кариоки, а тот – из Дональда, и они вальнулись по разные стороны от партнёра на диван. — И мы тебя, nossa loucura, — усмехнулся Хосе и подмигнул ему, похлопывая Дональда по залитым семенем животу, зажигая новую папиросу. — Надеюсь, ты там на своём португальском сказал, что я до безумия красив, а не просто псих, — рассмеялся Панчито, которому, вообще-то, было плевать, ибо и то, и другое было правдой. Он перевернулся на бок и опёрся локтем о спинку дивана и расплылся в довольной улыбкой, рассматривая друзей. Хосе закинул одну руку за затылок и облокотился спиной на диван, делая затяжку и улыбаясь, смотря в потолок: по легко скользящему взгляду его карих очаровательных глаз и едва слышному щелчку клюва можно было понять, насколько ему было сейчас хорошо на душе, насколько ему было хорошо на душе всегда, рядом с ними. Дональд финально выдохнул и наконец свободно улыбнулся, почувствовав долгожданное облегчение и штиль, оглядел партнёров и завёл руки за их шеи, обхватив и притянув к своему клюву, поочерёдно коснувшись им до их щёк. — Я вас тоже до безумия люблю, сумасшедшие!