Цифровые созвездия

Джекс крутится вокруг себя и щупает место, где должен быть хвост, но его нет. Помни сидит на поляне, оперевшись руками назад, и смотрит на Джекса. Её голова слегка наклонена вбок. — Я никогда не видела у тебя хвоста! Джекс замирает на месте. Его уши дёргаются. Он поворачивает голову к Помни и смотрит на неё с искренним недоумением. Потом снова щупает поясницу. — И когда он... — он плюхается на землю, садясь прямо в траву — и был ли он вообще? Он упирается ладонями в землю и вытягивает ноги. Его лицо становится странным. Не злым и не весёлым. Просто задумчивым. Где-то глубоко внутри что-то щёлкает. — Знаешь, Помни — говорит он медленно, не глядя на неё — мне кажется, когда-то он у меня был. Или я просто это придумал. Но помню, как кто-то дёргал меня за хвост. Постоянно. Помни моргает. Она не понимает, что происходит. — Кто дёргал? — Да так. Одна... — Джекс осёкся. В голове что-то вспыхивает. Как лампочка, которая зажглась на секунду и тут же перегорела. Но этой секунды хватило.

***

Звёздное небо. Огромное. Бесконечное. Кейн постарался над этим приключением. Название было глупое — « Осознание себя под звёздами ». Джекс тогда ещё фыркнул и сказал, что это самая дурацкая идея для приключения. Кейн обиделся. Буквально надул щёки и завис в воздухе, а потом обиженно сказал: «Между прочим, это очень романтично! Все любят звёзды!» Джекс лежал на спине. Поле было бесконечным. Трава мягкая, ненастоящая, пахла чем-то сладким — наверное, Кейн по ошибке добавил запах сахарной ваты вместо обычной травы. Джекс помнил этот запах. Рядом лежала Риббит. Она всегда лежала немного странно. Не как все. Лягушачья поза. Согнутые в коленях ноги, руки раскинуты в стороны. Она смотрела в небо огромными глазами. Они отражали звёзды — в каждом глазу по сотне маленьких огоньков. — Это глупо — сказал тогда Джекс. — Что? — спросила Риббит. — Лежать тут. Смотреть на небо. Оно же ненастоящее. — Всё здесь ненастоящее — она пожала плечами. — Но это не значит, что нельзя смотреть. Джекс фыркнул. — Ты всегда была слишком... — он не мог подобрать слово. — Слишком что? — Слишком доброй. Слишком... понимающей. Слишком... — он поморщился. — Меня это бесит. Она засмеялась. Её смех был тихим, больше похожим на бульканье. Странный лягушачий смех. Но все равно красивым. Просто по своему. — Поэтому ты всё время со мной? Потому что я тебя бешу? Джекс промолчал. Потому что ответ был очевиден. Ответ был — нет. Они лежали и смотрели на звёзды. Где-то далеко светился шатёр цирка. Кейн запустил в поле светлячков — они летали над травой, оставляя за собой шлейф из золотой пыльцы. Всё это было красиво. Настоящая красивая фальшивка. — Слушай — вдруг сказала Риббит и повернулась на бок, подперев голову рукой — давай во что-нибудь поиграем. — Во что? — Джекс скосил на неё глаза. — В «кто быстрее надоест Кейну»? Я пас. Он сам мне надоест раньше. — Нет. Давай в созвездия. — В какие ещё созвездия? — Ну, смотри. — Риббит указала лапкой вверх. — Видишь те четыре звезды? Они похожи на шляпу. А вон те три — на ботинок. Надо придумывать названия. Джекс прищурился. — Это просто точки на чёрном фоне. Это не созвездия. Это Кейн понатыкал рандомные точки, чтобы мы тут валялись и умилялись. — Ты зануда. — Я реалист. — Ты зануда-реалист — она ткнула его в плечо. — Давай. Придумай хоть одно название. Ну пожалуйста. Я же знаю, ты умеешь. Ты же у нас тут главный по колкостям. Придумай что-нибудь едкое. Джекс закатил глаза. Потом всё-таки посмотрел на небо. Долго всматривался. Потом ткнул пальцем вверх. — Вон те пять звёзд. Они похожи на кляксу. Или на раздавленную букашку. Назовём их «Созвездие раздавленной букашки». Риббит прыснула. — Серьёзно? И это всё, на что ты способен? — Нет, погоди. — Джекс оживился. Ему вдруг стало интересно. — Вон те, видишь? Они похожи на перевёрнутого кролика. Назовём «Кролик упал и не встал». — Звучит как название для твоей автобиографии. — Ого! — Джекс приподнялся на локте и уставился на неё с притворным возмущением. — Язвишь? Ты? Риббит, которая даже на Кейна ни разу не накричала, когда он превратил её в зонтик? — Я учусь у лучших — она улыбнулась. — Тогда держись. — Джекс сел полностью и начал активно жестикулировать. — Вон то скопление — кучка звёзд образующие два круга. Это « Пузырчатый лопнул и теперь он двоякий ». А вон та россыпь звезд — « Где-то тут была моя память ». Риббит прыснула. — А дальше? Вон те — яркие и неровные? — А это... — Джекс прищурился — «Кауфмо съел что-то не то и теперь светится». Видишь, они пульсируют? Как живот после испорченного цифрового пирога. — Ты ужасен! — Риббит расхохоталась. Да так сильно, что её лягушачье тело затряслось в траве. Она смеялась и булькала одновременно, и это было так заразительно, что Джекс не выдержал и тоже ухмыльнулся. — Ладно, твоя очередь — сказал он. — Давай. Придумай что-нибудь... милое. Ты же у нас специалист по милоте. — Неправда. — Правда. Ты даже злишься мило. Это бесит. — Хорошо — она задумалась, прикусив губу. Потом указала на группу звёзд в форме неровного круга. — Это «Пончик». — Пончик? — Джекс застонал. — Из всех вещей в мире ты выбрала пончик?! — Да! Он круглый и с дыркой посередине. Видишь? Там правда похоже на дырку. — Это не дырка. Это просто тёмное место, где нет звёзд. Ты называешь отсутствие звёзд дыркой от пончика? — Да. И это гениально. — Это убого! — Это мило! — Это... — Джекс запнулся. Потом фыркнул. — Ладно, признаю. Это немного забавно. Но только немного. Самую капельку. — Ура! — Риббит победно вскинула лапки. — Я заставила Джекса признать что-то забавным! Это исторический момент! — Не обольщайся. — Он снова лёг. — Я просто устал спорить. С тобой невозможно спорить. Ты как резиновая стена. — Почему резиновая? — Потому что всё плохое отскакивает, а всё хорошее прилипает. Ты вообще умеешь обижаться? Риббит задумалась на секунду. — Наверное, нет. А зачем? — Как это «зачем»? Чтобы показать, что тебя задели. Чтобы дать сдачи. Чтобы... я не знаю. Быть нормальной. — По-твоему, нормально — обижаться? — По-моему, нормально — злиться, когда тебя пытаются задеть. А ты... ты даже когда я говорю гадости, просто улыбаешься и продолжаешь. Это раздражает. — Может, я просто знаю, что ты не всерьёз — она снова легла на спину и посмотрела на звёзды. — Ты же не злой, Джекс. Ты просто притворяешься. — Я очень злой! — Да-да. Самый злой. Просто ужасный. — Она зевнула. — Ужасный кролик, который лежит со мной на траве и придумывает названия для цифровых созвездий. — Я пришёл сюда только потому, что Кейн заставил! — Конечно. — И мне просто скучно! — Разумеется. — И вообще, если бы не ты, я бы уже давно сломал что-нибудь в шатре. — Например, что? — Не знаю... ту дурацкую карусель. Или автомат с попкорном. — Опять автомат с попкорном? Ты его постоянно ломаешь, когда у тебя плохое настроение. — А у меня всегда плохое настроение. — Неправда. — Она повернула к нему голову. — Сейчас у тебя не плохое. Он замолчал. Открыл было рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что она была права. Сейчас не плохое. Сейчас — странное. Тихое. Тёплое, даже. Но признать это вслух он не мог. Не хотел. Или не умел. — Давай ещё в одну игру — сказала она, спасая его от необходимости отвечать. — Я загадываю звезду, а ты угадываешь, какую. — Звёзд тут штук двести. Как я угадаю? — По описанию! Я скажу, что рядом с ней. Или как она выглядит. — Это глупо. — Ты всё называешь глупым. — Потому что всё и правда глупое. — Хорошо. Тогда давай наоборот. Ты загадай, а я угадаю. Спорим, я угадаю с трёх попыток? Джекс прищурился. В нём проснулся азарт. Он обожал споры. Даже глупые. Особенно глупые. — Спорим. На что? — Если я выиграю — ты целый день никого не будешь обзывать. — Целый день?! — Джекс ахнул с преувеличенным ужасом. — Ты просишь невозможного! — Испугался? — Я?! — Он резко сел. — Никогда. Загадывай. Только звезду, а не какую-нибудь ерунду. — Я уже загадала. — Ладно... — Джекс прищурился, разглядывая небо. — Она яркая? — Средне. — Средне — это не ответ. Либо яркая, либо нет! — Средне-яркая. Чуть ярче соседней. — Это вообще не помогает. Там все звёзды «чуть ярче соседней». Она слева или справа? — Прямо. — Прямо — это где?! — Ну, у тебя над головой. — У меня над головой всё небо! Дай нормальную подсказку! Риббит захихикала. — Ладно. Она мигает. Чуть-чуть. Как будто подмигивает. — Они все мигают! Это всё Кейн! Кривая текстура! — Эта мигает по-особенному. — По-особенному... — Джекс пробормотал и прищурился ещё сильнее. — Вон та? Которая чуть левее «Пончика»? — Нет. — Та, что правее «Кролик Упал и Не Встал»? — Нет. — Это третья попытка?! — Третья. — Стой! Не считай! Я ещё не ответил! — Нет, Джекс, ты уже дал два ответа. Остался один. Он скрежетнул зубами. Всмотрелся в небо с такой яростью, будто от этого зависела его жизнь. Потом вдруг его лицо изменилось. Он увидел одну звезду — не самую яркую, чуть в стороне от всех созвездий. Она правда мигала иначе. Как будто не в такт с остальными. Как будто у неё был свой ритм. — Вон та — сказал он тихо. — Одинокая. Которая как будто сама по себе. Риббит замерла. — Угадал — сказала она после паузы. — Да! — Джекс вскинул кулак к небу. — Я гений! Я... — Он осёкся и посмотрел на неё. — Погоди. Ты же не специально подстроила, чтобы я выиграл? — Нет — она покачала головой. — Честно. Я загадала именно её. Потому что она... не знаю. Похожа на тебя. — На меня? — Да. Она не в стае. Но светит ярко. Джекс ничего не ответил. Он вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, чему он не мог подобрать название. — Ладно — сказал он наконец. — Ты проиграла. Теперь целый день... — он запнулся. — Целый день я буду тебя обзывать. В два раза больше обычного. — Это нечестно! Я думала, если я выиграю, ты перестанешь обзываться. А если проиграю, то... — А если проиграешь — я буду обзывать тебя в два раза больше. Это была ловушка. — Ты невозможен! — она рассмеялась и шлёпнула его лапкой по плечу. — Ты самый нечестный кролик в мире! — Я не нечестный. Я хитрый. Разница есть. Они лежали ещё какое-то время. Смеялись. Спорили. Придумывали ещё созвездия — «Лягушка вверх тормашками», «цилиндр Кейна сломался», «Кауфмо прячет свой блокнот с шутками», «Очередное дурацкое приключение». Светлячки порхали над ними, рисуя золотые узоры. Звёзды мигали. Пахло сахарной ватой. Джекс чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе постоянно, куда-то уходит. Расслабляются плечи. Затихает вечный внутренний голос, который требовал быть колючим, злым, защищаться. Риббит вдруг замолчала. Она села и долго смотрела в небо, и улыбка на её лице стала другой — тихой, почти печальной. Джекс заметил это не сразу, но когда заметил, внутри снова что-то ёкнуло. — Ты чего? — спросил он, садясь следом. — Ничего. Просто думаю. — О чём? Она помолчала. Потом повернулась к нему. В её огромных глазах всё ещё отражались звёзды, но теперь они казались не весёлыми, а какими-то далёкими. — Знаешь — вдруг сказала она, — когда-нибудь я рассеюсь. Джекс резко повернул голову. Он не ожидал этого. Совсем. После всего этого смеха, после дурацких созвездий, после спора — вдруг такое. — Не говори так. — Почему? Это правда. — Нет — его голос стал твёрже. — Мы выберемся. Найдём выход. — Мы не найдём выход, Джекс. — Она всё ещё смотрела в небо. — И это нормально. Серьёзно. — Для тебя это нормально? — он опёрся на руку. — Для тебя нормально застрять здесь навсегда? Превратиться в монстра? Забыть, кто ты на самом деле? — А кто я на самом деле? — она повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Я даже своё имя не помню. Риббит — это не мое имя. Это просто пустой звук. — Не говори так! — почти крикнул он. — Почему? — Потому что... — он замолчал. Она смотрела на него. Спокойно. Без страха. — Потому что, если ты исчезнешь — медленно начал он — я останусь тут один. — Ты не один. Здесь есть Кауфмо. Есть остальные ребята. — Это другое. Она вздохнула. Протянула свою лягушачью лапку и дёрнула его за хвост. Легонько. Как делала всегда. — Если я когда-нибудь рассеюсь — тихо сказала Риббит — пообещай мне одну вещь. — Не хочу ничего обещать. — Тогда просто послушай. Джекс молчал. — Не зацикливайся на этом — сказала она. — Вообще так будет всем куда лучше. Лучше чем рассеется кто-либо другой. Правда. — Что за чушь?! — Его уши встали торчком от злости. — Чем рассеется кто-то другой? Ты что несёшь? Почему это ты — кто-то, кто должен... — он запнулся. — Почему ты думаешь, что ты хуже других? Что твоя жизнь меньше значит? — Я не про «хуже», Джекс. И не про «меньше». — А про что тогда? — Про то, что я... справлюсь. Или нет. — Она опять посмотрела в небо. — Но я хотя бы... не боюсь. А другие — боятся. Другим будет больнее. А мне... мне просто хочется, чтобы ты не винил себя. Если что-то случится. — Если что-то случится — сказал Джекс жёстко — я не буду сидеть и пускать сопли по тебе. — Я знаю — она улыбнулась. — Ты будешь делать вид, что тебе всё равно. И всех бесить. И ломать вещи. И всех доставать. Только пообещай, что останешься собой. Не дай этому месту сделать тебя пустым. — Зачем тебе это? — он повернул голову. — Какая разница, каким я буду, если тебя... если ты... Он не договорил. Риббит легонько дёрнула его за хвост. — Разница есть — сказала она. — Потому что ты — это ты. И если Цирк сотрёт тебя, сделает из тебя просто оболочку, которая шутит и ломает вещи, но ничего не чувствует — это будет... страшнее. Понимаешь? — Не понимаю. — Врёшь. — Не вру. Я правда не понимаю, почему ты думаешь обо мне, а не о себе. — Потому что о себе я уже подумала — она закрыла глаза. — А о тебе пока некому. Джекс замолчал. Он смотрел на неё — на дурацкую лягушку, которая лежала тут, под ненастоящими звёздами, и говорила такие вещи, от которых хотелось то ли заорать, то ли заплакать, то ли никогда больше не открывать рот. Он ничего не ответил. Просто лёг обратно на траву. Они лежали молча. Звёзды светили. Светлячки танцевали. Запах сахарной ваты всё ещё витал в воздухе. — Я не буду по тебе скучать — сказал он наконец. — Конечно — ответила она. — И на похороны не приду. — Само собой. — И плакать не буду. — Ты никогда не плачешь. — Именно. Она снова дёрнула его за хвост. — Ты ужасный друг, Джекс. — Я не ужасный. Я реалистичный. — Угу. Как скажешь. Она легла обратно на траву, все так же закрыв глаза. А он продолжал смотреть на неё ещё какое-то время. Потом тоже посмотрел на звёзды. Он не знал, что это был последний такой вечер. Последнее приключение, где они были вместе. Через несколько дней Риббит рассеялась.

***

Джекс резко возвращается. Перед ним не звёздное небо. Перед ним — Помни. Она сидит на поляне и смотрит на него. Её глаза наполнены тревогой и непониманием. — Джекс? — её голос звучит осторожно. — Джекс, ты в порядке? Он моргает. Снова моргает. Смотрит на Помни. На её большие глаза. На её бледное лицо. На дурацкий колпак, который съехал набок. На то, как она сидит — согнув колени, обхватив их руками. И смотрит на него. Ждёт ответа. И тут Джекса словно током бьёт. Сходство. Он ведь раньше этого не замечал. А теперь вдруг — как пелена с глаз упала. Помни сидит так же. Помни смотрит так же. Помни молчит, когда другой бы уже сдался и ушёл. Помни не боится его колкостей. Помни просто... есть рядом. Точь-в-точь. У него пересыхает во рту. Сердце стучит где-то в горле. В висках шумит. — Джекс? — Помни наклоняет голову вбок. — Ты завис на минуту. С тобой такое часто бывает? Ты выглядел странно. Ты был где-то... не здесь. Он открывает рот. Закрывает. Хочется сказать что-то привычное — колкое, едкое, отталкивающее. Чтобы она ушла. Чтобы она перестала быть на неё похожей. Но слова не идут. Горло сжато. — Я в порядке — выдавливает он наконец. Голос звучит хрипло. Помни не верит. Он видит это по её глазам. Но она не давит. Не переспрашивает. Просто кивает — медленно, неуверенно. И остаётся сидеть на месте. — Ты просто... замер — говорит она тихо. — И смотрел в одну точку. Я позвала тебя раза три, наверное. — Задумался — отвечает он коротко. Смотрит в сторону. Не на неё. На неё он сейчас смотреть не может. — О чём? Джекс сжимает зубы. Внутри всё бурлит. Он хочет огрызнуться, хочет сказать «не твоё дело». Но не может. Потому что это было бы несправедливо. Она просто спросила. Она просто сидит тут. Она даже ничего плохого не сделала. — О хвосте — говорит он наконец. — О хвосте? — Помни моргает. — Да. — Он натягивает на лицо привычную ухмылку, но та выходит кривой, ненастоящей. — Задумался вдруг — а когда я вообще его в последний раз видел? Когда-то же он был... Вроде. — И? — Помни всё ещё не понимает, но слушает внимательно. — И не помню — пожимает он плечами. Резко, дёргано. — Может, и не было никогда. Придумал может. Помни молчит. Потом говорит негромко: — Странно. Обычно люди помнят, есть у них хвост или нет. — Я не «обычный люд» — фыркает Джекс. — Я простой мультяш. И у меня нет ответов. Тебя это удивляет? — Нет — просто отвечает Помни. — Не удивляет. И опять эта интонация. Мягкая. Принимающая. Не осуждающая. Джекс стискивает челюсти. Он не хочет это чувствовать. Он вообще ничего не хочет чувствовать. Но воспоминание всё ещё держит его — картинка всё ещё стоит перед глазами. Звёздное небо. Запах сахарной ваты. Лягушачьи лапки, дёргающие за хвост. И голос: «Пообещай, что не будешь зацикливаться. Пообещай, что останешься собой». Он не обещал тогда. Но обещание всё равно застряло в нём, как заноза. И сейчас, глядя на Помни, он понимает, что заноза никуда не делась. Она сидит глубоко и болит. А сказать он ничего не может. Ещё не время. Или просто он не готов. — Ладно, проехали — он взмахивает рукой. — Хвост, не хвост — какая разница. Он мне и не нужен. — Ну... — Помни слегка улыбается — я думаю, тебе бы пошёл хвост. Джекс замирает. Смотрит на неё. — Серьёзно? — Вполне. Маленький такой, пушистый. Ты бы им дёргал, когда злишься. Было бы забавно. Внутри что-то щёлкает. Она не знает. Она же не знает, что попала в точку. Что тот хвост, который он не может вспомнить, всё время дёргали. Что это было частью чего-то большего. Она просто шутит. Просто пытается его отвлечь. И от этого — ещё тяжелее. И легче. Одновременно. — Ты странная — говорит он наконец. — Я знаю — отвечает Помни всё с той же лёгкой улыбкой. — Мне уже говорили. Он не отвечает. Просто вздыхает и ложится на спину, прямо в траву. Прямо как тогда. И смотрит в небо. Помни после секундного колебания ложится рядом. Тоже смотрит вверх. — Так что это вообще за приключение? — спрашивает она через какое-то время. — «Любование звёздами» — отвечает он. — Дурацкое название. — По-моему, неплохое. — Ты всего около недели в Цирке. Ещё насмотришься на дурацкие названия. — Возможно — соглашается она. — Но пока мне нравится. Они лежат молча. Пахнет сахарной ватой. Кейн, видимо, опять напортачил с запахами. Звёзды светят — яркие, ровные, ненастоящие. Светлячки всё так же танцуют в траве, рисуя золотые линии. Джекс смотрит в небо и молчит. Он думает о том, что Помни не Риббит. Да. Риббит не вернуть. Что воспоминание, накрывшее его с головой, — просто случайность. Просто фокус уставшего мозга, который ищет знакомые узоры в чужом лице, потому что так легче. Потому что знакомое — оно как старая заноза: болит, но хотя бы понятно, где именно. Помни ему ничего не должна. Она вообще тут ни при чём. Она не просила становиться чьей-то заменой. Не напрашивалась в чью-то тень. Она просто... есть. И именно это пугает его больше всего. Потому что он уже один раз к кому-то привязался — и чем это кончилось? Цирк не прощает привязанностей. Цирк забирает. Цирк перемалывает. И делать из Помни новую Риббит — значит заранее обречь её на ту же судьбу. Или сойти с ума, когда история повторится. Он не хочет повторений. Он вообще больше ничего не хочет. Но ничего не говорит ей. Не рассказывает. Не признаётся. Просто лежит и смотрит на звёзды. Звёзды мерцают. Ненастоящие. Ровные. Кейн даже не удосужился сделать так, чтобы они двигались по небу. Просто статичная картинка. Но всё равно красивая. Она была права: иногда этого достаточно. Вдруг — лёгкое ощущение. Не движение. Не звук. Просто... импульс. Как будто кто-то, кого нет, дёргает его за хвост, которого тоже нет. Джекс резко оборачивается через плечо. По привычке. По рефлексу, который не вытравить. По памяти тела, которая помнит то, что забыл мозг. Никого. Только трава. Только светлячки, рисующие золотые петли в воздухе. Только Помни, которая лежит рядом. Её глаза открыты. Она смотрит в небо. Огоньки звёзд отражаются в её зрачках — десятки крошечных точек на тёмной поверхности. Она не заметила его резкого движения. Или заметила, но не подала виду. Она умеет не давить. Это тоже знакомо. Джекс медленно выдыхает и снова ложится на спину. Его затылок упирается в мягкую траву. Где-то далеко Кейн с пузырьком и луной что-то выясняют. Он смотрит вверх. И впервые за долгое время не думает о том, как отсюда выбраться. Не думает о том, что всё вокруг — фальшивка. Не думает даже о том, что Помни лежит слишком близко для человека, которого он знает всего ничего. Он просто лежит и смотрит на звёзды.