Прилив

Эйвери просыпается от холода. В спальне темно; проезжающие под окном машины бросают на стены и потолок желтые квадраты света. Тусклым синим диодом мелькает зарядка для телефона. Постель пустая – простыни смяты от тела Дерека, но уже остыли. Одеяло скатилось и собралось комом у Эйвери под рукой. Он выходит в их маленькую гостиную с диваном, старым кофейным столиком, телевизором на стене и приставкой на полу, в неряшливом гнезде проводов. Свет не горит, все выключено. Дерек сидит на диване, подтянув колени к груди и немного раскачиваясь взад-вперед. Его ходунки валяются в проходе между гостиной и кухней. – Дерек, – осторожно зовет Эйвери. Тот поднимает на него глаза, мокро блестящие в темноте. Он не спит – он здесь, узнает его. Такое бывает не всегда. Иногда Эйвери приходится возвращать его в постель, так и не разбудив, укладывать Дерека спать с пустым лицом и странно-послушным, кукольным телом. – Не х-хотел тебя будить, – тихо отвечает Дерек, – г-голова болит. Эйвери осторожно кивает. – Тебе обезбол принести? Дерек показывает на кофейный столик – полупустой стакан, развороченные, чуть блестящие фольгой блистеры. – Уже. Жду, п-пока подействует. Эйвери поднимает его ходунки, осторожно ставит их к стене и садится с Дереком рядом. Дерек подвигается тут же, скрипя подушками дивана, жмется ближе, кладет голову к Эйвери на плечо – щекотно от его длинных волос, лезущих Эйвери за воротник. – Пойдем спать? Дерек качает головой. – Мне снова п-приснится к-кошмар. Король в Желтом никогда не снится Дереку – мертвые боги не могут сниться, они умирают целиком, оставляют после себя прорехи в реальности, и даже его недовоплощенное, полное злобы лицо Дерек уже забыл. Но он все еще помнит его мир. Мир-капкан. Мир-лабиринт. Ад в игре, в которую Дерек играл ребенком, в которую проваливался после лекций в колледже, и потом, когда он был нищим фрилансером, она была с ним, знакомая как отражение в зеркале... Он не знает, как Эйвери до сих пор может играть в Майнкрафт. Наверное, из упрямства. Просто чтобы не дать Королю в Желтом отобрать даже малейшую частичку того, что он любит – чтобы доказать, что он может. Дерек бы не смог. Сейчас, с выскребленным из головы запретным знанием, Дерек не помнит, что Король такое. Но у него есть теории. Вирус. Гниль. Что бы ни было "человеческим" – добро, общность, жизнь, он – другое. Искаженные звук и свет, первозданный нарыв, не зло, но равнодушие раковой опухоли. Пустота, которая была, когда Земля еще не сформировалась; и которая будет после, когда она превратится в голый булыжник, с одной стороны раскаленный разбухшим, как утопленник, солнцем, с другой – холодный от темноты космоса. Дерек морщится и жмется пульсирующим от боли виском к плечу Эйвери. Пытается дышать. Рука Эйвери у него на груди. Живая и теплая, полная, коричневая со светлой ладонью, красная на просвет. С неухоженными короткими ногтями и поджившими темными ссадинами от того, как он на прошлой неделе упал со скейта. Обкусанные пальцы. Пространство и время постепенно заполняют пустоту, оставшуюся после Короля в Желтом, как море вливается в ямку в песке, пока не залижет ее языком прибоя. Как будто ничего и не было. Эйвери гладит его – грудь, плечи, шею. Зарывается пальцами в волосы, разглаживает спутанные пряди. Дерек закрывает сухие от бессонницы глаза и подается навстречу ладони, вздыхает когда Эйвери надавливает ему на затылок, разминая окаменевшие от напряжения мышцы. – Будешь завтракать? Дерек кивает, мазнув губами по плечу Эйвери. Его футболка пахнет химозным стиральным порошком. Дерек проходит за ним на кухню. Они привычно двигаются вместе – в маленьком проходе между обеденным столом и кухонными шкафчиками Дерек может не опираться на ходунки, а только на мебель, прислоняться к столешнице бедрами если нужно освободить руки. Он ставит кружку с водой в микроволновку чтобы сделать себе чай пока Эйвери готовит сэндвичи. Себе – с ветчиной и сыром, с по-детски обрезанными корочками, Дереку – с арахисовым маслом и джемом. Дереку стало лучше, и он даже снова может есть твердую пищу и пить воду без загустителя. Он думает, что никогда в жизни больше не захочет кашу и йогурт. И соевые смузи. Дерек обходит отдел спортивного питания за три километра, как будто это не запретное знание, а те самые смузи устроили ему кровотечение в мозгу. Он бы не удивился. Они едят молча. Дерек чувствует, как наконец-то действуют таблетки – боль не исчезает, но отходит на второй план: становится проще жевать, тихий стук от того, как Эйвери печатает, не похож больше на грохот отбойного молотка. Он допивает чай и собирает крошки с тарелки пальцем. За окном небо зеленеет зарей. Когда Эйвери подходит сзади, Дерек думает, что он заберет у него тарелку – но Эйвери только наклоняется и целует Дерека в шею. Его дыхание щекочет у Дерека за ухом. – Ну как? Прошло? Дерек поднимает руки и поворачивается к Эйвери, притягивает его вниз за затылок. Тот послушно наклоняется ниже, чтобы Дерек поцеловал его под челюстью. – Это значит "да"? Дереку хочется соврать Эйвери, согласиться, чтобы он только был спокоен – но Дерек обещал. Обещал больше не врать. Он невесело улыбается Эйвери в подбородок. – Оно н-никогда не п-проходит, – тихо признается Дерек. Эйвери кивает, как будто знал все время. Это даже смешно – Дереку казалось, что он неплохо скрывает боль – только Эйвери слишком хорошо его понимает, просто читает движения и жесты, тон голоса, а Дерек больше не может спрятаться за экраном, за аватаром без лица, за сообщениями в чате. Нетрудно было скрываться, когда никто не видел, как у Дерека дрожат руки. Эйвери садится на пол рядом с ним, смотрит на Дерека снизу вверх, обнимая его колени. – Я могу что-нибудь сделать? Дерек убирает непослушные со сна кудри у Эйвери со лба. – Отвлеки меня, – решает Дерек. Эйвери удивленно поднимает брови. – Что, прям тут? Дерек фыркает и незлобно тянет его за волосы. Эйвери тихо вздыхает от удовольствия. – Н-нет. Пойдем в спальню. – М-м. Дерек улыбается, выбираясь из-под его горячего веса, и уходит. Эйвери еще немного сидит в тишине, рассеянно моргая на пустую темную кухню. Когда он заходит в спальню, Дерек уже сидит на кровати и стягивает футболку через голову. Пока он раздевается, Эйвери роется в шкафу и кидает на постель тюбик смазки и еще не открытую пачку презервативов. Дерек складывает одежду на его компьютерное кресло, где на спинке и так висят грязные-но-еще-можно-носить джинсы и рубашки. В шкафу тоже бардак – Эйвери достает из ящика с бельем обертку от катетера. – Чувак, нам надо убраться... Он снова оборачивается к Дереку, собираясь сказать что-то еще – и замирает на месте. Дерек успел раздеться. Солнце едва поднялось над крышами домов, и теперь розово течет в спальню в щель между занавесок; Дерек лег на живот, подмяв под себя подушку, темный распластанный силуэт на белых простынях. В рассеянном утреннем свете его кожа тепло отливает бронзой; болезненная худоба, наконец, отступила, и Дерек стал похож на себя со старых фотографий. Больше не истощенный, с вернувшимися от физиотерапии мышцами в ногах и плечах, мягкий, расслабленный. Он поднял одно колено чтобы Эйвери было легче устроиться у него между ног, но самому Дереку не нужно было держать свой вес. Он почти выглядит спящим. Эйвери затыкается и сует обертку в карман шорт. – Я уберусь, – глухо бормочет Дерек. – Забей. Вообще... Не волнуйся. Фигня. Я сам. Я тебя люблю, кстати. Дерек удивленно поворачивается к нему, приподнявшись на локтях, и Эцвери видит, как напрягаются мышцы у него в спине, ловя свет мягкими изгибами. Тяжелый жар собирается у Эйвери в животе – он думает, что если вот прямо сейчас умрет, то умрет счастливым. Он прислоняется спиной к полкам шкафа и сжимает свой член через шорты. Дерек щурится на него, а потом самодовольно хмыкает. Подается бедрами вперед, медленно трется пахом об одеяло – почти что порнографически. И – темный профиль, мягко вычерченный на фоне утреннего света, еле заметная улыбка, крутая линия носа, ресницы, как будто мазок чернил, изогнутая шея с острым кадыком. – Иди сюда, – говорит он. Эйвери послушно идет. Он ложится на Дерека сверху, вжимая его в постель, слепо шарит у него под боком, пока не находит смазку. Эйвери не успел раздеться, но голая кожа Дерека жжется даже через ткань, и Эйвери уже трется об его ногу, сминая от удовольствия простыни. Пока он пытается собраться с мыслями, Дерек сосредоточенно снимает пластик с пачки презервативов. Сбитое влажное дыхание Эйвери касается его затылка. Он не успевает согреть смазку, торопливо толкает палец к Дереку между ягодиц, и тот вздрагивает от холода. Эйвери шепчет "прости" куда-то ему в плечо, зацеловывает извинения в кожу, тычется носом в спину, в выступающие позвонки на шее, в горячую складку подмышки. Дерек раздвигает ноги чуть шире, вздыхает, утыкаясь лицом в постель, позволяет Эйвери растягивать себя. В сонной тишине слышно, как мокро хлюпает смазка, когда Эйвери разводит пальцы в стороны. Он не дает себе торопиться. Он вздрагивает и тихо стонет, подаваясь вперед бедрами, утыкаясь Дереку в шею, но его руки осторожные, ласковые. Он хочет, чтоб в розовом воздухе утра Дереку было приятно, чтоб Дерек и правда отвлекся: ненадолго, хоть на секунду, забыл о боли, усталости и кошмарах. Дерек берет Эйвери за затылок и прижимает к себе, грудью к спине; другой рукой находит его руку и, неловко от скользкой смазки, заставляет вставить в себя еще один палец. Эйвери чуть не кончает себе в трусы. Дерек задушенно смеется, подаваясь назад на постели; Эйвери всхлипывает ему на ухо, его всего как будто прошибает током, ошпаривает изнутри – как Дерек близко к нему, и как должен быть еще, еще ближе. Он заставляет себя успокоиться и отдышаться прежде чем надеть презерватив – наконец-то стягивает футболку и шорты. Тихо фыркнув, кидает их в кучу одежды на кресле. Дерек смотрит за ним, счастливо щурясь. Когда Эйвери приставляет головку члена к растянутому анусу Дерека, тот беззвучно раскрывает рот. Солнце из розового стало золотым, в спальне теплеет от лучей, бьющих в окно, полоска жаркого света ложится на кровать и к Эйвери на спину. Между телами скользко собирается пот. Эйвери входит в Дерека медленно; одно невыносимо-долгое, горячее, правильное движение. Дерек закрывает глаза и понимает, что плачет. Эйвери останавливается. Слышно, как он тяжело дышит, как скрипит матрас, когда он поднимается на руках. – Дерек? Тебе больно? Тот мотает головой. На его лице блестят дорожки слез. – Х-хорошо, – он сжимает руку Эйвери в своей, – еще... Эйвери снова склоняется к его лицу – облизывает соленую щеку Дерека, мелко касаясь языком. Целует мокрые уголки глаз. Дерек смеется и жмурится. Слезы капают с его подбородка на одеяло. Когда Дерек снова берет Эйвери за затылок, тот толкается в него – сначала глубоко, но медленно, как будто пытаясь беречь. Дерек с силой сжимает пальцы у него на шее. Тогда Эйвери стонет и несколько раз тяжело вбивается в него, наваливаясь всем весом, не давая Дереку вздохнуть. – П-пожалуйста, – просит Дерек, – еще. Эйвери. Эйвери... Эйвери прижимается к спине Дерека, и с размаха опускает бедра. Дерек вскрикивает и течет на постель – остывшее пятно смазки и пота под ними смешивается с горячей спермой. Эйвери обнимает его за плечи чтобы удобней прижать к себе, выгнуть наверх, снова припасть губами к мокрой от слез щеке; Дерек всхлипывает и дрожит от удовольствия у него в руках. С каждым толчком он крепче сжимает пальцы на у Эйвери на затылке, вцепляется ногтями, оставляет глубокие красные следы. Всего пару недель назад он не смог бы этого сделать, не смог бы оставить на нем синяков или царапин, и Эйвери упивается этой болью – она значит, что Дерек здесь и уже не оставит его, что он выздоравливающий, сильный и живой, живой, живой у Эйвери в руках. Он держит Дерека, как будто их все еще могут друг у друга отнять. Дерек сжимается вокруг его члена, и Эйвери пытается вжаться сильней, глубже, так глубоко, как только может. Он вдруг жалеет, что надел презерватив. Ему хочется кончить в Дерека, оставить след у него внутри – чтобы Эйвери мог положить ладонь ему на живот и знать, что он до сих пор там, чтобы Дерек сам чувствовал его, мокро и жарко, чтобы Эйвери стекал между его бедер и капал на пол, когда Дерек встанет с постели. У Эйвери на языке соленый вкус пота и слез. Он глотает, и в горле у него тоже горько и солоно, и сладко пахнет шампунем Дерека и мылом, и он чувствует губами его щекотные слипшиеся ресницы, и Эйвери кончает, всем телом обнимая Дерека и прижимая его к постели, пока в спальне слышно их смешанное, загнанное дыхание, и влажные, торопливые шлепки. Дерек чувствует, как Эйвери выскальзывает из него, но почти сразу возвращает внутрь пальцы, сует руку ему под живот чтобы обхватить член Дерека. Дерек теряет счет времени: Эйвери гладит его изнутри, сгибает пальцы почти что с болезненной точностью, заставляя Дерека цепляться за простыни, вздрагивать и течь ему в кулак. Он кончает, выгнувшись навстречу рукам Эйвери, не издавая ни звука, кроме задушенного хрипа, который превращается сначала в беспомощный всхлип, а потом – в отчаянные, судорожные рыдания. Эйвери усаживает их обоих на постель, не отпуская Дерека от себя, и тот оборачивается к нему и прячет лицо у Эйвери на груди. Солнечный луч уплыл с середины постели и теперь слепит глаза, отражаясь от циферблата будильника. Эйвери гладит черные волосы Дерека, пропуская пряди между пальцев. – Н-не уходи, – просит Дерек. Эйвери трется щекой об его макушку. – Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Никогда тебя не брошу. Дерек кивает – верит ему – и жмется ближе, трется об Эйвери мокрой щекой. Он не знает, когда Эйвери успел стянуть презерватив, но он валяется, наскоро завязанный, на краю тумбы. Дерек отворачивается, чтобы не думать о том, как хочет вывернуть его себе внутрь. Протолкнуть пальцами глубже, чтобы сперма смешалась со смазкой и стекала потом у него между ног. Вместо этого он тянется к Эйвери за поцелуем, вылизывает его губы и рот. Он глотает их смешанную теплую слюну и думает, что она похожа на воду с загустителем. Усталость заставляет его лечь на Эйвери. Тот тихо чмокает его в лоб. – Все будет хорошо, – обещает он. Дерек вытирает глаза. – С-спасибо. – За что? Эйвери непонятливо смотрит на него, и Дерек касается осторожно, как будто чего-то хрупкого, его темного веснушчатого лица. – За все, – говорит Дерек. Он кажется самому себе морским прибоем, заливающимся в выязвину в песке. Или, может быть, это он – берег, а Эйвери – его море. Он будет с ним; будет там, где должно быть что-то у самого Дерека, что у него отняли и что он пока не может вернуть. Может, никогда не вернет. Будет всегда – изъеденный провалами берег, куда в прилив раз за разом белыми водоворотами вливается вода. Но, может, прилив будет теплый. Может, он не перестанет его любить.