Фарфоровые лица / Porcelain faces

‎— Ты забыл запереться, – раздался голос Умути, и дверца кабинки распахнулась. ‎Он стоял в проеме, заполняя собой все пространство. Свет из окна падал на его лицо, делая черты резкими, почти нечеловеческими. Он вошел – не спрашивая, не колеблясь – и закрыл дверцу за собой. Щелчок замка прозвучал как приговор. ‎— Неделя, – произнес Умути, наклоняясь над ним. — Семь дней ты бегаешь от меня, как испуганная лисица. Семь ночей ты спишь где угодно, только не в нашей комнате. Прячешься за брата. За Хена. За расписание. Ты думаешь, я не замечал? ‎Хару молчал. Его пальцы вцепились в край сиденья, костяшки побелели. Он смотрел в глаза Умути, и видел там ту самую темную бездну, которая пугала его больше всего. Одержимость. Не любовь, не влечение, не забота. ‎— Я замечал каждую секунду, – продолжал Умути, и его рука потянулась к лицу Хару. Пальцы коснулись скулы. — Каждый раз, когда ты выходил из комнаты за минуту до того, как я входил. Каждый раз, когда ты отводил глаза. Каждый раз, когда ты выбирал спать на продавленном диване, только бы не быть рядом со мной. Это было... больно. ‎Он провел пальцами ниже – по челюсти, к подбородку. Приподнял лицо Хару, заставляя смотреть прямо в глаза. ‎— Почему? – спросил он, и в его голосе прорезалась та самая трещина, сквозь которую сочилось безумие. — Почему ты убегаешь от того, что предначертано? От того, что заложено в тебе на клеточном уровне? Я не враг тебе, Хару. Я – единственный, кто понимает, кто ты такой. ‎Хару сглотнул. Горло пересохло. Слова застряли где-то внутри. ‎— Ты не прав, – выдавил он. ‎— Тогда почему ты дрожишь? – Умути склонил голову набок. — Почему твое сердце колотится так, что я слышу его за метр? Почему ты не можешь солгать мне прямо сейчас и сказать, что ничего не чувствуешь? ‎Хару открыл рот. Закрыл. Потому что – не мог. И Умути это знал. ‎— Вот видишь, – прошептал он торжествующе. — Ты не можешь. Потому что связь между нами реальна. ‎И он наклонился, чтобы поцеловать шею Хару. ‎Дальше все происходило как в кошмарном сне. Умути целовал его шею – сначала нежно, потом все настойчивее. Его руки нашли край футболки и потянули вверх. Хару пытался сопротивляться, но тело будто онемело, а пространства для маневра в тесной кабинке не было вовсе. ‎Футболка поползла вверх, оголяя живот, ребра, грудь. Хару зажмурился, мечтая провалиться сквозь пол. ‎— Ты мой, – шептал Умути между поцелуями, которые теперь покрывали плечи, ключицы, шею. — Ты всегда был моим. Ты создан для меня. Каждая твоя клетка – это я. ‎Он нашел место на изгибе плеча – там, где кожа особенно тонкая – и втянул её губами. Долго. Сильно. Хару всхлипнул и вцепился в его рубашку, но не для того чтобы притянуть – чтобы удержаться, чтобы не упасть. Умути не останавливался. Его губы, язык, зубы работали над этим участком кожи, пока на ней не начал расцветать темный, багровый синяк. ‎— Не надо, – прошептал Хару. — Пожалуйста... ‎Но Умути уже переместился выше – на шею, прямо под челюстью. Там, где самый заметный участок. Там, где никакой воротник не спрячет. Он снова втянул кожу, и боль смешалась с унижением, с бессилием, с ужасом от того, что он ничего не может сделать. ‎И тогда у Хару потекли слезы. ‎Они текли беззвучно, он даже не всхлипывал, просто сидел с закрытыми глазами, пока горячие дорожки прокладывали путь по щекам и капали на голые плечи. Умути почувствовал влагу, поднял голову и замер. В его глазах мелькнуло что-то – не раскаяние, нет, скорее удивление. Он рассматривал плачущего Хару. ‎— Почему ты плачешь? – спросил он, и в голосе слышалось искреннее недоумение. Он протянул руку и стер большим пальцем слезу со щеки Хару. — Я же люблю тебя. ‎Хару всхлипнул и отодвинулся, насколько позволяла стенка кабинки. Закрыл лицо руками. Плечи дрожали. ‎— Послушай меня, – голос Умути вдруг стал жестким. Вся нежность исчезла, сменившись холодным расчётом. — Послушай меня очень внимательно, Хару. ‎Он взял его за подбородок и заставил поднять заплаканное лицо. ‎— Если ты расскажешь кому-нибудь – Руи, Хену, менеджеру, хоть одной живой душе – о том, что здесь произошло... если ты скажешь, что я поставил эти метки без твоего согласия... – он наклонился ближе, и его дыхание обожгло ухо Хару. — Я снова тебя поцелую. Но уже не в уборной. На камерах. На глазах у миллионов. И это будет такой поцелуй, который тебе даже в кошмарах не снился. ‎Хару замер. Дыхание перехватило. ‎— Ты ведь этого не хочешь, правда? – Умути отстранился и посмотрел ему в глаза с мягкой улыбкой. — Чтобы весь мир увидел, как макнэ целуется со своим лидером? ‎Хару молчал. Слезы все еще текли, но теперь к ним примешивался ледяной страх. ‎— Вот и хорошо, – Умути погладил его по щеке. — Значит, мы договорились. Никому ни слова. Это будет наш маленький секрет. ‎Он наклонился к самому уху Хару, и его шепот стал интимным, почти интимнее поцелуя: ‎— Знаешь, сегодня на интервью... я едва сдержался. Ты сидел так близко. От тебя пахло этим дурацким гелем для душа. Твои ресницы дрожали каждый раз, когда ты отвечал на вопросы. Я хотел поцеловать тебя прямо там. На камерах. При всех. Чтобы каждый, кто смотрит, понял - ты мой, – он выдохнул, и Хару почувствовал его улыбку у своего уха. — Но я сдержался. Еле-еле. Видишь, какой я терпеливый? Оцени. ‎Хару молчал, боясь пошевелиться. Он понял то, что и так подозревал уже давно: Умути не просто влюблен. Умути одержим. Его одержимость – это болезнь, глубокая, неизлечимая, и с каждым днём она будет только прогрессировать. Он не остановится. Никогда. ‎Умути поднялся, поправил рубашку. Посмотрел на Хару сверху вниз – сидящего на крышке унитаза, с голым торсом, с двумя багровыми метками на коже, заплаканного, дрожащего, сломленного. ‎— Я буду ждать тебя в нашей комнате, – сказал он спокойно. — Когда будешь готов вернуться – возвращайся. Я не кусаюсь. ‎Он открыл дверцу и вышел. Шаги стихли. ‎Хару остался один.