Украденный ветром

Ветер не умеет прощать Осколки французского солнца       «Ветер нельзя удержать в руках — но можно научиться жить там, куда он возвращается снова и снова». Чонгук переступил порог своей комнаты так, будто дубовая дверь была не просто границей между коридором и жилым пространством, а острой, как бритва, чертой между двумя жизнями. Одна жизнь — та, прежняя, где в каждом углу, в каждой небрежно брошенной тетради и в самом воздухе ещё дышало присутствие Тэхёна. Другая — наступившая прямо сейчас, леденящая, в которой Тэхёна больше не было. И, возможно, не существовало вовсе, а всё прошедшее являлось лишь затянувшимся, чересчур детальным сном. Комната встретила его удушливой тишиной. Она не была пустотой; она была осязаемой, вязкой, забивающей ноздри пылью и застоявшимся теплом, как воздух перед сокрушительной летней грозой, когда природа замирает в ужасе перед собственной неизбежностью. Даже старые настенные часы в деревянном корпусе, казалось, сбавили свой привычный ритм, боясь стучать громче ударов его собственного пульса. Время здесь словно свернулось клубком и издохло. Ему было всего тринадцать. Слишком мало, чтобы быть раздавленным тяжестью осознанного предательства — у подростка в этом возрасте просто нет нужных психологических фильтров, чтобы переварить подобный объем разочарования. Но одновременно с этим он был слишком взрослым для своих тринадцати лет, чтобы устроить банальную детскую истерику с битьем посуды. Вместо этого Чонгук затолкнул эту боль глубоко внутрь, в то самое тёмное, подвальное пространство человеческой души, где невыплаканные слёзы не исчезают, а медленно прессуются под колоссальным давлением, превращаясь в холодные, необратимые решения. Такие решения невозможно отменить, как невозможно заставить остывшую лаву снова стать текучим огнём. В его руках был подарок. Тот самый. Чонгук смотрел на него, не мигая. Веки жгло, но он упрямо держал глаза открытыми, подсознательно опасаясь, что стоит ему моргнуть хоть раз — и декорации мира окончательно рухнут, обнажив ещё более уродливую, ещё более невыносимую реальность. Память — самый жестокий режиссер. Она тут же услужливо швырнула его назад, во Францию. Южное побережье, запах соли, подгнивающих водорослей и раскалённого на солнце променада. Чонгук вспомнил, как открывал эту небольшую коробочку с таким неистовым, чистым восторгом, что казалось, само полуденное солнце застыло в зените, завидуя его глупой, открытой улыбке. Тогда южный воздух пах абсолютной, бесконечной свободой, лавандовыми полями и чем-то неуловимо сладким — вкусом беззаботного будущего. В тринадцать лет ты искренне веришь, что подарки — это не просто вещи, а материальные обещания, священные контракты, которые взрослые и дорогие тебе люди просто не имеют права нарушать. Сейчас предмет, лежавший на его ладони, больше не был обещанием. Металл словно впитал в себя полуденный зной обиды и превратился в кусок расплавленного, обжигающего кожу свинца. Это был компас. Старинный, по-настоящему тяжёлый, с глубокими потёртостями на серебряном корпусе. Его грани были сглажены чужими прикосновениями; этот прибор явно прошёл сквозь десятки штормов, чужих карманов и забытых дорог, прежде чем оказаться здесь. Толстое стекло слегка искажало матовый циферблат и дрожащую стрелку — точно так же, как человеческая память всегда искажает прошлое, вымарывая из него детали, чтобы защитить разум от окончательного помешательства. Память ведь никогда не бывает точной, она — лишь интерпретация. Чонгук медленно, с едва заметным щелчком, надавил на кнопку. Крышка откинулась. На внутренней стороне, прямо на зеркальной гладкой поверхности, была выгравирована надпись. “Haluan tulla tuuleksi ja varastaa sydämesi ikuisesti”. Чонгук прочитал её вслух. Тихо, почти шёпотом, пробуя на вкус непривычные, угловатые финские звуки. Каждое слово ложилось на язык тяжело, словно он зачитывал латинские формулы древнего проклятия. Слово за словом, словно хирургический скальпель, аккуратно, без лишней спешки заходящий под кожу, отделяющий живую ткань от мёртвой. — Хочу стать ветром… и украсть твоё сердце навсегда, — перевёл он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Ветер. Раньше это слово ассоциировалось у него с безудержным бегом, со смехом, от которого закладывало уши, с ощущением полёта. Теперь это слово стало сухим, не подлежащим обжалованию приговором. Чонгук резко, со свистом втянул воздух через нос и сжал компас в кулаке так сильно, что металлические выступы больно врезались в кожу. Костяшки пальцев мгновенно побелели, лишившись притока крови. И внутри него, вместо ожидаемой слабости, вдруг поднялась волна. Это была злость. Но не та импульсивная, горячая ярость, которая заставляет кричать, бить кулаками в стены или метаться по комнате. Это была взрослая, ледяная, абсолютно прозрачная злость. Хладнокровие палача, который точно знает, какую именно деталь механизма нужно перерубить. Он не издал ни звука. Просто резко развернулся на каблуках и швырнул компас в пластиковую мусорную урну, стоявшую возле стола. Тяжёлый металл ударился о тонкий пластик с сухим, глухим и каким-то будничным звуком. Этот звук был почти смешным в своей ничтожности. Почти жалким. Вещь, которая секунду назад казалась средоточием мировой трагедии, просто упала на дно мусорного ведра среди скомканных черновиков. Чонгук горько усмехнулся про себя. Как же сильно он раньше любил ветер. Потому что ветер в его понимании всегда был Тэхёном. Чонгук помнил, как этот проклятый ветер вечно играл в золотистых волосах Тэхёна, превращая их в живое, колышущееся море света, в непрекращающееся движение. Тэхён тогда запрокидывал голову и смеялся — так искренне и громко, словно сам воздух был его старым, преданным другом, который заигрывает с ним, щекоча шею. И Чонгук, будучи наивным дураком, свято верил: пока этот ветер дует ему в лицо, пока он чувствует его прохладу, Тэхён тоже где-то рядом. Это была его личная, нерушимая константа. А теперь оказалось, что ветер — это синоним предательства. Ветер ведь не имеет формы, его нельзя удержать, он обещает остаться, но всегда улетает дальше, оставляя после себя лишь поднятую с земли пыль. Как и сам Тэхён. Те, кто не умеет задавать вопросов Предательство — это ведь не одиночный взрыв, это всегда веер осколков. И один из самых тяжелых осколков угодил в конюшню. Илма. Имя, которое раньше пахло свободой, бескрайним полем и утренней росой. Бедная, ни в чём не виноватая Илма… Чонгук шёл по проходу конюшни, и каждый шаг давался ему с трудом. Тэхён ведь предал не только людей, способных понять, сделать выводы и возненавидеть в ответ. Он умудрился оставить даже тех, кто физически не умел задавать вопросов, кто любил его на уровне инстинктов, слепо и преданно. Когда Тэхён уехал, Илма поначалу вела себя спокойно. Лошади — существа привычки, она просто ждала. Каждый раз, когда скрипела входная дверь конюшни, она вскидывала изящную голову, прядала ушами и тихо, вопросительно смотрела , ожидая увидеть знакомый силуэт с куском сахара или яблоком в ладони. Потом, когда дни слились в бесконечную неделю, Илма просто перестала есть. Ткнулась пару раз мордой в кормушку с овсом, шумно вздохнула и отошла в глубь денника. Еще через пару дней она отказался от воды. Это была целая неделя абсолютной, оглушительной тишины, запертой внутри огромного, сильного живого тела. Животные ведь не знают человеческого слова «потом». Они не понимают концепции «я вернусь позже» или «так сложились обстоятельства». Для них существует только «сейчас», и в этом «сейчас» хозяина больше не было. Илма просто угасала, решив, что мир вокруг него закончился. Чонгук пришёл к ней на седьмой день. Не потому, что чувствовал себя сильным или великодушным спасителем. О нет, внутри у самого Чонгука было выжженное поле. Он пришел просто потому, что физически не мог поступить иначе — остатки его прежнего «я» требовали этого действия, как утопающий требует глотка воздуха. Когда он открыл задвижку денника, густой, специфический запах мгновенно ударил в грудь: сухое сено, конский пот, застоявшаяся пыль, запах кожаной упряжи и… отчаяние. Да, у отчаяния есть свой запах — это запах неподвижности и увядания. Илма стояла в самом дальнем углу, уткнувшись лбом в серую деревянную стену. Её уши были безжизненно опущены, а некогда лоснящаяся шерсть казалась тусклой, подернутой слоем пыли. Она выглядела как человек, который проиграл свою главную битву и просто ждал, когда придет темнота. Человек, который окончательно перестал верить. — Эй… — Чонгук попытался сказать это твердо, но голос подло сорвался на высокой ноте, превратившись в нелепый подростковый фальцет. Он сделал три медленных шага вперед, протягивая руку ладонью вверх. Конь даже не шевельнулся, лишь тяжело, с хрипом выдохнул воздух через ноздри, подняв небольшое облачко опилок с пола. Чонгук подошел вплотную, чувствуя, как от огромного тела исходит слабое, угасающее тепло. Не думая о правилах безопасности, о которых ему твердили тренеры, он просто сделал шаг вперед и обхватил руками массивную шею коня, утыкаясь лицом в жесткую, пахнущую полынью гриву. Лошадь сначала замерла, окаменев под его весом. Несколько секунд длились как вечность. А потом Илма крупно, всем телом дрогнула. Огромная голова медленно опустилась на плечо Чонгука, придавливая его к земле своей тяжестью. И в этот короткий, застывший миг они оба заплакали по-своему. Чонгук — стиснув зубы, с абсолютно сухими глазами, внутри которых выкипали остатки детских иллюзий. Илма — без единого звука, лишь мелко дрожа всем своим могучим крупом и доверчиво выдыхая горячий воздух в шею тринадцатилетнего мальчишки. Это был немой пакт двух брошенных душ. С того самого дня Чонгук взял заботу об Илме на себя. Он чистил её до блеска, буквально силой заставлял есть из рук, выводил на прогулки. Чонгук делал это механически, изо дня в день, словно пытался вручную собрать разбитую фарфоровую вазу своего мира. Но как бы он ни старался, осколки были слишком мелкими, а края — острыми. Они больше не совпадали. И все те грандиозные, яркие мечты о профессиональном конном спорте, о совместных кубках, медалях и триумфах, которые они с Тэхёном обсуждали летними вечерами, рассыпались в прах. Мечты — вообще субстанция нежная; они, как сухой песок под проливным дождём, мгновенно теряют форму и превращаются в грязное месиво. Анатомия тишины и северного неба Семья Ким когда-то казалась Чонгуку образцом благородства, но у каждого благородства есть своя изнанка, своя анатомическая карта шрамов. Отец Тэхёна — Ким Намджун — в медицинских кругах Сеула считался фигурой почти легендарной. Выдающийся пластический и реконструктивный хирург. Человек с невероятными, золотыми руками, которые могли в буквальном смысле возвращать людям потерянные лица после страшных аварий и пожаров. Он был богом в белом халате, способным исправить любые ошибки слепой судьбы. Но когда умерла его собственная жена, в Ким Намджуне словно кто-то невидимый просто подошел к рубильнику и выключил свет. Оказалось, что руки, способные перекроить чужую плоть, абсолютно бессильны перед метастазами горя внутри собственной грудной клетки. Он не бросил практику. Напротив, он стал работать еще больше, проводя в операционных по две смены подряд. Потому что изнурительная, требующая ювелирной точности работа — это единственное спасение для тех, кто больше не умеет, да и не хочет жить. Труд как суррогат бытия. Намджун больше не смеялся, но что самое страшное — он даже не злился. На его лице навсегда застыла маска вежливого, холодного безразличия. Он просто существовал, выполняя функции живого человека, как идеально отлаженный, но абсолютно мертвый часовой механизм. Мать Тэхёна, его покойную жену, звали Аино Лааксонен-Ким. Она была финкой. Женщина с удивительно мягким, певучим голосом, который даже корейские слова превращал в подобие северных колыбельных, и глазами пронзительного, холодного цвета предрассветного северного неба. Когда-то давно, поддавшись безумному, юношескому порыву, она оставила свою упорядоченную, чистую Финляндию ради любви к корейскому студенту-медику. И, как это почти всегда происходит с большой и жертвенной любовью, уезжая, она оставила на родине огромную часть самой себя. Свою аутентичность, свои корни. Аино была доброй. Но не той навязчивой, шумной добротой, которая требует ответной благодарности. Её доброта была тихой, завернутой в домашний уют: она просто молча приносила горячий чай с чабрецом и ставила на стол, когда видела, что ты сидишь в темноте слишком долго и не можешь справиться с собственными мыслями. Тэхён унаследовал от неё этот странный, притягательный генофонд: светлые, отливающие пшеницей волосы и эти невероятные голубые глаза, в которых, казалось, застыл лед финских озер. А от отца ему достались четкие, безупречные корейские черты лица. Он был удивительным, пугающим смешением двух абсолютно разных миров, которые изначально никогда не договаривались между собой о сосуществовании, но столкнулись в одном теле. Семья самого Чонгука была совершенно иной. Он жил с родителями, чья любовь к нему подчас принимала формы удушающей заботы. Отец — Чон Хёну, человек старой закалки, строгий, временами излишне требовательный, но всегда глубоко справедливый. Он верил, что характер мужчины куется через дисциплину. Мать — Пак Сора, невероятно тёплая, чуткая женщина, обладавшая пугающей материнской интуицией. Она всегда замечала те эмоциональные трещины, которые Чонгук изо всех сил пытался скрыть за маской подросткового упрямства. Они оба прекрасно видели, как их сын стремительно меняется после отъезда Тэхёна. Как исчезает его детская мягкость, как движения становятся резкими, а взгляд — тяжелым, не по годам фиксированным. Они видели эту внутреннюю метаморфозу, но, к своему глубокому отчаянию, совершенно не понимали, какие слова нужно подобрать, чтобы вернуть своего прежнего мальчика обратно. Некоторые раны родителен не показывают — просто потому, что родители не смогут их вылечить. Финские каникулы и философия сгоревшего тостера Тем временем за тысячи километров от Сеула, в тихой, меланхоличной Финляндии, Тэхён продолжал свое обучение. Финляндия встретила его именно такой, какой и была всегда: пугающе спокойной и бесконечно холодной. Тэхён учился в системе lukio — старшей ступени финского школьного образования. Это место, где местная образовательная система начинает лепить из подростков взрослых людей. Причем делает это слишком рано. Только холодный расчет, индивидуальные планы и бесконечные эссе. Красивые мальчики в его новой школе действительно были. Природа севера вообще щедра на правильные, точеные черты лица. Они были слишком красивыми, слишком уверенными в своей безупречности, пахнущими дорогим парфюмом и морозной свежестью. Эти подростки окружали Тэхёна, как ночные мотыльки окружают одинокую неоновую лампу на пустой заправке. Их привлекала его экзотическая, двойственная внешность. Но Тэхён их не видел. Он смотрел сквозь них, словно они были сделаны из прозрачного оргстекла. Внутри себя, за семью печатями, он упрямо искал совершенно другое лицо. Искал те самые темные, почти черные глаза, которые когда-то смотрели на него снизу вверх с обожанием. Он искал это воспоминание в каждом порыве ледяного балтийского ветра. — Он снова смотрит в окно, как потерянный ребенок — однажды заметила его тётя, проходя мимо его комнаты. Её звали Хельми Корхонен. Родная сестра его покойной матери. Это была классическая финская женщина за сорок: безупречно кареглазая, с короткой стрижкой, обладательница на редкость острого, циничного юмора и огромного сердца, которое она так тщательно прятала за броней сарказма, что порой казалось, будто вместо сердца у неё кусок гранита. Она ласково, но с неизменной поддевкой называла Тэхёна: — “Zephyrka”. Именно так, с мягким акцентом. Зефирка. Потому что на фоне суровых, практичных финских будней Тэхён выглядел слишком светлым, слишком воздушным, деликатным и… опасно красивым для этого прагматичного мира. Эта красота была некстати, она раздражала и завораживала одновременно. Тэхён даже не повернул головы от оконного стекла, на котором от его дыхания оставался маленький кружок пара. Хельми сделала глоток, поморщилась от горечи и оперлась бедром о кухонную столешницу. —На что ты все время смотришь? Там нечего нет. —Есть, там ветер . — Ветер не сдаст за тебя экзамен по математике. — Но он хотя бы не врёт, — тихо произнес Тэхён, и в его голосе проскользнула такая глубинная, старая усталость, которая никак не вязалась с его юным возрастом. — Ветер честен. Если он улетает — он просто улетает. Он не обещает вернуться, чтобы потом сделать вид, что тебя никогда не существовало. Хельми шумно фыркнула, но в глубине её глаз на секунду мелькнула искренняя, щемящая жалость. — Отличная, просто гроссмейстерская философия для молодого человека, который регулярно забывает выключить индукционную плиту, когда уходит в свои чертовы облака. — Я не забываю, — Тэхён наконец повернулся, слабо поведя плечом. — Да неужели? А кто позавчера сжег дотла мой любимый тостер? — Это был научный эксперимент по изучению предельных возможностей терморегуляции бытовых приборов, — на его губах впервые за несколько дней появилась слабая, едва заметная, но абсолютно искренняя улыбка. — Этот эксперимент в приличных обществах называется «пожарная тревога третьей степени», — сухо отрезала Хельми, хотя уголки её губ тоже дрогнули. — Иди пить горячий шоколад, экспериментатор. Пока ты не превратил мою кухню в пепелище во имя своей ветреной философии. Возвращение Холодного Принца Когда Тэхёну исполнилось восемнадцать, его жизнь сделала крутой вираж. Он вернулся в Сеул. Наперекор всему, ведомый какой-то внутренней, почти мазохистской тягой, он блестяще сдал экзамены и поступил в Сеульский национальный университет — самый престижный вуз страны. Факультет, разумеется, был медицинским. Чуть позже, когда пришло время выбирать узкую специализацию, он, к удивлению многих, выбрал не престижную косметологию, где можно было зарабатывать миллионы на подтяжках лица богатых матрон, а челюстно-лицевую и реконструктивную хирургию. Не ради глянцевой красоты. Не ради эстетического совершенства. Ради восстановления. Ради того, чтобы буквально по кусочкам собирать людей, которые в силу ужасных обстоятельств потеряли свое лицо — и в буквальном, физическом смысле . Он хотел возвращать им идентичность. Когда-то, в прошлой жизни, они с Чонгуком мечтали об этом вместе. Сидя на траве возле конюшни, они клялись, что вырастут и будут делать мир целым. Теперь Тэхён пытался реализовать эту мечту в одиночку, словно надеясь, что, исцеляя чужие разорванные лица, он сможет заштопать ту огромную дыру, что зияла в его собственной груди. Но объявить отцу о своем решении оказалось делом куда более страшным и болезненным, чем разрезать скальпелем живую, теплую плоть на анатомическом практикуме. Ким Намджун встретил это известие в штыки. Он не хотел видеть сына в своей профессии — возможно, потому, что медицина напоминала ему о собственной неспособности спасти любимую женщину. Начались ссоры. Длинные, выматывающие, переходящие в недели мертвой, звенящей тишины, когда два родных человека жили в одном доме как два призрака, проходя сквозь стены и друг друга. Снова канонада взаимных упреков. И, наконец, точка невозврата была пройдена. Тэхён собрал один-единственный чемодан, забрал документы и ушел. Благо, он уже был совершеннолетним. Ушел в никуда — в обшарпанное, шумное университетское общежитие, выбрав абсолютную бедность и независимость вместо золотой клетки родительского дома. Вступил в свою собственную, никем не одобряемую жизнь. И именно там, в этих серых коридорах университета, всё началось заново. Но совершенно иначе. За эти годы Тэхён изменился так, что люди на улицах невольно оборачивались ему вслед. Он стал еще красивее. Но эта красота была пугающей, какой-то нечеловеческой, слишком безупречной для грязного, приземленного реального мира. Высокий, с безупречной осанкой, грациозный в каждом движении, словно породистый конь. И при этом — пугающе, космически спокойный. Студенты на потоке быстро окрестили его за глаза. За спиной шептались, провожая взглядами его тонкую фигуру в неизменном черном пальто: — Смотри, Холодный Принц пошел… — Недосягаемый. К нему даже подойти страшно, сразу инеем покроешься. — Он вообще человек? Или его на 3D-принтере напечатали ради издевательства над нами? Тэхён никогда не удостаивал эти шепотки даже поворотом головы. Он носил свое одиночество как королевскую мантию. Лев и Ветер: анатомия столкновения И вот, в один из обычных осенних дней, этот хрупкий, искусственно выстроенный мир Тэхёна рухнул. Университетский коридор главного корпуса. Локация, пропитанная насквозь специфической атмосферой: густой запах пережаренного кофе из автоматов, аромат старой бумаги, свежей типографской краски методичек и резкий, пронзительный шлейф антисептика, тянущийся из медицинского крыла. Вокруг стоял привычный белый шум: гул сотен голосов, шарканье подошв, смех, хлопанье дверей лекционных аудиторий. Тэхён шел к выходу, прижимая к груди тяжелую папку с анатомическими атласами. И вдруг поток студентов перед ним словно расступился сам собой. И он увидел его. Чон Чонгук. Он был старше на два курса, учился на инженерно-технологическом факультете, и это был совершенно, абсолютно другой уровень реальности. Это не был тот угловатый, растерянный тринадцатилетний подросток, которого Тэхён оставил когда-то в Сеуле. Перед ним стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с невероятно развитой, сухой мускулатурой. Жилистый, плотный, он двигался с такой убийственной грацией, что казалось — каждая мышца под его простой черной футболкой была выплавлена не из уязвимой человеческой плоти, а из тяжелого, раз и навсегда принятого решения. Он шел так, как ходят люди, точно знающие: этот мир создан для того, чтобы подчиняться. И конкретно ему он подчинится без единого писка. Лев. Это не было просто красивым сравнением или биологическим символом. Это было его физическое состояние, его аура, транслируемая в пространство на чисто интуитивном уровне. Вокруг него, как и следовало ожидать, клубилась целая стая восхищенных, заискивающих взглядов. Омеги, первокурсники, студенты старших курсов, даже молодые преподавательницы-ассистентки невольно притормаживали ход, провожая его фигуру глазами. Но Чонгук не искал этого внимания. Он вообще не делал ничего, чтобы кому-то понравиться. Внимание окружающих просто не имело другого выбора — оно притягивалось к нему вопреки законам физики, как железные опилки к мощному неодимовому магниту. Тэхён замер посреди коридора, словно наткнулся на невидимую бетонную стену. Папка в его руках едва не выскользнула из ослабевших пальцев. «Природа точно знает, для кого она меня создала», — это была первая, дикая, почти первобытная мысль, вспыхнувшая в его сознании яркой неоновой вспышкой. Весь его хваленый интеллект, вся его финская выдержка испарились в одну секунду, уступив место чистому, концентрированному инстинкту. И тут же, вслед за этим озарением, пришел ледяной душ. Тэхён заметил, что Чонгук идет не один. Рядом с ним шла яркая, эффектная девушка с параллельного курса. Чонгук что-то тихо сказал ей на ухо, и она звонко рассмеялась. Сам Чонгук тоже улыбнулся — но это был страшный смех. Короткий, ленивый, абсолютно холодный. Так улыбаются хищники, сытые и уверенные в своей безнаказанности. Мир вокруг него явно не стоил того, чтобы тратить на него слишком длинные, искренние эмоции. В какой-то момент Чонгук, ведомый траекторией движения, перевел взгляд вперед. Его темные, почти черные глаза, похожие на два глубоких омута с ледяной водой, сфокусировались прямо на лице Тэхёна. Один короткий, скользящий взгляд. Ровно одна секунда контакта. И Чонгук прошел мимо. Плечом к плечу, едва не задев его рукавом своего кожаного бомбера. Прошел так, словно Тэхён был не человеком из его прошлого, не живым существом, а абсолютно пустым местом. Прозрачным стеклом. Ничтожным атомом водорода в университетском коридоре. Тэхён не дрогнул. Его лицо, выдрессированное годами финского одиночества, осталось безупречной бледной маской Холодного Принца. Но там, глубоко внутри, под ребрами, что-то с оглушительным, костяным хрустом треснуло и осыпалось вниз острыми осколками. В этот момент он впервые в жизни искренне порадовался тому, что перед выходом из общежития принял максимальную дозу подавителей запаха. Потому что его истинный запах сейчас выдал бы его с потрохами. Правда была слишком опасной, слишком унизительной для любого признания. Если бы Чонгук почувствовал его зефирный аромат, сразу бы понял об их истинности. Чонгук действительно его не узнал? 9 лет прошло. Или — что было куда более вероятно и гораздо более жестоко — просто сделал вид, что этот бледный блондин с голубыми глазами не имеет к его жизни ни малейшего отношения. И именно в эту секунду, глядя в удаляющуюся широкую спину, Тэхён отчетливо, до звона в ушах понял одну простую вещь. Раньше, в их далеком детстве, именно он, Тэхён, был всесильным, свободным ветром. А Чонгук был лишь маленьким, нежным зеленым ростком, который трепетал, гнулся и дрожал от каждого его сильного дуновения, ловя каждое слово и заглядывая в глаза. Теперь всё изменилось. Наступила эпоха инверсии. Чонгук вырос. Он превратился в колоссальное, вековое дерево с мощными корнями, уходящими глубоко в землю, и тяжелой, непробиваемой корой. Такое дерево больше не гнется под порывами стихии. Оно не слушает шелест листьев. Оно просто стоит на своем месте — и ломает любой, даже самый яростный ветер, осмелившийся наткнуться на его ветви. И, возможно, именно поэтому вся его последующая учеба в этом университете, каждый день пребывания здесь, отныне превратится для Тэхёна в персональный, детально спроектированный ад. «Иногда судьба не возвращает нам людей. Она просто показывает, кем они стали без нас — и забирает последнее, самое жалкое право на иллюзии».