Пожалуйста, не умирай

— Я думаю, это абсцесс, — с сожалением Чеслав захлопнул старый медицинский справочник с выцветшими картинками. Николай стоял рядом, поправляя очки, чуть наклонив голову. Смотрел на схему в книге, которую уже закрыли. — Да с чего ты взял, Седой? Это также может быть рассеянный энцефаломиелит. Воспаление, тоже тяжёлое, с бредом, судорогами, слабостью. — Николай рассуждал о симптомах, будто они лежали у него на ладонях, и он перекладывал их туда-сюда. Чеслав скривил лицо. Губы сжались в нитку, на лбу залегла глубокая морщина. Он не любил, когда сомневались. Особенно в том, что касалось её. — Нет, — сказал он твёрдо. — В таком случае она бы не приходила в себя, как ни в чём не бывало. А она приходит. Открывает глаза. Узнаёт меня. Улыбается даже. Значит — очаг есть, но не разлитой. Николай вздохнул. Отступил от спинки стула Седого, прошёлся по лаборатории, касаясь пальцами стеллажей, словно пытаясь нащупать ответ в текстуре старого дерева. — Значит, абсцесс головного мозга. ЧК промолчал. В воздухе повис немой вопрос: "Что делать дальше?". — Операция сложнейшая, — начал рассуждать Николай, останавливаясь у стола с микроскопом. — Нужно найти хорошего хирурга. Оборудование. Анестезию — в нужном количестве. Всё это… — Я уже догадался, — шикнул Чеслав. Он повернулся на Николая, посмотрел в упор. Левый глаз — живой, правый — стеклянный. В этом взгляде была глубокая тревога, въевшаяся в нутро Чеслава, как застарелая боль, которая уже не уходит, сколько её ни выжигай. — Сколько вы сможете поддерживать её стабильное состояние? Николай снял очки, протёр стёкла. Движение было неторопливым, почти замедленным, будто он собирался с мыслями. — Если всё будет хорошо, — он выждал паузу, перебирая мысли, — то недели две. Если повезёт. — Я найду хирурга, — ЧК бодро поднялся. — И анестезию. Вам надо найти оборудование, доктор. В долгу не останусь. Николай смотрел на него. Долго. Только зрачки бегали. Потом кивнул. — Я поищу, — сказал он. — Но вы, Седой, не задерживайтесь. ЧК вышел. Палатка с красным тентом опустела наполовину. Свет керосиновой лампы колебался от легкого ветерка, созданного броском брезентовой двери, бросая на стены длинные, неустойчивые тени. Николай сел на стул, который только что освободил Чеслав. Посмотрел на закрытую книгу. На тетрадь с результатами анализа. На свои руки. Пальцы его слегка дрожали. — Абсцесс, — повторил он. — Чёрт. Жалко девчонку. *** — Сухой, девчонку спасать надо, — начал Николай, входя в караулку и не глядя на Александра Алексеевича. Сразу к столу, сразу к делу, будто боялся, что передумает, если промедлит. Сухой молча слушал, болтая стаканом с какой-то брагой в руке. Тёмная жидкость плескалась, оставляла мутные разводы на стекле. Он смотрел на эти разводы, как смотрят на карту, по которой уже не пройти. — Жалко девчонку, а, Сухой, — жалостливо продолжал Николай. — Молодая ведь ещё. Совсем молодая. А седая вся. Я таких случаев не помню. Никогда. — Он говорил негромко, но в голосе его звенела та самая усталость, которая не лечится сном. Сухой не ответил. Поднёс стакан к губам, отпил маленький глоток, поморщился. — Операция нужна, — сказал Николай. — Срочная. А у нас ничего нет. В углу, у стены, заложив руки за спину, молча стоял ЧК. Капюшон натянут, пряча лицо в тени. На поясе — два ножа, один за пазухой, второй сзади. ТТ за поясом. Рюкзак у ног — неброский, потёртый, с небольшим запасом воды и еды. Готов выдвинуться хоть сейчас. — Что ты предлагаешь? — спросил Сухой, не глядя. — Отпустить Седого? Так я отпускаю. Пусть идёт. — Я за девчонкой посмотрю, — сказал Николай, поправляя очки. — Но базовое оборудование для операции найти сам не могу, Сухой. — Так что, мне отправиться это оборудование искать? — голос начальника станции прозвучал странно. Не пьяно, а, скорее, надломленно. И этой надломленности виной был точно не алкоголь. Николай замялся. Разогнулся, посмотрел на Александра Алексеевича иначе. Вопросительно. — Что случилось, Сухой? — Ничего, блять, не случилось, — процедил Александр Алексеевич сквозь зубы и сжал стакан, будто хотел его метнуть, но сдержался. Лицо тоже тут же вернулось в норму — маска спокойствия, которую он носил так долго, что она уже приросла. Стакан с шумом поставил на стол. — Тело сына найти всё никак не могут. Три месяца уже. Даже попрощаться не могу. ЧК перекинулся взглядами с Николаем. Молчали. В караулке повисла тишина — такая, что слышно было, как дышит Сухой. Тяжело, с присвистом. Каждый вдох давался ему с усилием, будто воздух в этой комнате стал гуще, плотнее. — Делайте, что нужно, — сказал он, не поднимая головы. — Спасайте девчонку. Может, хоть она жива останется. Он допил содержимое стакана и уже наливал себе ещё, отвернувшись. Стало ясно — разговаривать дальше он не станет. Николай начал было благодарить, но тот отмахнулся. Седой, кивнув своим мыслям, тихо покинул помещение, ловко подхватывая вещмешок. Тяжёлая дверь караулки с лязгом стукнула. Николай вышел следом. В коридоре они остановились. Николай посмотрел на ЧК своими красными, уставшими глазами. — Ждём вас через неделю, Седой, — утвердил Николай. Оба понимали, что других вариантов у Чеслава просто нет. — Буду, — кивнул Чеслав. — А она должна меня дождаться. Николай кивнул в ответ. Развернулся и пошёл обратно в лазарет. Его шаги — шаркающие, усталые — затихли за поворотом. ЧК остался один. Дёрнул лямку рюкзака, подтягивая. Вдохнул. Выдохнул. И, не оглядываясь, шагнул в темноту тоннеля. Правда была в том, что Чеслав понятия не имел, где ему искать старого знакомого доктора Волынова. Не знал, жив ли он вообще. Не знал, где искать редкие препараты для анестезии. Понятия не имел, как успеть всё это за неделю, будучи, по сути, никем, беженцем. Но лучше уж так, чем просто смотреть, как Катя мучительно умирает на чужой станции, под чужим одеялом, лихорадочно трясясь. ЧК шёл, перебирая в голове варианты. Один из них — вернуться на свою захваченную станцию. Улица Подбельского. Что там сейчас происходит? Была вероятность, что под обломками операционной могли сохраниться запасы анестезии и какие-то инструменты. Может быть, даже можно было найти информацию по Волынову. Но что-то подсказывало — сильно рады ему там не будут. Томский, анархисты, интернациональная бригада — они не забыли. Не простили. Да и какой шанс, что грёбаные анархисты не смели всё нажитое добро в продажу, потому что даже не понимали истинной ценности предметов? С другой стороны, ЧК знал там всё как свои пять пальцев. Технические ветки, вентиляции, коридоры. Вряд ли там сильно всё перекроили, так что Чеслав мог бы туда пролезть. Мужчина покачал головой. Рискованно, слишком. Второй вариант — Лубянка. Лаборатория отца, тоже, о, сюрприз, разорённая Томским. А также Красная линия, на которой его в лицо — бывшего коменданта Берилага — не знали разве что совсем салаги. Зато там — штаб, связь, осведомители. Там можно узнать, куда сослали Волынова. Может быть, даже договориться получилось бы. Хотя Корбута наверняка признали каким-нибудь предателем Родины или беглецом, дезертиром. Являться туда в открытую — самоубийство. Третий вариант — Ганза. Торгаши с кольцевой линии; у них всегда есть информация. А за информацию можно заплатить. ЧК похлопал по карману — несколько пулек на чёрный день, даже половины рожка не наберётся. Вряд ли этого хватит. ЧК выругался сквозь зубы. Звук прокатился по тоннелю, затих где-то в глубине, как предчувствие, которому не дали сбыться. Он шёл в темноте, и в голове было пусто. Почти. Только одна мысль билась, как загнанная птица в клетке: «Надо успеть. Надо найти. Надо спасти». Лампы в тоннеле не горели. Тьма была плотной, влажной, пахло сыростью и ржавчиной. Где-то капала вода — кап, кап, кап — прямо в такт его шагам. По углам шуршали крысы, будто корябая барабанные перепонки. ЧК шёл, не сбавляя шага. Счёт времени потерялся где-то в этой темноте, в этих звуках, в этой бесконечной воронке тоннеля. Чеслав достал служебный фонарик, разрезал тьму желтым конусом. Ладно, для начала дойдём до Ганзы. Может, повезёт что-то узнать.