Пожалуйста, не умирай

Борис шёл впереди, меряя шаг, и чувствовал спиной — Седой где-то сзади. Не рядом, не в ногу — чуть поодаль, как тень, которую не можешь стряхнуть. Всю дорогу тот молчал — даже когда Обойма пытался шутить, даже когда Валера споткнулся и выругался. Ни звука. Только шаги — тяжёлые, равномерные, с металлическим отзвуком набоек. Борис не оборачивался. Но контролировал. Краем глаза, боковым зрением, своей чуйкой, которая обострилась, когда Борис понял, что ошибался насчёт этого парня. Он явно был опаснее простого позера. Седой не делал резких движений. Не отставал. Не приближался. Шёл своей дорогой, и только. Боря очень хотел бы залезть к нему в голову, понять, что происходит в поседевшей коробчонке. Но об этом явно знал Сухой. Или почти знал, ведь возился Саша с этим мутным парнем будь здоров. Не на ферму определил свиную, а в дозор сразу. Вопросов было много, а ответов — ноль. Седой не отвечал. Молчал даже тогда, когда молчать было неудобно. Будто на допросе. Но это ничего, время покажет. Оно всегда показывает. Сейчас главное быть с ним настороже. Они поднялись на перрон. Привычный гомон и полумрак, люди косились, здоровались, но не пялились — свои. Борис скомандовал, мол, всё, расходимся. Дважды повторять не пришлось, команда быстро зашевелилась. Обойма с Гнусом ушли в сторону столовой, скинув оружие, размахивая руками и что-то обсуждая, как всегда. — Седой, — сказал Борис, протягивая руку за поклажей. ЧК не ответил. Скинул мешок Валере, даже не взглянув на Бориса, крутанулся и быстро пошёл в куда-то. Борис хотел окликнуть — остановить, возмутиться, — но не успел. Проследил взглядом и увидел, кто идёт навстречу. Бледная девчушка. Девчушка, которая прибыла вместе с Седым и с тех пор лежала в лазарете. Она шла, опираясь на руку Риты — медсестры, которая казалась старше и злее, чем обычно. Рита поджимала губы, что-то шипела, но девушка не обращала внимания. Вся в сером, худая, бледная, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок. Ходячее белое пятно. Такая молодая, но лицо сильно уставшее. Борис видел её пару раз, не придавая значения. Глаза — единственное, что выглядит в ней живым — светло-голубые, ясные, они смотрели вперёд — туда, где шёл Седой. Внезапно она даже одёрнула руку от Риты. Медик всплеснула, хотела что-то сказать, но не успела. Седой подхватил девушку на руки. Легко, как пушинку. Прижал к себе — так, что она уткнулась лицом в его капюшон, обхватила за шею. — Зачем ты встала? — голос его был глухим, недовольным, но мягким. — Скучала, — ответ прозвучал даже как-то звонко. — Надо отдыхать, я тебе что говорил? Катя лишь зарылась глубже в его капюшон. ЧК скривил лицо — недовольно, как родитель, который не может ничего поделать с упрямым ребёнком. Но Борис заметил: даже шрамы и морщины у этого человека будто разгладились. Он не выглядел моложе — просто стал другим. Менее чуждым. — ...не делай, — донесся до Бориса крайний обрывок их разговора. Седой развернулся и быстро пошёл в глубь станции, унося её на руках. Рита осталась стоять с поджатыми губами, покачала головой и двинулась следом — догонять, наверное, или просто добивать смену. Борис отвернулся, выкинул из головы лишние мысли. Пошёл сдавать оружие. *** Дозоры быстро стали рутиной. Чеслав привык к тоннелям. К темноте, которая не кончалась, к красному свету аварийных ламп, который провожал его туда и обратно, выедая на сетчатке кровавый след. Привык к Обойме — тот болтал без умолку, пересыпая речь матом и байками, которые ЧК перестал слушать на второй день. Привык к Гнусу, который иногда вставлял едкие замечания, цедил слова сквозь зубы, как будто каждое из них стоило ему усилия. Привык к Валере — он улыбался, помогал тащить мешки, никогда не лез с вопросами. Даже к Борису привык. К его тяжёлому взгляду, который всегда был где-то рядом, на границе поля зрения, как предчувствие удара. После дозора — велотренажёры. ЧК крутил педали, не глядя по сторонам. Мышцы ног горели, дыхание сбивалось, пот заливал глаза — но он не останавливался. В голове, вместо мыслей, был один и тот же круг. Берзин. Томский. Елена. ЧК вдавливал педали в пол, представляя, как ломает им шеи. Но картинка не складывалась — рассыпалась на осколки, как битое стекло. Он чувствовал себя зверем, который бьётся в клетку, хотя дверь открыта. Всё, что он мог — это крутить педали и ждать, пока внутри перестанет гореть. А всё свободное время он проводил с Катей. С ней было спокойно. Внутренние споры угасали сами собой, стоило просто посмотреть на неё. Обычно он сидел у её койки, держа за руку, поправлял одеяло, когда оно сбивалось. Она спала больше, чем бодрствовала, но иногда открывала глаза, улыбалась, шептала что-то — не разобрать, только движение губ. Чеслав отвечал коротко, неловко, но не уходил. Ждал, пока она снова заснёт. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь — и считал вдохи. Потому что больше считать было нечего. Через пару дней им выделили небольшую палатку. Недалеко от столовой — до лазарета всё равно было ближе, но так — хоть какое-то подобие своего угла. Брезентовые стены, низкий потолок. Внутри: два спальника, два одеяла, электрическая лампочка под потолком, которая мигала, когда кто-то включал на станции дрель. Всё. ЧК перенёс туда Катю сам. Подхватил, прижал к себе — она была лёгкой, как мешок с ватой. Уложил на спальник, укрыл, сел рядом. Она не просыпалась. Сухой сдержал слово. Катя лежала в лазарете под наблюдением, когда ЧК был в дозоре. Когда возвращался — мог забирать её в палатку. Сидеть, молчать, слушать её дыхание. Кате становилось хуже. Чеслав не хотел этого признавать. Он гнал от себя мысли, как отгоняют мух, — но они возвращались. Она бледнела. Худела. Спала дольше, а когда просыпалась — смотрела мутными глазами, не сразу узнавала. Периодически её лихорадило — кожа горела, лоб был горячим и сухим, хотя в палатке было прохладно. Чеслав сидел рядом, сжимал её руку и думал: «Это я. Это я виноват. Я отдал ей всё это». Сегодня он не собирался идти в дозор. Только в караулку к Сухому. Ему нужно было оборудование. Аппарат, чтобы проверить, что с ней происходит. В Берилаге он бы просто приказал — и принесли бы. Здесь — нужно было просить. Унизительно, но он готов был проглотить гордость. Он и так уже проглотил её столько раз, что не заметит ещё одного. *** В караулке Сухого не оказалось — охранник, молодой парень с испуганными глазами, вежливо сообщил, что начальник вышел, и перекрыл собой вход. Куда пошёл — неизвестно. Чеслав сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Внутри, где-то под рёбрами, заворочалось глухое, липкое раздражение. Он чувствовал, как время уходит, как оно просачивается сквозь пальцы, как вода сквозь ржавую трубу. Он развернулся и пошёл по станции. Заглядывал в столовую — пусто. В подсобки — несколько пар глаз, но не тех. Искал взглядом, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Каждый шаг отдавался в висках. Каждая секунда без ответа — как ещё один удар по рёбрам. Нашёл Сухого в аккумуляторной. Тот о чём-то весело беседовал с ремонтником, опершись рукой о стеллаж с какими-то железками. ЧК прервал смех своим уверенным громким шагом — сапоги цокнули по бетону, и оба обернулись. Свет в помещении был жёлтым, тусклым, как в старом подвале. Пахло кислотой и отработанным маслом. — Сухой! — Чеслав не поздоровался. — Надо поговорить. Очень важно. Гримаса смеха тут же сменилась на озадаченную. Александр Алексеевич сухо кивнул мастеру, махнул ему — всё. Тот понял без слов, вышел, пряча глаза. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом. Сухой взял ЧК за плечо, направляя к выходу. — Что случилось, Седой? — голос его звучал взволнованно. За плечо Чеслава держал так, будто может сорваться. — Мне нужна лаборатория, — выпалил Чеслав. — Или что-то вроде того. В ответ увидел лишь хмурое лицо начальника. Глаза Сухого сузились, губы сжались в тонкую нить, задавая немой вопрос. — Кате хуже, — тише добавил ЧК, сжимая кулаки. Он отвёл взгляд в сторону, туда, где впереди виднелся красный свет станции. Он не мог смотреть на Сухого, когда говорил это, чтобы голос не дрогнул. Они вышли из служебного помещения. Сухой опустил руку, теперь шёл рядом. — Но у нас нет лаборатории, — Сухой поднял брови домиком. — Да и тебе-то зачем туда? Что ты сделаешь? Что я сделаю? Что я сделаю?! Мысли рванулись, обожгли горло, заставили стиснуть зубы так, что желваки заходили под кожей. Да я сделаю всё, что нужно, чтобы она жила. Вскрою, зашью, вытащу с того света, если придётся. Я не для того тащил её на себе через полметро, чтобы смотреть, как она гаснет на чужой станции. Как он мог такое спросить? А сказал только: — Я сделаю. ЧК прожигал Сухого взглядом. Левый глаз — ледяной, правый — стеклянный. В этом взгляде была холодная уверенность, от которой сам Александр Алексеевич, казалось, поёжился. Он не отвёл глаз. Только плечи чуть напряглись. Они дошли до караулки. Охранник отошёл, Сухой кивнул ему по-доброму — мол, всё в порядке, работай. Зашли. Дверь закрылась. Сухой уселся за стол, ЧК остался стоять. Ноги в тонусе, готовые прямо сейчас рвануть кросс. — Лаборатории нет, — повторил Сухой. — Есть подсобка со старым хламом. Но если тебе нужно — забирай. Николай поможет, чем сможет. У него вроде даже микроскоп был. Микроскоп. Слово ударило ЧК, как выстрел в грудь. Не больно — остро, как толчок адреналина. ЧК рванул к Сухому, хватая того за плечи. Пальцы впились в куртку, побелели на костяшках. Он не контролировал это движение. Оно родилось раньше, чем он успел подумать. — То что нужно! — голос сорвался, стал тише, но жёстче. Он звучал не как просьба — как приказ. — Где его найти, Николая вашего? Единственный живой зрачок бегал — от одного глаза Сухого до другого, в ожидании, в требовании. Чеслав не дышал. Ждал. Грудь ходила ходуном, но воздуха в лёгких не было. Только пульс в висках. — Седьмой ряд, — сказал Сухой спокойно, даже не пытаясь освободиться. Он говорил медленно, как будто объяснял ребёнку. — Большая палатка. С красным тентом. Не промахнёшься. ЧК смотрел на него. Сухой явно не понимал — благодарный перед ним человек или злой. Только руки с себя мягко снял. Пальцы ЧК разжались не сразу — словно не хотели отпускать. Они соскользнули с плеч Сухого, как с мокрой глины. ЧК не поблагодарил устно. Только взглядом — долгим, благодарным. Через пару секунд Чеслав вылетел из караулки быстрой походкой. Сухой остался сидеть, потирая плечи, смотря на дверь. С его губ сорвался тихий вздох. Он покачал головой — не осуждающе, скорее устало. ЧК уже летел по станции, лавируя между людьми и палатками. Плечи расправлены, шаг — чеканный. Он не шёл — он летел, не касаясь пола. Металлические набойки цокали по бетону чаще, чем обычно. Красный свет аварийных ламп отражался в стеклянном глазу, делая его похожим на раскалённый уголёк. — Седьмой ряд, — повторил ЧК шёпотом, уже двигаясь в нужном направлении. — Большая палатка. С красным тентом. Он не сбавлял шага. Впереди, в гуще палаток, показалась знакомая крыша — тёмно-красная, потрёпанная временем. ЧК почти бежал. Только когда впереди замаячил вход, он чуть замедлился — чтобы не спугнуть. Поправил капюшон, ремень и ТТ. Вошел в палатку.