Кошмар Элизабет

      Пробуждения всегда подчинялись одному и тому же порядку. Она садилась на каменный пол, ощущала под ладонями холод и сырость, а в воздухе вспыхивали искры эфира, осыпавшегося с ее сознания. Эти короткие вспышки возвращали ее в реальность темницы — суровую, но понятную, где пережитое сохранялось во сне, тогда как наяву ее ждало одиночество. Днем оно тяготило, ночью же становилось единственной защитой, позволяя выдержать пережитое унижение.       Теперь привычный порядок нарушился. Когда веки дрогнули и взгляд прояснился, под рукой не оказалось камня. Перед ней раскрылся кабинет главы Метрополийского Эмиссариата: вдоль стен тянулись высокие шкафы, заполненные рукописями, на столе лежали бумаги, лампа давала ровный свет, а диван, на котором она лежала, завершал эту знакомую обстановку. Элизабет узнала место сразу и вспомнила тот миг, когда однажды действительно проснулась здесь. Сон не прервался — он подменил одно воспоминание другим.       Это произошло во время ее последнего возвращения из Калидума. Очнувшись после приступа в Эмиссариате, она впервые не выдержала и расплакалась прямо в лаборатории, на глазах у Джозефа, который встретил ее первым. В тот миг Элизабет сама прижалась к нему, вцепилась в плечи, и слезы текли без остановки. Он говорил тихо, пытался успокоить ее, уверял, что все пройдет, но каждое слово только усугубляло происходящее. Стыд за то, что она показала слабость перед человеком, которого ненавидела, жег изнутри, и все же она не могла остановиться: боль от пережитого в Калидуме оказалась сильнее привычной выдержки.       Позже Джозеф сказал, что обязан известить ее родителей о пробуждении. Эта мысль обрушилась на нее, и Элизабет почувствовала, как падает еще ниже. Она просила его не делать этого, умоляла оставить ее хотя бы на ночь в Эмиссариате, и он, растерянный из-за ее состояния, уступил: отвел в свой кабинет и позволил остаться одной. На диване она ненадолго уснула, но вскоре очнулась от кошмара, после которого уже не смогла сомкнуть глаз до утра.       Теперь она снова открыла глаза в том же кабинете, но за плечами стоял другой сон. В нем ее достоинство, и прежде шаткое, оказалось раздавленным окончательно. Разум фиксировал наваждение, но тело не принимало этой границы. Кожа хранила прикосновения, дыхание удерживало чужой ритм, а во рту оставался вкус унижения.       Тяжелее всего было осознавать, что она могла сопротивляться. У нее была возможность кричать, вырываться, принять мучение и тем самым сохранить себя. Но этого не произошло. Губы раскрывались навстречу поцелуям, язык отвечал, стоны звучали громче, чем она допустила бы наяву. Грудь напрягалась под чужими руками, соски твердели от прикосновений, между бедер проступала влага, облегчая проникновение. Вместе с этим поднималось еще более тяжелое чувство — отклик на чужое желание, направленное на нее.       Именно это делало кошмар таким чудовищным: податливость Элизабет разрушала все идеалы, которыми она жила раньше. В Калидуме верность сопряженной паре служила основой порядка. Союз, признанный Историей Калидума, требовал полной преданности, и любое отступление воспринималось как нарушение самого принципа. Даже случайная близость считалась падением, потому что разрушала представление о вечном союзе.       Элиэна, став супругой Эйдена, потеряла его всего через три месяца после свадьбы, но сохранила верность его памяти до конца своих дней. Для жителей Калидума ее целомудрие стало символом, соединявшим преданность сопряженному супругу, твердость принципов и связь с прошлым. В ее образе закреплялось представление о том, что любовь не прекращается с разлукой и не исчезает со смертью.       Элизабет жила этой легендой и находила в ней опору. Она берегла свою чистоту как знак того, что ее союз с Эйденом сохраняется, несмотря на его смерть и ее собственное перерождение. В воздержании заключалась ее гордость и уверенность в том, что она продолжает традицию Калидума и наследует титул истинной императрицы. Она никогда не целовалась, не позволяла чужим рукам задерживаться на своем теле, и в этой неприкосновенности ощущала связь с Элиэной и память об Эйдене.       Теперь все это рассыпалось. Чистота, которой она гордилась, рушилась в кошмарах, где она сама тянулась к чужим поцелуям, принимала прикосновения и находила в них отклик. Тело вело себя так, будто давно знало разврат и принадлежало многим. В этом заключался самый страшный парадокс: в реальности она никогда не переживала подобного, но во сне становилась распутной и не могла оправдать это безумием.       Она предала Эйдена, чью память обязана была хранить. Предала Элиэну, чья неприкосновенность стала гордостью народа. Уничтожила свою чистоту — единственное, что определяло ее саму. И теперь не оставалось ничего: ни прошлого, ни миссии, ни утешительной скорби — только пустота и собственное тело, ставшее немым доказательством измены.       Элизабет закрыла глаза и медленно повернулась на бок. Лоб уперся в подлокотник дивана, плечи дрогнули, и слезы, до этого сдерживаемые, прорвались свободно. Она пыталась прижаться лицом к ткани, заглушить всхлипы, но дыхание сбивалось и выдавало ее. Внутри все подчинялось усталости и ясному осознанию того, что даже во сне она не смогла защитить себя — ни от чужой власти, ни от собственного предательства.       Щелчок двери нарушил тишину. Элизабет вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял Джозеф. Он сделал шаг и остановился, встретившись с ее взглядом. Несколько мгновений он не двигался, всматриваясь в ее лицо. Все повторялось так же, как тогда, в реальности, когда он вернулся за забытыми бумагами и застал ее в слезах. Сон вновь воспроизводил ту же сцену, меняя лишь причину: тогда ее терзали мысли о Калидуме и собственном втором воплощении, теперь — искаженное воспоминание об аресте.       — Ты не должна плакать, — негромко произнес Джозеф.       Элизабет не ответила. В горле стоял ком, и каждое слово, которое следовало произнести, казалось чужим. Она знала, какой репликой должна была продолжить, чтобы сон пошел дальше, но упрямо молчала, надеясь, что, нарушив порядок, сможет разрушить сцену и вырваться. Несколько мгновений она держалась за это молчание как за последнюю возможность обрести свободу.       Джозеф, не дождавшись ответа, прошел к столу и начал собирать бумаги. Его движения были точными, и в этой обыденной обстоятельности скользила угроза. Элизабет поняла: если она прервет этот сон, на смену ему может прийти другой — новый, незнакомый, возможно более тяжелый. Тогда ей снова придется переживать унижение, но уже без опоры знакомого воспоминания.       Мысль ударила резко и заставила ее уступить. Ложь застряла во рту, но молчание показалось опаснее.       — А если я не могу иначе? — произнесла она наконец, с запозданием, с хрипотцой, словно слова пришлось вытолкнуть из себя.       Джозеф опустил глаза и ответил привычно:       — Отдохни еще немного. Я не стану мешать.       Он собрал бумаги, выровнял их и поднял со стола. Каждый шаг к двери звучал для нее отсчетом: еще мгновение — и сон оборвется. Элизабет выпрямилась на диване, села, глядя сквозь пелену слез. Джозеф коснулся ручки, и сердце болезненно дрогнуло. Но он остановился. Пальцы разжались, дверь осталась закрытой. Несколько секунд он стоял у порога, затем все же вернулся.       Элизабет следила за ним, и вместе со слезами в глазах мелькнуло облегчение. Он подошел ближе, опустил папку с бумагами на пол и сел перед ней на колени так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне.       Так было и в реальности. Тогда он тоже остановился, вернулся к ней и задал вопросы, пытаясь понять причину слез. Она врала, путалась в объяснениях о приступах, слышала сама, как это звучит, но продолжала держаться за ложь. Джозеф слушал недолго, затем перебил и заговорил об Эвелин Тремэйн — одной из ее родственниц, которой ему более века назад пришлось помогать почти так же, как теперь ей самой. Он хотел утешить ее этим примером, напомнить, что и другим бывало трудно, но тогда Элизабет не слушала. Ее мысли тонули в воспоминаниях о Калидуме, в страхе перед правдой о втором воплощении, и его слова проходили мимо.       Теперь, видя, как сон повторяет знакомую сцену, она впервые захотела поступить иначе. Пусть это будет мучительно, пусть признание разрушит остатки ее выдержки, но если он спросит — она скажет правду.       — Посмотри на меня, — тихо сказал Джозеф.       Элизабет подняла глаза. В них не было прежней ненависти или презрения — только усталость и готовность к признанию, на которое раньше не хватало сил.       — Расскажи, что тебя тревожит. Ты никогда не плакала из-за приступов так. Я знаю, с тобой что-то произошло. Ты должна мне все рассказать, чтобы я мог помочь.       Он сомкнул руки на ее ладонях, и слова начали подниматься изнутри — из той пустоты, которая все это время разъедала ее.       Она заговорила о Калидуме. О том, что тогда солгала ему, придумывала оправдания, потому что не решалась признаться. О том, что не выслушала его рассказ об Эвелин Тремэйн, хотя он пытался отвлечь ее и привести пример, который должен был поддержать. Тогда она сидела, уткнувшись в собственные мысли, и отвергала каждое его слово. Теперь именно память об этой попытке заставила ее продолжить.       Потом, все еще сбивчиво, Элизабет рассказала остальное: как вернулась в Калидум, как ее схватили, как она оказалась в темнице. Она призналась, что до сих пор не понимает, почему каждую ночь ее преследуют кошмары, где тело перестает принадлежать ей. Она говорила о том, как просыпается с памятью о чужих прикосновениях и с чувством вины, и как с каждым разом облако эфирной пыли в темнице сгущается, будто ее разум рассыпается у нее на глазах.       Слова вырывались быстро. Она призналась, что ее преследует одна мысль: однажды она проснется и не увидит облака вовсе. Это будет означать, что ее рассудок разрушился окончательно, что она больше не сможет осознавать происходящее.       Она сказала, что потеряла важное воспоминание — как если бы из ее памяти вырвали фрагмент, от которого зависело все остальное: и причина ареста, и понимание происходящего. Сны оставались единственным способом вернуть его, но ради этого ей приходилось жертвовать слишком многим, словно она сама соглашалась опускаться все ниже.       Наконец, когда слова иссякли, она призналась в том, чего боялась больше всего.       — Я боюсь, что умру там, в темнице. Боюсь, что на этом все закончится.       Слезы потекли свободно, тяжелые, обжигающие, но вместе с ними пришло облегчение, потому что впервые она произносила то, что скрывала даже от себя. Больше, чем самого унижения, она боялась умереть, так и не узнав причину своего падения. Джозеф крепче сжал ее руки, наклонился ближе, и его голос прозвучал твердо, как клятва:       — Ты не умрешь, Элизабет. Слышишь? Я столько боролся за твое выздоровление, я не позволю этому случиться.       Его ладонь легла ей на шею, пальцы вплелись в волосы на затылке.       — Ты должна искать в своих снах. Может быть, именно они подсказывают, что тебя сломало. Ответ может быть ближе, чем ты думаешь.       Элизабет всхлипнула и рассказала ему о самом тяжелом — о кошмаре, где ее унижали гвардейцы и служанки, где тело отзывалось на каждое прикосновение, предавая ее. Она ожидала осуждения, холодных слов, но Джозеф молчал. С каждым словом его лицо становилось мрачнее, взгляд темнел. Наконец он произнес:       — Все они достойны одного: их головы должны быть снесены с плеч.       Его рука по-прежнему держала ее за шею, и в этой суровости Элизабет впервые почувствовала не угрозу, а защиту, которой ей всегда не хватало.       После признания внутри оставалась пустота, но именно в этой пустоте возникла новая мысль: Джозеф не отвернулся. Он не назвал ее грязной, не оттолкнул, даже если она сама ненавидела себя за происходящее в кошмарах. Он сидел рядом, держал ее руки, и в этом простом присутствии было больше участия, чем она когда-либо получала.       Элизабет смотрела на него сквозь слезы и думала о том, что сама прожила годы в ненависти к нему. Джозеф был предателем Калидума. Он сжег Историю — Библиотеку судеб всех жителей города, самую священную реликвию, — совершив преступление, равного которому не знал их народ. Его поступок стал надругательством над верой и самой сутью культуры, и за это его имя превратилось в символ отречения. С детства она была уверена, что ненавидит его — за разрушение того, что считалось нерушимым.       Теперь эта ненависть отступила.       Она сама предала Калидум — предала Элиэну, утратив ее целомудрие в собственных снах. Та же ненависть, которую она когда-то направляла на Джозефа, теперь обращалась против нее самой. И, возможно, именно поэтому его близость показалась ей притягательной: в его предательстве она видела отражение своего.       Если он смог пережить ненависть целого города и продолжить жить, оставаясь врагом Калидума, значит, возможно, и она сможет вынести собственную вину.       Сердце билось гулко. Внизу поднималось напряжение, и в этой тяге рождалось желание найти утешение в его руках. Она смотрела на серые глаза — строгие, холодные, внимательные, — на темные волосы, на молодое лицо, которому нельзя было дать больше двадцати восьми лет, хотя он, как и всякий Неопалимый, был бессмертен. В этом юном облике и в роли главы Эмиссариата скрывался контраст, который притягивал ее все сильнее.       Мысли уходили дальше. Он лечил ее с самого детства, следил за здоровьем, боролся с приступами, первым встречал после пробуждений. Она знала: именно он приходил в резиденцию при каждом приступе, не доверяя это эмиссарам и оставаясь рядом. Он говорил с ее отцом, обсуждал болезнь, решения, будущее, и все это время оставался частью ее жизни, почти как родственник, которого нельзя было признать.       В этих воспоминаниях вспыхнула искра желания. Мысль отдаться тому, кто столько лет держал в руках ее жизнь, показалась ей возбуждающей.       Возбуждала и сама обстановка. Его кабинет. Закрытая дверь. Отец, который должен был уже узнать о ее пробуждении, но по ее просьбе оставался в неведении. Низкий голос Джозефа, наполнявший пространство. Форма эмиссара, в которую он сам ее нарядил: плотная ткань облегала тело, подчеркивала изгибы, делала ее равной среди эмиссаров, но в ее сознании этот наряд превращался в знак подчинения ему.       Он говорил, и слова звучали рядом, но смысл ускользал. Голос Джозефа оставался ровным, но для Элизабет постепенно превращался в глухой фон. Ее внимание удерживали другие детали. Она смотрела на его губы и представляла, как они касаются ее кожи, задерживаются на шее, скользят ниже. Потом взгляд переходил на его руки — сильные, уверенные, те самые, что столько раз держали ее во время приступов, когда тело сводило судорогами. Теперь она думала о другом: как эти ладони двигались бы по ее телу, как пальцы сжимали бы грудь, касались сосков.       Она подняла глаза к его лицу. Взгляд Джозефа оставался строгим и внимательным, но воображение смещало эту сосредоточенность, направляя ее на себя — на свое тело.       Потом ее взгляд скользнул ниже, к его бедрам, и фантазия вспыхнула с такой силой, что она невольно задержала дыхание. Она пыталась представить его член — каким он был бы, большой ли, тяжелый ли, соответствующий ли той внутренней силе, которая ощущалась в нем всегда. Мысль обожгла ее. Между бедер разливалась влага, колени невольно сжимались, и напряжение нарастало, становясь невыносимым.       Прежде чем рассудок успел вмешаться, Элизабет схватила Джозефа за воротник пальто. Пальцы вцепились в ткань, рывком она притянула его к себе и прижалась губами.       Поцелуй начался осторожно. Она задержалась на его губах, чувствуя, как дыхание тяжелеет и разогревает горло. Не встречая ответа, она прижалась крепче и поцеловала снова, настойчивее, будто проверяя, откликнется ли он. Влага между бедер усиливалась, колени сжимались плотнее, и это уже не скрывало ее желания, а толкало дальше.       Джозеф был неподвижен. Его губы не ответили, тело не подалось навстречу, дыхание оставалось ровным, и он не позволил этой близости состояться.       Только тогда Элизабет осознала, что делает. Стыд прорезал ее изнутри. Она отпрянула, потрясенная собственной безрассудностью.       Джозеф нахмурился, и его голос прозвучал резко, без тени мягкости:       — Что ты делаешь?       Вопрос отозвался упреком. Смущение полоснуло сердце, и в груди поднялась пустота. Элизабет вскочила с дивана, как от ожога. Ноги дрожали, но она все же сделала резкий шаг в сторону, пытаясь увеличить расстояние между ними. Воздух казался тесным, и каждая секунда ощущалась унизительной.       Джозеф поднялся одновременно с ней. Его движение не было поспешным, но в решимости не дать ей уйти чувствовалась угроза. Он шел за ней, уверенный, что она не сможет вырваться. Элизабет отступала, споткнулась о ковер, едва удержала равновесие и сделала еще шаг назад.       Но пространство кабинета быстро сжималось. Дыхание теряло ритм, пальцы судорожно искали опору, и каждый новый шаг Джозефа приближал неизбежное. Она попыталась отступить дальше, но наткнулась на край стола. Холод дерева уперся в поясницу и остановил ее. Казалось, кабинет сомкнулся вокруг: стены, шкафы, груды бумаг нависали тяжелой рамой.       Джозеф подошел так близко, что между ними почти не осталось воздуха. Его шаги были тяжелыми, и каждый отнимал у нее свободу. Одна ладонь легла на стол рядом с ее боком, вторая резко сжала подбородок, подняв голову. В его глазах не было ни мягкости, ни сомнения — только сосредоточенность.       — Почему ты это сделала? — спросил он тихо, но слова прозвучали как удар.       Элизабет дернулась, пытаясь вырваться, но хватка была слишком крепкой.       — Я… я не знаю… — сорвалось с ее губ. — Я не думала.       — Но сделала, — произнес он, не отпуская. — Значит, причина есть. Ты должна ее найти. Возможно, это связано с твоим воспоминанием.       Стыд сковал ее. Она зажмурилась, надеясь укрыться во тьме, но пальцы Джозефа держали крепко, не позволяя отвернуться. В груди нарастала паника, и вместе с ней поднималось странное волнение.       — Ты думаешь?..       — Я уверен, — ответил он, усиливая хватку. — Если твои кошмары снова возвращают тебя к падению, скорее всего, в нем и скрыта причина. Это не желание, Элизабет. Это память, которая ищет выход.       Он говорил твердо, без колебаний, выстраивая порядок в том хаосе, где она захлебывалась. Потом замолчал, и его взгляд задержался на ней дольше. Джозеф склонился ближе, так, что ее губы ощутили сухое тепло его дыхания. Его голос прозвучал глухо:       — Скажи мне, о чем ты думала, прежде чем потянулась ко мне?       По коже пробежали мурашки от глубины его голоса. Элизабет растерялась, сердце забилось быстрее, и внутри все сжалось от осознания, что он требует правды, требует назвать вслух то, что еще недавно было запретной фантазией. Но в этой требовательности слышалось и приглашение — он подталкивал ее шагнуть туда, куда она боялась.       Она вдохнула глубже. Голос вышел хриплым, но слова все же пробились:       — Я думала о том, что ты предатель Калидума… и что я тоже его предала. — Элизабет смотрела прямо на него. — Что если я отдамся тебе, это станет самым правильным осквернением их принципов. Ты сжег их Историю, а я осквернила память об Элиэне… Разве не естественно, если мы соединим это?       Ее рука поднялась и легла ему на пах. Сквозь плотную ткань она ощутила тяжесть его члена, налившегося и твердого. Пальцы сомкнулись осторожно, проверяя форму. Внутри что-то дрогнуло — он действительно был тверд, он откликался телом. Она провела ладонью сильнее, нащупывая длину, и прошептала:       — Он большой… таким я и представляла.       Колени дрожали, но это не остановило ее. Она придвинулась ближе, бедром уперлась в его ногу, а ладонь двигалась увереннее, массируя сквозь ткань.       Джозеф не прервал ее, но и не помогал. Его глаза сузились, дыхание стало глубже, плечи напряглись. Рука, прежде державшая ее за подбородок, скользнула к щеке, затем обхватила шею и остановилась на затылке, вплетаясь в волосы. Пальцы сжали пряди, фиксируя положение. Его молчание было испытанием и подталкивало ее идти дальше.       В глазах Элизабет мелькнуло упрямое, вызывающее выражение, и слова сорвались — нарочно оскорбляющие святыню:       — Я хочу, чтобы ты взял меня здесь, прямо в своем кабинете. На этом столе, за которым ты работаешь, принимаешь решения и управляешь всем Эмиссариатом. Пусть он впитает запах нашей страсти, и каждый документ, коснувшийся этой поверхности, будет пропитан моим стоном.       Она подняла взгляд и продолжила:       — С детства ты лечил меня, был рядом, когда я теряла сознание. Ты говорил с моим отцом, обсуждал мое будущее и знал обо мне больше всех. А теперь я хочу, чтобы ты взял меня именно так — как дочь Виктора Тремэйна, втайне от него. Пусть он никогда не узнает, что я принадлежала тебе.       Джозеф напряг челюсть. Его губы сжались в тонкую линию. Ладонь скользнула от затылка вниз по ее спине, остановилась на талии и прижала к себе. Взгляд был тяжелым, выдавая внутреннюю борьбу, но тело уже отвечало на ее слова.       Элизабет чувствовала, как влага между бедер усиливается. Слова срывались все грязнее, провоцируя:       — Разве тебе не хочется? Взять меня — воплощение Элиэны, жены Эйдена, который изгнал тебя из Калидума. Дочь того, кто помыкает тобой, оставаясь смертным. Сделать меня своей.       Пальцы сильнее сжали его член через ткань, скользнули, усиливая давление. Джозеф на мгновение закрыл глаза, ноздри дрогнули, дыхание стало резче. В следующую секунду его рука грубо прижала ее к столу, другая вцепилась в бедро, поднимая ногу.       Она выдохнула, задыхаясь от собственного вызова:       — Сделай это, Джозеф. Используй меня. Преврати в свой эксперимент. Если ты считаешь, что мои кошмары могут вернуть потерянное воспоминание, я хочу, чтобы мы сделали это вместе. Я столько дней пыталась одна, но с тобой, с твоими знаниями и опытом мы добьемся результата быстрее — так же, как это было всегда: с каждым моим приступом, с каждым твоим вмешательством, с каждым экспериментом.       Джозеф слушал, не отводя взгляда. Его ладонь скользнула ниже, легла на ее грудь и сжала через тонкую ткань рубашки. Голова Элизабет откинулась назад, открывая шею, приглашая его к поцелую, но он остановился, удерживая ее между ожиданием и страхом.       — Ты предлагаешь себя ради воспоминания? — спросил он низко. — Или потому что хочешь меня?       Элизабет поймала этот взгляд и, хотя сердце колотилось до боли, выдохнула:       — Ради обоих. Ради воспоминания… и ради тебя.       Слова сорвались с ее губ и повисли в воздухе. Она услышала их слишком ясно, словно призналась в запретном. Джозеф не ответил сразу. Его ладонь скользнула от груди выше, легла на шею, и пальцы сомкнулись твердо, без боли, но с силой, не оставлявшей сомнений в его власти. Он удерживал ее, заставляя поднять взгляд.       Серые, холодные глаза впивались в нее так глубоко, что Элизабет ощущала, как он переворачивает ее изнутри, взвешивая каждое слово. Она знала этот взгляд — взгляд исследователя, проверяющего правдивость ответа.       Дыхание перехватывало у горла, сердце билось так сильно, что удары отдавались в пальцах Джозефа, сомкнувшихся на ее шее. Она чувствовала дрожь в губах, как тело пытается уклониться от испытания, но повернуть голову было невозможно. Он держал ее, превращая ожидание в мучение.       И только потом, вынеся решение, Джозеф наклонился и уверенно накрыл ее губы своими.       Поцелуй был лишен сомнений — властный и требовательный. Его пальцы сильнее сомкнулись на ее шее, и удерживание перешло в подчинение. Элизабет дрогнула, но ответила сразу, с жадностью, накопленной за годы молчаливой ненависти и сомнений. Внутри все сжалось от острого, долго подавляемого желания.       Губы горели, тело отзывалось, и с каждым мгновением она понимала, что больше не принадлежит себе. Поцелуй углублялся. Джозеф держал ее так, будто проверял пределы покорности. В его движениях не было спешки, каждое прикосновение он отмерял, наблюдая, как она откликнется.       Пальцы медленно разжались. Его ладонь скользнула по линии ее шеи вниз и остановилась на ключице. Прикосновение стало мягче, и от этого контраста у Элизабет закружилась голова.       Но через несколько ударов сердца все изменилось. Его рука резко сжала ее талию, притянула ближе, и ее тело встретилось с его так плотно, что она едва удержалась на месте. Поцелуй стал жгучим, лишенным мягкости. Казалось, он намеренно перебрасывал ее ощущения с одного предела на другой.       Элизабет пыталась удержаться, но тело не подчинялось. В одно мгновение она ощущала тепло и утешение, в другое — резкий напор, от которого подкашивались ноги. Она не могла понять, что ближе: уверенность, нежность или грубость. Все смешивалось, как в ее снах, где служанки ласкали, а гвардейцы ломали.       — Что из этого тебе ближе? — спросил Джозеф почти у ее губ. — Скажи. Что из этого ближе к твоей памяти?       Она хотела ответить, но слова не складывались. Горло сжималось, губы дрожали. Она ощущала нарастающую влажность между бедер и странную смесь паники и возбуждения.       — Тогда мы будем пробовать дальше, — произнес он низко. — Пока не найдем ответ.       Джозеф резко развернул ее и прижал спиной к себе. Элизабет пошатнулась и уперлась ладонями в стол, чувствуя за спиной его силу и жар. Его бедра плотно сомкнулись с ее телом, напряженный член упирался в нее, и по животу прокатилась тяжелая волна жара.       Пуговицы рубашки одна за другой поддавались его пальцам. Ткань расходилась, пока его губы находили ее шею и скользили по линии плеча. Она дрожала, ощущая, как резкость движений сменяется осторожными прикосновениями.       Рубашка соскользнула с ее плеч и упала на пол. Элизабет прогнулась, упираясь ладонями в стол. Она была босая, и холод дерева под ступнями подчеркивал уязвимость.       Джозеф потянулся ниже, расстегнул ремень и стянул с нее штаны. Ткань сползла по ногам, открывая бедра и колени, и осталась лежать на полу. Теперь на ней было лишь тонкое белье — преграда, которая скорее подчеркивала наготу, чем скрывала ее.       Элизабет наклонилась ниже, грудью и животом прижалась к столу, щека коснулась прохладной поверхности. Ладони сжались, тело выгнулось дугой. Несколько мгновений Джозеф не делал ничего, и от этой паузы внутри нарастало напряжение.       Потом его ладонь легла на ее поясницу, пальцы скользнули ниже, и осторожное движение прошло по промежности поверх ткани. Легкий нажим заставил ее вздрогнуть. Мурашки пробежали вверх по позвоночнику.       Он повторил касание медленно. С каждым разом ткань намокала сильнее. Элизабет прижалась грудью к столу, бедра сами подались навстречу его руке. Она зажмурилась, и дыхание вырвалось всхлипом.       Он двигал пальцами неторопливо, изучая ее отклик, проверяя, как меняется дыхание и как дрожит тело. Ласка оставалась мягкой, и именно это сводило ее с ума.       Вдруг его ладонь легла на ее ягодицу и сжала резко. Элизабет ахнула, и в тот же миг короткий удар обжег кожу. Она дернулась, но пальцы уже вцепились в ее волосы, рывком заставив подняться.       Он развернул ее к себе, притянул ближе, и их взгляды столкнулись. Несколько секунд он удерживал ее так, словно проверял, выдержит ли она это давление. Потом резко наклонился, губы скользнули к ее шее, оставив жгучий поцелуй.       В то же мгновение другая рука смела со стола бумаги и книги. Он подхватил ее за талию и без усилия поднял, усадив на край. Его ладони уверенно раздвинули ее колени.       — Ты разобралась? — спросил он тише, чем прежде. — Что ближе?       Элизабет опустила глаза. Ответа не было. Уверенность, нежность и грубость сливались в один поток, в котором она не находила опоры.       Холод стола под бедрами подчеркивал ее обнаженность. Джозеф не отводил глаз, будто хотел вытянуть признание не словами, а телом.       Его пальцы задержались на колене, медленно поднялись выше по внутренней стороне бедра, скользя по тонкой ткани. Элизабет вздрогнула, но он только придвинулся ближе.       — Ты все еще молчишь, — сказал он низко. — Значит, я заставлю тебя говорить.       Его ладонь крепко сжала ее талию, другая замерла между ее ног. Подушечки пальцев мягко надавили, провели вдоль складок, и ткань сразу промокла. Он менял ритм, то едва касался, то давил сильнее. Элизабет задыхалась, бедра дрожали, но он продолжал, проверяя ее реакцию.       Когда ее грудь стала вздыматься прерывисто, Джозеф протянул руку к застежке. Лифчик раскрылся под его пальцами, лямки сползли по плечам. Его ладонь легла на ее грудь, сжала сосок так, что она выгнулась, не сдержав стон.       Пальцы зацепили край трусиков и стянули их до щиколоток. Белье упало на пол. Теперь между ними не осталось преграды.       Элизабет вцепилась в кромку стола. Дыхание рвалось. Джозеф вновь наклонился, его пальцы вернулись к ее лону — теперь без ткани. Он провел вдоль складок, надавил, вошел пальцем внутрь и задержался.       Он поднял ее подбородок, заставив встретить его глаза.       — Скажи, — произнес он спокойно. — Какая из этих сторон ведет тебя к воспоминанию?       Элизабет задохнулась, бедра подались ближе.       — Я… не знаю.       Джозеф усмехнулся краем губ. Его пальцы вошли в нее глубже, а вторая рука сжала ее волосы.       — Хорошо, будем искать дальше, — сказал он и наклонился, касаясь ее губ требовательным поцелуем.       Джозеф не ждал ее ответа. Его ладони раздвинули ее ноги и зафиксировали на краю стола, не давая отстраниться. Пальцы Элизабет сжались на кромке, побелели от напряжения, когда он склонился ниже. Его плечи упирались в ее бедра, а рука проникала глубже, чем прежде. Пальцы, скользкие от ее влажности, двигались внутри нее.       В следующий момент он наклонился еще ниже, его язык раздвинул влажные складки, нашел клитор и очертил его медленным плотным кругом. Элизабет выгнулась, почувствовав, как в груди сжимается и как дыхание сбивается. Пальцы внутри продолжали двигаться в одном темпе, а язык снова возвращался к тому же месту, заставляя тело откликаться сильнее с каждым новым касанием. Тепло поднималось выше, растекалось по животу, по груди, к горлу, и вместе с этим ощущением исчезали остатки контроля.       Через несколько мгновений темп изменился. Давление ослабло, язык перестал давить, касался только краем, обволакивая мягким теплом. Пальцы внутри двигались медленнее и осторожнее, будто он намеренно отводил ее от предела, к которому только что подвел. Контраст оказался слишком резким. Тело еще тянулось вперед, к завершению, а прикосновения вдруг смягчались. Стыд, облегчение и беспомощность перепутались. Слезы выступили на глазах, и, выгнувшись, она закричала глухо, прижимая его голову к себе. Оргазм прорвался внезапно и тяжело, волной прошел через все тело, заставив его содрогнуться.       Джозеф поднял лицо. Его губы блестели от ее влаги, взгляд оставался холодным и внимательным. Он не стал ждать, пока ее тело успокоится. Резким движением он притянул ее ближе, заставив вскрикнуть от неожиданной резкости, и навалился сверху, удерживая талию и сжимая шею.       Он вошел в нее в тот момент, когда ее тело еще содрогалось после оргазма. Глубокий толчок пронзил ее болезненно. Из груди вырвался хрип. Ощущение оказалось слишком острым, тело еще не восстановило чувствительность и с трудом принимало это давление. Его движения шли тяжело и ровно, и каждый толчок отзывался во всем теле — не только болью, но и странным, пугающим принятием. Она чувствовала его большой член, ощущала, как тело напрягается, принимая его, и этот натиск одновременно пугал и притягивал.       Сначала ей казалось, что он входит слишком глубоко. Тело сопротивлялось, мышцы сжимались, но с каждым новым толчком напряжение постепенно ослабевало, уступая его размеру. В груди поднималось тепло, волной расходилось вниз, и Элизабет уже не могла определить, что ощущает сильнее — боль, напряжение или странное облегчение.       Рука Джозефа легла на ее шею. Пальцы врезались в кожу, не оставляя пространства для движения. Хватка была уверенной, без грубости, но в ней чувствовалась власть, и от этого прикосновения по спине поднималось тепло, стекало в бедра, заставляя тело дрожать. Мысли рассыпались. Оставалось только ощущение тяжести, ритма и возбуждения, соединенных в одно непрерывное движение.       Но неожиданно это движение оборвалось, будто внутри произошел сбой. Там, где еще мгновение назад были напряжение и жар, проступил холод. Память прорезала сознание резкой вспышкой. Ладонь на ее шее в тот же миг стала чужой, и вместе с этим прикосновением вернулся страх. Элизабет наконец вспомнила Адриана — как он так же сжимал ее шею, как угрожал насилием. Пальцы дрогнули и потянулись к запястью Джозефа, пытаясь убедиться, что это он, а не Адриан. Слезы выступили сами собой.       Джозеф уловил перемену сразу. Его дыхание стало резче, движения оборвались. Он убрал руку с ее шеи и осторожно вышел из нее, продолжая удерживать за бедра, словно проверяя, не потеряет ли она равновесие. Во взгляде мелькнула тревога — короткая, мгновенная, — прежде чем лицо снова стало собранным.       Он не произнес ни слова. Поднял ее и перенес к дивану, удерживая уверенно. Элизабет прижалась к его плечу, уткнулась лицом, цепляясь за тепло этого прикосновения, чтобы оттолкнуть вспышку памяти. Тело наливалось усталостью, тяжелой и вязкой, но внутри сохранялось напряжение, не позволяющее ей до конца отпустить себя.       Он сел первым, усадив ее к себе на колени, затем мягко сдвинул ниже, располагая так, чтобы она могла опереться на его плечи и встретить его взгляд. Его ладони лежали на ее бедрах, не требуя и не подталкивая, но давая ей устойчивость.       Элизабет дышала тяжело, щеки блестели от слез. Воспоминание не отпускало, но ее успокаивало другое: Джозеф не требовал продолжения. Он не прижал ее к себе и не сжал горло, и это отсутствие давления постепенно гасило страх, поднявшийся вместе с воспоминанием. Дыхание выравнивалось медленно, вместе с этим возвращалось понимание происходящего. До того, как в памяти всплыл Адриан, она была с Джозефом — и это не имело ничего общего с кошмаром.       Ее ладонь дрогнула и потянулась вниз. Пальцы сомкнулись вокруг его члена, твердого и горячего, и на мгновение у нее перехватило дыхание. Мысль о том, что сейчас она не подчиняется, а выбирает сама, опьяняла и толкала действовать дальше. Она направила его внутрь себя и медленно опустилась.       Она сразу задала темп. Джозеф держал ее за бедра, помогая не потерять равновесие, но не подавался навстречу. Его взгляд оставался прикован к ее глазам, и в этом внимании чувствовалось ожидание, с которым он когда-то следил за ее приступами, а теперь — за тем, как она ведет.       Элизабет опустилась до конца, и тяжелый стон вырвался сам собой, растворяя остатки слез. Тепло разлилось по животу, смешиваясь с легкой болью от его размера, в этой позе он ощущался глубже и плотнее, и в конце концов страх отступил.       Она обняла Джозефа за шею, спрятала лицо в его волосы и продолжила. Темп ускорился, отклик усиливался с каждым толчком, и она сосредоточилась на этом, не позволяя памяти снова вмешаться.       Постепенно Джозеф начал подаваться навстречу, не перехватывая инициативу, а подстраиваясь под нее. Его руки скользили по ее телу, переходя от бедер к талии и обратно, затем выше по спине. Иногда он притягивал ее ближе, когда проникновение становилось глубже. Его дыхание касалось ее уха, ровное и сдержанное, и это помогало ей не сбиться.       Вскоре она привыкла к этой позе, начав работать бедрами увереннее, насаживаясь быстрее и резче. Джозеф не вмешивался, позволяя ей владеть положением. Его руки поднялись выше и обхватили ее грудь, сжимая и проводя большими пальцами по соскам. Элизабет запрокинула голову и закрыла глаза. Он притянул ее ближе и коснулся губами виска, затем щеки, не переходя к шее, помня, что произошло раньше. Когда дыхание Элизабет сбилось и живот свело напряжением, Джозеф все-таки преодолел это колебание и коснулся губами ее шеи, рассчитывая, что теперь это не вызовет прежней реакции, а доведет ее до предела.       В тот же момент Элизабет задрожала и сорвалась в оргазм. Ее тело резко сжалось вокруг него, мышцы свело, из горла вырвался хриплый стон. Джозеф не менял темпа, позволяя ей пройти через это напряжение, затем на короткое мгновение задал ритм снизу и так же резко остановился. Когда она обессиленно опустилась на него, сердце билось неровно, дыхание жгло грудь. Она сидела, опираясь на него, чувствуя, как волна постепенно уходит, и только тогда ясно ощутила, что он замер в ней твердым. Его лицо не изменилось, взгляд оставался сосредоточенным и направленным на нее.       Элизабет нахмурилась, почувствовав, как внутри неприятно сжалось от осознания. Мысль возникла сразу, зацепившись за новое воспоминание. Все повторилось так же, как в предыдущем кошмаре, где гвардейцы тоже не кончали в нее. Они входили грубо, а затем отстранялись, оставляя ее пустой и использованной. И сейчас, ощущая в себе напряженный член Джозефа и не почувствовав его окончания, Элизабет вернулась к тому же состоянию.       — Ты… — Ее голос сорвался. — Ты остановился.       — Это не имеет значения, — ответил Джозеф. Его ладонь прошла по ее спине, прижимая ближе. — Главное, что ты нашла свое воспоминание.       Слова задели. Она сразу поняла, что для него происходящее было лишь способом вернуть утраченное воспоминание. Это должно было ранить, но вместо обиды в ней поднялась решимость. Она хотела доказать, что способна принять его до конца и довести до разрядки так же, как он довел ее.       Элизабет медленно соскользнула с его бедер. Колени коснулись пола, холод сразу отозвался в коже. Она подняла глаза, теперь снизу, как когда-то он стоял перед ней на коленях, и в этом положении читался прямой вызов.       Перед ней оказался его член, влажный и тяжелый. Элизабет обхватила его ладонью, провела пальцами по скользкой поверхности и сжала сильнее, затем наклонилась и взяла головку в рот. Она еще никогда не делала нечто подобное, но была готова попробовать — с ним.       Язык прошелся снизу, задержался у края и обвел по кругу, собирая влагу. Элизабет заметила, как от этого Джозеф напрягся всем телом. В ответ он положил ладонь ей на затылок, сжал волосы, оставляя ей свободу выбирать глубину. Элизабет усилила нажим, втягивая его глубже, пока он не уперся в горло, затем отступила и снова провела языком по головке.       Его тело напрягалось все сильнее, бедра отвечали короткими толчками, дыхание стало тяжелым. Она слышала его выдох и понимала, что еще немного — и он кончит. Она взяла глубже, сжала губы плотнее, язык задвигался быстрее. Джозеф не выдержал, тело дернулось, пальцы сильнее сжали ее волосы, и он кончил ей в рот резко и тяжело. Почувствовав на языке вкус его семени, Элизабет проглотила, не отстраняясь, затем подняла глаза и увидела, как взгляд Джозефа потемнел, зрачки расширились.       Спустя мгновение Джозеф отпустил ее волосы, но не отстранился, а протянул руку и коснулся ее лица, провел пальцем по щеке и остановился у губ. Это прикосновение оказалось коротким и осторожным, и Элизабет с грустью поняла, что оно не повторится. Она знала, что этот сон скоро закончится, а сама она погрузится в кошмар, который они с Джозефом и искали, и в котором ее мучителем станет сам Адриан.       Она закрыла глаза, позволяя памяти увести себя дальше, к тому воспоминанию, которое искала.       Но память повела ее иначе.