Пэйринг и персонажи
Описание
Я пишу письма об исчезнувшем, в мыслях — только его размытый силуэт, на губах — имя.
Я брошу все силы на поиски, что бы там ни твердила полиция. «Может, он не пропал, а сбежал?» — я отказываюсь в это верить. Пусть всем остальным наплевать, я не сдамся. Я сделаю всё, что в моих силах.
Даже если это окажется бессмысленно.
Примечания
Работа состоит из двух частей: писем от первого лица и глав от третьего, в которых развивается сюжет.
Посвящение
тг канал: https://t.me/emptyname101
13.11
25 апреля 2026, 01:57
13.11
Перед тем, как сесть перед этим листом, мысли лились стройным рядом: возьму залежавшийся ежедневник, ручку, зажгу лампу, сяду за стол и начну писать. Вот он я — перед листом, с ручкой, но все мысли вдруг покинули меня, и сейчас я понятия не имею, с чего же мне начать. Наверное, это потому что вся голова занята только тем, что он ходит где-то там, в лесной чаще, а я греюсь в теплом доме, потому что полиция утверждает, что мне нужно отдохнуть хотя бы немного. Ирония в том, что я знаю наверняка, что, как только я скрылся в доме, они расселись по машинам, чтобы хлебать горячий чай из термосов и трепаться о своем. Если только я не настаиваю, никто не продолжает поиски. Очевидно, никому, кроме меня, НЕТ ДЕЛА. Но обо всем по порядку. Только вот по какому порядку? Когда я был ребенком, моя мать, как истинная любительница литературы постарше да подушнее, запихивала мне за шиворот старые книги в толстых потрепанных переплетах. Когда я думал, как начну этот текст, то мне подумалось про «Воспитание чувств» у Гюстава Флобера, про «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте и, конечно, про «Дэвида Копперфилда» за авторством Чарльза Диккенса. Начинались эти книги с того, что персонаж представлялся чопорно и особенно неискренне, в духе «Зовут меня так-то, родился я здесь-то, получил хорошее образование там-то и человек я такой-то». Загвоздка для меня лично в том, что я, кажется, совсем не похож на аристократа, а потому думал представиться еще проще, как бы перечислением — имя, возраст, профессия (мне думается, что это важно), рост, вес, состояние банковского счета. В общем, всё то, что никому неинтересно. Потом мне пришла мысль, что для начала стоит определиться с тем, кто станет читать то, что я сейчас пишу, сидя в полутьме. Издам ли я книгу? Передам своим потомкам? Просто отправлю сестре бандеролью? Она бы посмеялась надо мной и сказала, что я мог просто написать ей сообщение, а не корпеть над листком и выводить буквы кривым почерком. На это ответ мне тоже найти не удалось. По крайней мере, пока что. Я пишу это, чтобы не сойти с ума, пока каждый день сотрудники эдакого правопорядка перерывают весь дом вверх дном, а потом лениво и без особого энтузиазма прочесывают этот злобный густой лес гектар за гектаром, с каждым днем всё активнее шепчась о болотах. Они не говорят об этом мне, но я знаю, что версии сейчас две — «сбежал сам» или «утонул в болоте», вот так всё просто, а вы сидите, верьте и ждите. Или, наконец, соберите вещи и вернитесь в цивилизацию. Ладно, назад ко мне. За неимением других вариантов, которые бы устроили меня полностью, я представлюсь сухо и без особенной драматургии. Меня зовут Ван Исян — документально, Николас Ван — фактически. С именем творится длинная и неинтересная история, которую я даже не вижу смысла рассказывать полностью — вот до того она скучная. Было бы куда интереснее выдать что-нибудь про поддельное имя, попытку замести следы, но на самом деле, когда я только начал работать в журналистике и писать на провокационные темы, мне до крайней степени не хотелось раскрывать своего имени. Так родился Николас Ван — как собака-ищейка на инфоповоды и присасывающийся паразит в печенках крупных издательств. Родился и прирос к моему лицу, будто ему важно жить и дышать, хоть и последний почти что год я что есть сил пытался забыть об этом парне. Как уже сказал выше, я — журналист. По крайней мере, был им, и сейчас даже написать «Я — журналист!» ощущается как насмешка над самим собой. Какой же ты журналист, если впервые за год взял ручку и сел перед листом? Уверяю, раньше я писал лучше. Сейчас никак не могу собраться с мыслями, но стараюсь так, что аж на лбу испарина. Вам не видно, а я ее чувствую — такая вот сила работы с текстом. В сущности, до сентября прошлого года в жизни моей не было ничего ни важного, ни интересного: у меня нормальная семья, самая обычная из всех обычных, у меня есть старшая сестра, у меня никогда не было домашних животных, я никогда не посещал психолога и собственные психотравмы прорабатывать мне не приходилось (мне думается, что их вовсе нет, хотя кто ж знает). Мне нечего рассказать про жизненный путь: родился, учился, поступил в университет, начал работать и не разгибался вплоть до прошлого года. Я писал, писал, писал и писал — десять статей в день, двадцать, больше. Автомобильные аварии, открытие нового салона красоты, крупный технологический форум, скандал местных жителей с управляющей компанией, произвол в детских домах… Только сейчас подумал, что разве что с пропажей людей я не сталкивался никогда — писал обо всем, но не о том, как люди растворяются в воздухе, словно их никогда и не бывало. Так или иначе, всё это позади: и статьи, и инфоповоды, и общественная реакция, и жизнь в погоне. Сейчас я здесь — в полумертвой деревне с разваленными домами, где на километры вокруг только лес и больше ничего. Я бы мог рассказать сразу, что это за место, как оно выглядит и почему оказалось мертвым, но припасу это для какого-нибудь другого случая, а пока хватит лишь того, что здесь есть лишь я, пара-тройка соседей и он, что бродит по глубинам леса и надеется, что его найдут, что ему помогут. А я вынужден делать вид, что отдыхаю и набираюсь сил, чтобы полицейские могли разнежиться без моего жужжания над ухом. Но отчитаются они, конечно, о полных сложностях поисков и многочасовых попытках стоптать собственные ноги, чтобы найти хотя бы напоминание о моем Ыйджу, я так и понял. Его имя я написал ненамеренно, но раз уж так получилось, то зачеркивать не стану — вдруг судьба решит, что раз уж я могу провести отрывистую линию, то способен и вычеркнуть его из жизни. А мне это не нужно, поэтому пусть он остается на бумаге, раз уж в доме его больше нет. Ыйджу — вот так его и зовут. Имя и начинается, и заканчивается на гласную, а внутри череда жестких твердых звуков, отсюда получается контраст, который сполна описывает его характер, а потому я мог бы больше ничего не писать, просто оставить так. Но я попробую. Не знаю, как описать его так, чтобы любой, кто прочтет это письмо, смог бы представить его таким, каким видел его я. Можно было бы начать с внешности: рост, разрез глаз, их оттенок, цвет волос — вся эта опись имущества ничего не говорит о человеке. Рост выше среднего, глаза большие и темные, волосы в тон глазам — и что с того? Представили? Даже я бы не смог представить, а фантазия у меня что надо. Поэтому я начну иначе, я начну с рук, даже если это кажется глупым, но это и было первым, что я увидел, когда он вытащил меня из сугроба. Не лицо, не глаза, а руки: узловатые пальцы, въевшаяся под ногти земля, шрам на большом пальце левой руки — он сказал, что в детстве неудачно резал кору для настойки, и это одна из немногих историй, которую он мне рассказал. Но одно я знаю точно: он научил меня смотреть. Не просто глядеть по сторонам, а именно смотреть. Раньше я пробегал мимо деревьев с тем же рвением, с которым глаза осматривают газетные колонки, но теперь я вижу и замечаю дрожь каждого осинового листа, хотя ветра нет. Я знаю и чувствую темп, с которым мох нарастает на камни с северной стороны, и как вечерняя роса ложится на желтую траву, где каждая капля — это маленькая линза, переворачивающая мир вверх ногами. Он вставил мне в глаза новый объектив, и теперь я вижу всё это, но не могу никому показать. Он всегда говорил, что момент нельзя сохранить, а я спорил, говорил ему, будто ребенку доказывал: «Нет, можно записать, сфотографировать, разместить на первых полосах». Он качал головой и улыбался — у него такая улыбка, понимающая и чуть печальная, словно я не вижу очевидного. И теперь я понимаю, что Ыйджу был прав: я просыпаюсь утром, вижу объемные купола свежей росы, но показать никому не могу, и что же толку, если я возьмусь за фотоаппарат и стану фотографировать? Кому есть дело до плоского изображения, которое не способно передать ни свежий утренний воздух, ни дрожь моего тела, когда задул ветер? И текст этот я пишу, а что толку? Разве кто-то почувствовал его хвойный запах, услышал его тихий голос или заприметил медленную уверенность, с которой он двигался? Ничего из этого. Молчание. Вот что меня сейчас убивает. Не его отсутствие даже, а то, сколько молчания он оставил после себя. Раньше дом был полон звуков: треск печи, его шаги, позвякивание кружки, шорох страниц — он любил читать мои блокноты, хотя никогда не говорил, нравится ему или нет. Теперь здесь тихо так, что я слышу, как оседает пыль на подоконник. Как мышь скребется на чердаке. Как мое собственное сердце отсчитывает секунды, превращая их в минуты, минуты в часы, часы в дни. Итак, его нет уже тринадцать дней, тринадцатый подходит к концу, а он так и не вернулся, собственно потому я и взялся за бумагу — решил, что тринадцать слишком дурное число, и если я пропишу его буквами, то метафорически усмехнусь в лицо судьбе, мол, посмотри, я не боюсь твоих игр. Каждый день ощущается как очередная песчинка в часах, разве что песок подходит к концу, а я здесь — тупо смотрю на почти пустую колбу. Так вот, о нашей доблестной полиции. Полиция — это отдельный цирк, но я еще не решил, комедийный ли он или трагический. Скорее фарс и тот уровень чиновничьего равнодушия, который маскируется под участие. Каждый день я слышу, как следак отвечает мне голосом уставшего отца, чей ребенок в десятый раз спрашивает, почему небо голубое. «Мистер Ван, мы делаем всё возможное». И только я слышу эту комбинацию из букв «М» и «И», как в следующую секунду меня пропитывает такая едкая агрессия, что в пору броситься в драку, да только позволить я себе этого не могу. «Мы делаем все возможное» — я нахожусь в твердой уверенности, что более пустой фразы просто не может существовать. Эти слова — они как воздух, выпущенный из проколотого шарика: вроде звук есть, а смысла ноль. Вчера вместо поисков я провел целый день в их участке в городе — три часа по ухабистой дороге и еще полтора по трассе, путь совсем не для слабонервных — чтобы высидеть положенные часы в пропахшем табаком кабинете с облупившейся краской на стенах и календарем трехлетней давности. Молодой следователь по фамилии Асакура. Запомните эту фамилию и знайте, что если дело ведет он, то никого и никогда вы не найдете! Асакура. Вынес отдельной строчкой для удобства. Так вот, юноша до того молодой, что я на его фоне выгляжу пожившим стариком, объяснял медленно и с расстановкой, будто я слабоумный или плохо говорю на их языке правопорядка. «Следствие обрабатывает две основные версии», — говорил он, а сам смотрел не на меня, а в окно, где его парни грузили в багажник какие-то ящики. Вероятно, термосы с чаем, рыбацкие удочки и радиоприемники, а хотелось бы, конечно, оборудование для поиска. Подводный камень здесь в том, что никакого оборудования у них нет и не было, только лишь одна поисковая собака, которая потеряла след у болота и уставилась на людей с жалостливым видом. Асакура лично развел своими длинными руками: «Сами видите, какая местность. Сами видите, какая погода. Сами видите, как мало у нас людей». Две версии — их я выучил наизусть, как заевшую пластинку. Версия первая: Ыйджу утонул в болоте — понимаете ли, знает каждую веточку, каждый камушек, каждый корень в лесу, но оступился и внезапно утонул. Вторая версия: Ыйджу сбежал сам. И знаете, что бесит меня больше всего? Они даже не скрывают, что ко второй версии у каждого в полицейском участке душа лежит больше: им удобно думать, что мой… что Ыйджу просто устал от меня, собрал вещи и скрылся, ведь это снимает с них ответственность, позволяет закрыть дело, написать очередную отписку «пропавший без вести, предположительно жив» и забыть о нем навсегда. И обо мне забыть, и об этом доме, и об этом лесе, и о том, что где-то там прямо сейчас, пока я сижу и вывожу эти кривые буквы, он и жив, и ждет помощи. Или мертв и ждет, чтобы его нашли. Я спросил Асакуру прямо, в лоб — как спрашивают те, кому уже нечего терять: «Почему вы не прочесываете лес дальше? Почему поиски длятся по пару часов в день? Почему вы топчетесь на месте?». Он посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно одаривают городских сумасшедших, приехавших в деревню играть в отшельника, и проговорил: «Мистер Ван…» — на этом моменте я едва не фыркнул, а он продолжил: «Вы должны понять, что взрослый человек имеет право исчезнуть. Это не преступление, а мы не можем тратить ресурсы на поиски того, кто не хочет быть найденным». Вот так просто — ресурсы. Я услышал это слово и почувствовал, как всё внутри меня закипает. Ресурсы: бензин для их машин, бумага для отчетов, чай для термосов, время для прогулки по лесу, где, как им думается, ничего нет. И всего этого — времени, людей, бумаги — им жалко. Тогда-то меня и прорвало. Не сразу. Я выдержал паузу, учтиво кивнул, кажется, даже улыбнулся, но стоило только мне вдохнуть осенний городской душный воздух, как сдерживаться стало невозможно. Взгляд зацепился за парня, что грузил ящики: он достал из багажника свернутый тент и начал накрывать им машину — сегодня они никуда не поедут, на сегодня работа закончена. Я остановился посреди улицы и заорал. Не слова, не ругань, не что-то конкретное, а просто звук — точно такой, какой издает человек, когда понимает, что мир устроен неправильно, а он ничего не может с этим сделать. Вороны слетели с проводов, какая-то женщина с сумкой шарахнулась в сторону, а я стоял и орал в серое ноябрьское небо, пока в горле не запершило. Когда боль и обида заглохли, мне удалось понять три вещи: Первое: полиция не найдет Ыйджу. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Они уже перевели дело в разряд висяков, а в графе подготовили строчку, чтобы написать, что результат поисков не установлен. Второе: я не могу искать его один. Я не лесник, не следопыт и не охотник. Любая вылазка в лес без него для меня всё равно что прыжок с парашютом на горные пики, а до прошлого года я даже не отличал ольху от осины. Единственное, что я могу — это ходить по лесу и звать его по имени, но за прошедшие дни голос у меня хрипит, а ноги уже превратились в окровавленное мясо. По сравнению с полицией, явно не прохлаждался. Третье: мне нужен кто-то, кто умеет искать — не по протоколу, не по регламенту и не за государственную зарплату, а потому что это его работа, и он готов рыть землю носом ради результата. Еще там, в городе, я пару раз пересекался с частными детективами. Брал интервью для статьи о теневом рынке розыска — помню, один из них, пожилой мужик с лицом печальной гончей, сказал мне тогда: «Полиция ищет преступников, а мы ищем людей. Разница в том, что преступник хочет, чтобы его не нашли, а человек — чтобы нашли. Но полиции плевать на эту разницу». Тогда я записал это в блокнот как удачную цитату и забыл. Теперь — вспомнил. Я обзвонил старые контакты: трех журналистов, которые специализировались на криминальной хронике, одного бывшего редактора, который ушел из профессии и открыл охранное агентство, двух юристов. И все они, как сговорившись, назвали одно имя. «Он странный», — предупредил меня бывший редактор. «Он берется не за все дела», — добавил один из журналистов. «Но если берется — доводит до конца», — закончил юрист. Фума. Я позвонил ему в тот же вечер. Долго не решался: набирал номер и сбрасывал, набирал и сбрасывал, а потом вдруг подумал: «Каждая минута, пока я трушу, может быть последней минутой, когда его еще можно найти», — и сразу после нажал вызов. Он ответил после третьего гудка, низким и спокойным голосом произнес короткое «Да». Без служебного представления, без напыщенного «Чем могу помочь?», без рекламы и невозможных гарантий. Я начал говорить — сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое: пропал, лес, полиция бездействует, версии, болото, я не знаю, что делать. Он не перебивал, а когда я выдохся, помолчал пару секунд и сказал: «Я приеду послезавтра. Диктуйте адрес и имя». Послезавтра — это значит завтра, потому что тот разговор был вчера. Я не знаю, чего от него ждать. Может, он окажется шарлатаном и просто возьмет деньги. Может, окажется профи, но дело давно мертвое и он только подтвердит то, что я и так боюсь услышать. Мне нужно хоть какое-то движение после двух недель стояния на месте, когда каждый день похож на предыдущий, как капли дождя на стекле, — различимы только, если присмотреться, а если не присматриваться, то серая мгла. Сегодня я снова видел полицейских, они снова вышли из машины разношерстной гурьбой, как по команде принялись топтаться на месте, зевать и потягиваться, а у меня только и мыслей было о том, что завтра начнется реальный поиск — не уставный, не потому что «так надо». И, к моему счастью, завтра силы полицейского участка будут переброшены на другое дело, на которое мне, признаться, всё равно. А сегодня я допишу это письмо и попробую уснуть. Завтра приедет человек по имени Фума, и, может быть — только может быть, — хоть что-то сдвинется с этой чертовой мертвой точки. Я жду.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.