Maybe she is 0/10?

Последствия РПП бывают разными: от выпавших волос до тяжёлых психических расстройств, тревожности, депрессии, панических атак, которые могут накрывать без предупреждения. Но что насчёт тех, кто прошёл весь путь лечения рядом? Тех, кто поддерживал морально и физически, кто держал за руку в самые тёмные ночи, кто учил заново дышать, когда казалось, что мир рушится? Лиса не могла сказать, что всё наладилось и уже позади. Порой ей казалось, что тот год был страшным сном, от которого она никак не могла проснуться. Но нет. Кошмар не заканчивается с последней капельницей. Он остаётся в теле, в привычках, в том, как ты смотришь на любимого человека. Маленький шрам на запястье Дженни — почти незаметный для посторонних глаз — остался от многочисленных капельниц. Для Лисы он был не просто шрамом. Он был напоминанием. О самых страшных днях. О том, как она в больничном коридоре боялась дышать. О том, как смотрела на Дженни и не понимала, чем помочь. О том, как казалось, что она вот-вот потеряет её. О том, как врачи говорили, что следующий раз может стать последним, а Лисе оставалось только принимать и поддерживать — или умереть вместе с ней. Для Лисы это не прошло бесследно. Её взгляд будто всегда искал подтверждение: сколько съела Дженни? Как она выглядит? Не похудела ли? Не вернулась ли к голосам в голове? Даже в те редкие минуты, когда они забывали обо всём, когда оставались только вдвоём, Лиса не могла отключиться. В порыве страсти она опускала глаза на чересчур выпирающие рёбра и тазовые косточки. Не потому, что её отталкивало чужое тело — потому что она боялась. Боялась, что Дженни снова исчезает. Что она пропустила момент, что снова не спасла. Это переросло в контроль. Не совсем правильный, не совсем умный. Не тот, который помогает, а тот, который душит. Снаружи их жизнь почти осталась прежней. Вес стабилизировался. Врачи говорили, что ремиссия устойчивая. Лиса научилась не просыпаться по ночам, чтобы проверить, дышит ли Дженни. Казалось, что может пойти не так? Но многое, как оказалось, могло пойти не так. Джису упоминала, что тревога Дженни — своего рода последствия пережитого. Неизбежная плата за возвращение к жизни. Но Дженни боялась не только еды. Она боялась всего, что Лиса уйдёт, что её тело снова осудят, что она недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно здорова. Эта тревога выливалась в постоянные проверки, вопросы, сомнения. «Ты правда меня любишь?», «Ты не уйдёшь?», «Я тебя не утомляю?». Лиса уставала. Честно уставала доказывать, что никуда не уйдёт, что любит, что не утомляет. Но её ответы никогда не были достаточно убедительными, потому что страх Дженни не имел отношения к реальности — он был внутри неё. Никуда не делась и апатия. Отсутствие энергии, желание спрятаться от мира, раствориться в тишине. Дженни переставала участвовать в их общей жизни. Не хотела гулять, не хотела разговаривать, не хотела даже смотреть фильмы вместе. Она просто существовала рядом — физически, но не душевно. Лиса чувствовала себя брошенной, хотя Дженни была в двух шагах. Она не знала, как вернуть ту, которую любила. И боялась, что той, прежней, уже не существует. Лиса тоже замечала за собой странности. Она так долго следила за тем, чтобы Дженни ела, что это вошло в привычку. Она замечала, когда та пропускала завтрак. Она пересчитывала калории в голове, даже когда Дженни не просила. Она комментировала: «Ты мало съела», «Доешь», «Ты сегодня не ела». Не потому что хотела контролировать — потому что боялась. Боялась, что если не проследит, всё вернётся. И Дженни порой чувствовала в Лиса не девушку, а чересчур гиперопекаемую маму, которая только и ждёт, когда она ошибётся. Это выливалось в скандалы. Короткие, злые, после которых они не разговаривали часами. Дженни не хотела видеть друзей — боялась, что они заметят её состояние. Боялась их взглядов, вопросов, неловкого молчания. А Лиса отказывалась от встреч, потому что не могла оставить Дженни одну. Потому что боялась, что без неё та снова перестанет есть. Они оказались в замкнутом круге: вдвоём, в четырёх стенах, и с каждым днём становилось всё тяжелее. Для них это не прошло бесследно. Сначала они верили, что можно всё наладить, что ещё не кончено. Что это просто кризис, который нужно пережить. Но с каждым днём, с каждой новой ссорой казалось, что уже не вернуть того, что было. Казалось, болезнь Дженни забрала у них всё, оставив только пустоту и новые проблемы. Лиса верила, что всё наладится, как только состояние Дженни нормализуется. Она думала: «Вот ещё немного, и мы выдохнем». Она совсем забыла про себя. Про своё психическое состояние. Про то, что она тоже имеет право уставать, бояться, срываться. Ей казалось, что она больше так не может. Каждый день она только и делала, что следила за Дженни. Каждый её взгляд был вопросом, каждая мысль — проверкой. Дженни в свою очередь раздражалась всё больше. Чувствовала себя под стеклянным колпаком. Злилась на Лису за то, что та не доверяет ей, и на себя — за то, что даёт поводы для недоверия. Этот контроль стал перерастать в нечто страшное. Они перестали разговаривать. Перестали смеяться. Перестали быть теми, кем были. И в один из таких вечеров, когда новая ссора не заставила себя ждать, когда Лиса сорвалась на Дженни за недоеденный ужин и бросила фразу о том, что её болезнь испортила их отношения, она сразу поняла — наговорила лишнего. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, невыносимые. В тот момент всё будто замерло. Слышно было только стук собственного сердца, гулкий и пугающий. Минуту длилась тишина. Лиса смотрела на Дженни и не знала, что сказать. Дженни смотрела на неё — и в её глазах не было обиды. Была только пустота. А потом прозвучала фраза, которая разделила их жизнь на «до» и «после». — Мы расстаёмся. Резко. Без истерики. Без попытки всё исправить. Дженни сказала это так, будто репетировала сотни раз. Лиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ей показалось, она сейчас упадёт, не сумев справиться с эмоциями. Но она удержалась. Она не помнила, что было потом. Кажется, она кивнула. Кажется, сказала: «Хорошо». Кажется, вышла из квартиры, даже не взяв куртку. Именно этот вечер, эти два слова разделили их по разным странам, за сотни километров друг от друга. Именно этот вечер убрал эту черту «мы» и сделал  только ты и я. Джису и Розэ узнали новость почти сразу — Лиса не стала тянуть, позвонила сама, сказала коротко, не вдаваясь в детали. Просто: «Мы расстались». Розэ тогда не поверила, переспросила, подумала, что это какая-то глупая шутка, но голос Лисы был слишком ровным, слишком пустым. Джису молчала. Она не переспрашивала. Она знала. Не то чтобы она предвидела — нет, она надеялась, верила, почти убедила себя, что эти двое справятся. После всего, что они пережили, казалось, что ничего страшнее уже не случится. Но глядя на них последние месяцы, Джису видела: они устали. Не друг от друга — от себя. От любви, которая перестала быть спасением и стала борьбой. Она не говорила об этом вслух, даже Розэ, но в самых тихих, самых потайных уголках сердца понимала: такой вариант имел место быть. И всё равно, когда Лиса сказала «всё кончено», внутри что-то оборвалось. Джису надеялась. Честно надеялась, что это временно. Что они переждут, переживут боль и снова будут вместе. Она видела, как они смотрели друг на друга даже в самые тяжёлые дни. Как Лиса держала Дженни за руку, когда та не спала по ночам. Как Дженни улыбалась, когда Лиса не видела. Эту связь нельзя было разорвать просто так. И Джису ждала. Месяц, другой, третий. Она не лезла, не спрашивала, не советовала. Просто ждала. Но прошёл год. Потом ещё один. Дженни переехала в другой город, у Лиса новая работа, новая жизнь.  Джису перестала надеяться. Она просто наблюдала. И молчала. Розэ иногда предлагала «свести их». Джису отвечала: «Нельзя. Они сами должны». И они сами не могли. Или не хотели. Или боялись. Джису не знала ответа. Она знала только, что два года — это слишком много для «временного кризиса». И слишком мало для «всё кончено навсегда». Она сидела на кухне, смотрела в окно и думала о том, как странно устроена жизнь. Два человека, которые вытащили друг друга из ада, могут просто взять и забыть друг друга. Она отпила чай и поставила кружку на стол. — Что думаешь? — спросила Розэ, заглядывая на кухню. — Думаю, что они дуры, — ответила Джису. — Обе. — Это мы и без тебя знаем. — Тогда зачем спрашиваешь? Розэ пожала плечами, села рядом. — Может, пора им помочь? — Нельзя, — Джису покачала головой. — Сами должны. — А если не сами? — Тогда, значит, не судьба. Розэ вздохнула. — Ты в это веришь? Джису посмотрела в окно. — Нет, — сказала она. — Не верю.

***

Поначалу Дженни казалось, что она умрёт без Лисы. И это не было преувеличением — не той фигурой речи, которую бросают в пылу ссоры, а настоящим, липким, почти физическим ощущением, что внутри вырвали что-то важное, и без этого нельзя дышать, нельзя спать, нельзя просто существовать. Всё в родном городе напоминало о ней: кафе, где они сидели по воскресеньям, парк. Даже запах дождя — и тот отдавал чем-то знакомым, болезненно родным. Но самое страшное было не в воспоминаниях. Самое страшное — это страх встретить Лису. Дженни знала: если она увидит её снова, то не сможет отпустить. Не сможет сделать вид, что всё в порядке, что она справляется, что расставание было правильным решением. Одна встреча — и всё, что она строила эти месяцы, рухнет. Она снова сорвётся. Снова будет умолять. Снова потеряет себя. В этом она была почти стопроцентно уверена. Именно поэтому, когда представилась возможность уехать, она не раздумывала ни секунды. Собрала первые попавшиеся вещи — даже не самые важные, просто те, что лежали на виду, — купила билет в один конец и улетела в Америку. Почему именно Америка? Дженни до сих пор не могла ответить на этот вопрос. Может, потому что это был самый дальний вариант. Может, потому что там вроде как предлагали работу. А может, просто хотелось исчезнуть настолько далеко, чтобы невозможно было передумать и вернуться. Но главным приоритетом было одно: уехать подальше от Лисы. И от Джису с Розэ — не потому что они были плохими, а потому что они напоминали. Их голоса в трубке, их вопросы «как ты?», их заботливое молчание, когда они понимали, что Дженни не хочет говорить, — всё это было частью той жизни, от которой она бежала. Первые месяцы давались тяжело. Страшно. Ей казалось, она умрёт в своей маленькой, чужой квартирке, где стены не пахли домом, а окна выходили на незнакомую улицу. Рецидив накатил неожиданно — как волна, которую не видишь, пока она не накрывает с головой. Дженни не заметила, когда перестала есть. Сначала просто пропустила завтрак — не хотелось. Потом обед — не успела. Потом уже и не вспоминала, когда в последний раз сидела за столом. Голос в голове вернулся. Тихий, ласковый, почти родной. «Ты справляешься», — шептал он. «Ты контролируешь». А она не справлялась. Она просто существовала — бледная тень себя, которая боялась выходить из дома, боялась смотреть в зеркало, боялась, что кто-то заметит. Но она не звонила Лисе. Не звонила даже Джису. Потому что если бы позвонила, пришлось бы признать: всё, что она построила, рухнуло. И тогда зачем всё это? Зачем расставание? Зачем переезд? Зачем эта пустая, холодная квартира, если она всё равно возвращается туда, откуда бежала? Дженни так и не пошла к психологу. Она почему-то боялась, что там её снова отправят в больницу или начнут пичкать таблетками. Боялась, что не сможет говорить правду. Боялась, что правда окажется слишком тяжёлой. Поэтому она училась сама. Она не избавилась от голоса в голове. Он не ушёл. Она просто научилась с ним спорить. Со временем Дженни начала чувствовать, что может не только справляться с рецидивами, но и жить. По-настоящему. Она вспомнила, что когда-то, до болезни, хотела заниматься дизайном.. Сайты, логотипы, упаковки, приложения. То, что приносило радость. То, что было только её. Она взяла несколько заказов — сначала мелких, почти бесплатных. Работала по ночам, переделывала по сто раз, сомневалась в себе, боялась, что недостаточно хороша. Но с каждым проектом приходила уверенность. Не громкая, не кричащая — тихая, спокойная. Она поняла, что может. Что умеет. Что ей это нравится. Спустя два года она открыла свою маленькую студию дизайна. Небольшой офис, пара сотрудников, несколько постоянных клиентов. Она не стала и не стремилась стать прежней. Она стала собой.

***

Лиса, в свою очередь, совсем не хотела уезжать. Её дом был там, где осталась Дженни — в их квартире, где на стенах до сих пор висели фотографии, которые она не смогла убрать, в городе, где каждый перекрёсток хранил чью-то улыбку, чей-то смех, чьё-то «я люблю тебя». Но обстоятельства сложились так, что пришлось вернуться в Таиланд. И он встретил её как родной — влажным воздухом, тяжелым и тёплым, шумом улиц, который никогда не затихал, запахом жасмина и уличной еды, жареного риса и кокосового молока. Всё это когда-то казалось таким уютным, почти родным, а теперь отдавало горечью. Будто она вернулась в точку отсчёта, стерев несколько лет из своей жизни. Квартира, которую она сняла в спешке, была пустой и чужой. Окна, выходящие на такую же серую, безликую улицу. Лиса не хотела её обустраивать. Не хотела вешать шторы, ставить книги на полки, покупать растения. Зачем? Чтобы потом снова собирать чемоданы? Она не знала, зачем она здесь. Она знала только, что не может оставаться там, где всё напоминает о Дженни. Первые месяцы она почти не выходила из дома. Работа, которая когда-то приносила удовольствие, превратилась в обязанность. Она работала машинально, без души, потому что надо было платить за квартиру, за еду, за жизнь, которая не имела вкуса. Она перестала отвечать на сообщения, пропускала звонки, не открывала дверь курьерам. Розэ несколько раз приезжала на выходные. Но Лиса не знала, что сказать. Что она чувствует? Что она не может встать с кровати? Что ей кажется, будто она тонет в собственной квартире, и спасать её некому? Она лежала часами, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит город, который живёт своей жизнью, не зная, что где-то здесь, в этой маленькой, неуютной комнате, человек медленно исчезает. Не физически — она ела, когда могла заставить себя. Морально. Она перестала чувствовать вкус. Перестала ждать. Перестала верить, что когда-нибудь станет легче. Казалось, ещё немного — и она утонет в депрессии глубоко и бесповоротно. Не будет даже сил на слёзы. Просто пустота. Такая, в которой не больно, но и не хорошо. В которой нет ничего. Но она понимала — так не может продолжаться. Она не знала, откуда взялись силы. Может быть, от воспоминаний о Дженни, которая боролась до последнего, даже когда хотела сдаться. Может быть, оттого, что Джису и Розэ вовремя пришли на помощь. Джису приезжала почти каждый день — не врывалась, не требовала, не читала нотаций. Садилась рядом на пол, если Лиса не вставала. Приносила еду и оставляла на тумбочке. Говорила о пустяках — о погоде, о работе, о новом фильме, который сама ещё не смотрела. Не о том, что Лиса чувствует. Не о том, что случилось. Просто — говорила, чтобы в комнате был голос. Чтобы Лиса не привыкала к тишине. Розэ была другой. Громкой, резкой, нетерпеливой. Она ругалась, требовала, заставляла вставать, идти в душ, выходить на улицу. Она не принимала отговорок. «Ты не умрёшь, поняла? Я не позволю». И Лиса не спорила. Не потому что верила — потому что у неё не было сил спорить. Она просто вставала. Шла в душ. Выпивала чай, который Розэ ставила перед ней. Выходила на балкон дышать. Они действовали по-разному. Джису — тихо, терпеливо, как будто ждала, когда Лиса сама сделает шаг. Розэ — громко, требовательно, как будто тащила её за собой, не спрашивая, хочет ли она идти. Но их объединяло одно: они не дали Лиса остаться одной. С того момента Лиса решила для себя, что хочет помогать людям. Не деньгами, не советами а по настоящему. Она не знала, почему выбрала именно психологию. Может, потому что сама прошла через ад и понимала, как это — остаться одному в темноте, когда даже кричать не на что. Может, потому что хотела быть для кого-то тем, кем Джису и Розэ стали для неё. Не спасателем, а опорой. Человеком, который не отвернётся. Она не противилась этому решению. Ведь и так многое уже было утеряно — смыслы, ориентиры, будущее, которое они строили вдвоём. Так почему бы не попробовать найти новый? Она поступила на курсы, училась днём и ночью, запоями читала учебники, проваливала экзамены, пересдавала, снова училась. Это было тяжело. Иногда она чувствовала себя самозванкой — кто она такая, чтобы помогать другим, когда сама едва не утонула? Иногда хотела всё бросить, потому что казалось, что ничего не получается, что она никогда не сможет стать той, кто действительно может быть полезен. Но каждый раз, когда она сомневалась, Джису говорила: «Ты сможешь. Ты уже помогаешь. Просто не замечаешь». Лиса не стала тем же человеком, который когда-то держал Дженни за руку в больнице. Она изменилась — стала тише, глубже. В её взгляде появилось что-то, чего раньше не было: не усталость — понимание. Она знала, как выглядит чужое горе. Она знала, как оно пахнет, как звучит, как сжимает грудную клетку, не давая дышать. И она знала, что иногда единственное, что можно сделать, — не дать человеку остаться одному. Она не искала Дженни. Не писала, не звонила, не проверяла соцсети. Она училась отпускать — не только её, но и свою боль, свои сожаления, свои «а что, если». Это было самое трудное. Легче было держаться за воспоминания. Легче было ненавидеть себя за то, что не смогла сохранить. Легче было верить, что она заслужила эту пустоту. Но она не хотела лёгкого. Она хотела жить. Прошло два года. Лиса получила диплом. Не для галочки, а потому что хотела знать, как помочь тем, кто в этом нуждается. Она не считала себя спасателем. Она знала, что не может вытащить человека если тот сам не хочет. Но она могла быть рядом. Могла не отвернуться. Лиса не стала счастливой. Она не ждала чуда, не верила, что однажды проснётся и всё забудет. Но она стала нужной. Тем, кто, как она когда-то, не видел выхода. И в этом она находила смысл не громкий, не героический, а тихий, почти незаметный, который позволял ей вставать по утрам. Иногда она думала о Дженни. Не каждый день, не каждую минуту, но думала. Представляла, как у неё дела. Справляется ли. Она не знала ответов, но и не искала. Но где-то глубоко, в самом потаённом уголке сердца, теплилась надежда — не на возвращение, а на то, что Дженни счастлива. Даже если не с ней. А большего Лиса и не хотела.