Слишком поздно.

С того дня Пугод словно переключился. Он не просто избегал Санчеза, он начал его ненавидеть. Всем своим видом, каждым словом он показывал, что Санчез для него никто. Если Санчез выходил из квартиры, Пугод специально ждал в коридоре, чтобы громко сплюнуть в сторону. «Фу, мерзость», - бросал он и проходил мимо, толкая плечом. В школе, если кто-то упоминал имя Санчеза, Пугод тут же перебивал: «Не напоминайте мне об этом. Он больной. Ему место в дурке». Санчез пробовал подойти, поговорить. Однажды он догнал Пугода возле магазина и попросил: — Пугод, пожалуйста, просто поговори со мной. Объясни, что я сделал не так? Мы же росли вместе. Пугод посмотрел на него с таким отвращением,что не передать словами. — Отвали.Мне противно даже слышать твой голос. Ты мне противен. Всё, что ты делаешь, меня бесит. Если бы я знал раньше, никогда бы рядом не стоял. Иди умри где-нибудь, чтобы я тебя больше не видел. Он развернулся и ушел, а Санчез словно получил удар в живот. Он стоял, сжимая кулаки, и не мог дышать. Слова Пугода въедались в кожу, в голову, в сердце. «Иди умри». Дома Санчез закрылся в ванной и сел на холодный пол. Он смотрел на свои руки и думал только об одном: почему он такой? Почему не может быть нормальным? Почему тот, кого он считал другом, теперь желает ему смерти? Он не знал, как справиться с этой болью. Она была везде — в мыслях, в пустоте внутри, в каждом воспоминании, где они раньше смеялись вместе. И тогда Санчез впервые сделал то, чего боялся сам. Он взял острый предмет, потому что физическая боль казалась легче, чем та, что была внутри. Острая, злая, обжигающая. Она отвлекала. Совсем ненадолго, но отвлекала. Так началось то, что называется . Каждый раз, когда он слышал, как Пугод за стеной громко смеется, или видел его в окно, он убегал в ванную и делал себе больно, чтобы заглушить ту, другую, огромную боль одиночества и отвержения