Пожалуйста, не умирай

ЧК вернулся в лазарет. Ноги еле держали — он переставлял их как-то механически, шаркая подошвами по бетону, чтобы не упасть. Капюшон натянут, лицо в тени. Рита — все та же медсестра — возилась у койки Кати, что-то замеряла, поправляла капельницу, щупала пульс. Увидела ЧК, хотела что-то сказать, но он не смотрел. Рухнул на свою койку, уставился в потолок. Потолок плыл. Сначала он был просто бетонным — серым, с трещинами. Потом начал слегка вращаться, медленно, как карусель, которую кто-то толкнул. ЧК зажмурился, открыл глаза — вращение не остановилось. Он смотрел на шов в брезенте, и он казался Чеславу то тоньше, то толще, то извивалась, как змея, которую он не мог поймать взглядом. В голове — каша. Прошлое: Берилаг, Томский, взрыв. Злость, ярость, ненависть. Почему-то не такая сильная, как была раньше. Настоящее: этот лазарет, чужая станция, Катя в отключке. Долг, уязвимость, боль. Будущее: пусто. Он попытался представить завтрашний день — и перед глазами возникла только серая пелена. Никакого образа. Никакой картинки. Провал. Рита всё не уходила. Шуршала, переставляла склянки, записывала что-то в блокнот. Звуки казались ЧК то громче, то тише — то близко, то далеко. Иногда он слышал, как она дышит, хотя она стояла в другом конце палатки. Иногда — не слышал вообще, только звон в ушах, похожий на трансформаторную будку. Он лежал, смотрел в потолок, мелькал взглядом по стенам. Тишина давила. Тогда он сел — кровать мерзко скрипнула, звук прозвучал неестественно громко, как будто кто-то выкрутил ручку громкости на максимум. Чеслав огляделся и заметил закуток — в углу, отгороженный потёртой ширмой. Туалет? Подсобка? Не важно. Ширма казалась ему то ближе, то дальше — расстояние менялось, хотя он не двигался. ЧК поднялся, шатаясь, дошел, толкнул ширму и юркнул внутрь. Рукомойник. Ржавый, с капающим краником. Капли падали не в такт — то чаще, то реже. ЧК смотрел на них, пытаясь уловить ритм, но сбивался. Ведро. И большой кусок зеркала, прилепленный к стене какой-то чёрной смолой. В углу валялись осколки — кого-то уже не устроило своё отражение. ЧК посмотрел в зеркало, а оттуда на него смотрел незнакомец. Рыжий цвет волос, который когда-то был его гордостью и отличием, стал блёклым, тусклым, выцветшим. Половина головы — не равномерно, а участками — поседела. Пряди, как у Кати. Белые, жёсткие, мёртвые. Лицо — морщины, шрамы, глаза запали, под ними — чёрные тени. Он выглядел на сорок. На все сорок в двадцать семь. Чеслав зарылся руками в волосы, сжал их, потянул. Отражение не изменилось. Он дёрнул сильнее — кожа натянулась, в глазах потемнело. Ничего. Он смотрел, дышал тяжело. Бессилие только росло, уходило куда-то внутрь. Проваливалось куда-то вглубь, в пустоту. Он снова поднял взгляд на зеркало — и ему показалось, что отражение смотрит на него с насмешкой. ЧК моргнул. Отражение не моргнуло. Или моргнуло, но с опозданием? Он выглянул из-за ширмы. Рита всё ещё возилась с капельницей, не глядя на него. — У вас есть что-нибудь острое? — спросил ЧК. Язык еле ворочался, слова выходили вязкими, как патока. Рита подняла голову. Посмотрела с недоверием, прищурилась. — Зачем? — Побриться, — Чеслав выждал паузу. — Постричься. Она поколебалась секунду, потом полезла в карман, достала нож. Обычный, кухонный, небольшой — лезвие сантиметров десять, ручка деревянная, потёртая. Протянула рукояткой вперёд. Пойдет. — С возвратом. — Верну, — ЧК взял нож. Лезвие блеснуло в свете лампы. Он кивнул Рите и вернулся к зеркалу. Чеслав стриг как попало. Старался ровно, но руки дрожали — нож ходил рывками, оставляя неровные, рваные края. Отрезанные пряди падали на плечи, на грудь, на пол. ЧК посмотрел на них — седые, жёсткие. Некоторые лежали на бетоне, извиваясь, как черви. Ему показалось, что они шевелятся. Он тряхнул головой — нет, просто показалось. Корбут плюнул, скинул волосы со лба, глянул в зеркало. Ничего не изменилось. Он всё ещё был седым. Старым. Чужим. Тогда он закрыл голову капюшоном. Затянул шнурок, спрятал лицо. Стоял, смотрел на себя — на мутный осколок, на свои руки, которые дрожали. В зеркале отражался только капюшон. Бесформенный, серый. В закуток заглянула Рита. — Вы там как? ЧК вернул нож. Буркнул «спасибо», не глядя в сторону Риты — всё смотрел на своё отражение. Картинка плыла, расплывалась, двоилась, но воображение дорисовывало только хуже. Он видел не себя — чужого, старого, седого. Видел того, кем стал. И не узнавал. Закрыл лицо руками. Беззвучно взвыл —плечи дрогнули, в полной тишине. Ладони на лице — горячие, влажные от пота. Он чувствовал, как под ними двигаются мышцы, как сжимаются челюсти. Поймал себя на мысли: не время раскисать. Дал себе пощёчину. Одну, вторую, третью. Третья помогла — голова дёрнулась, в ушах зазвенело, в глазах прояснилось. Чеслав поправил капюшон, выпрямился, скинул с плечей остатки волос. Улыбнулся сам себе — криво, неестественно, будто маску примерял. Не понравилось. Бросил эту затею. Вышел из-за ширмы. Рита уже ушла. Катя лежала одна — такая беззащитная, тихая, красивая. Лицо спокойное, бессознательное. Будто даже её щеки стали округлее. Хорошо. Капельница тикала, пузырьки ползли вверх по трубке — размеренно, как метроном. Чеслав, чуть шатаясь, подошёл к её койке. Постоял, глядя на неё. Потом бережно, аккуратно положил голову на её ноги, обнял за живот. Уткнулся лицом в одеяло. Ткань была грубой, но тёплой — она пахла стиркой, хлоркой и чем-то, почти неуловимо, её. Он вдохнул этот запах, и внутри что-то ослабло, отпустило. — Катя, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — С тобой всё будет хорошо. Тебе тут помогут, подлечат, не переживай. А я буду рядом. Он слегка погладил её живот. Одеяло было тёплым, хорошим. Ей, наверное, тепло. Сквозь ткань он чувствовал её дыхание — слабое, но ровное, как прилив и отлив. — Мне пока тут работать предложили. Пока ты поправляешься, — продолжал он шёпотом, но уже увереннее. Усмехнулся. — Ха, я в дозоре последний раз был лет десять назад. Вот теперь снова туда. Но это ничего. Главное, чтобы тебя вылечили. Пьяная голова мешала формировать сложные мысли. А сказать хотелось очень много. От этого бессилия Чеслав поёрзал лицом по её бёдрам, снова ловя её собственный запах — тот самый, который он запомнил ещё в Берилаге. Тот, от которого ему становилось спокойно. — Я, знаешь, — заговорил он снова, — не думал, что когда-то скажу кому-то… Даже когда ты спишь. Это тяжело, но рвётся наружу, зараза… Чеслав замялся. Сделал глубокий вдох, протяжно мыча. Слова вязли в горле, как в густой смоле. Он чувствовал их — тёплые, живые — но не мог вытолкнуть. — Я думаю… я люблю тебя, Катя. Я хочу быть всегда рядом. Слова прозвучали тихо, но отчётливо. Он не ждал ответа. Он просто сказал. И тут её тело слабо зашевелилось. Чеслав замер. Как при опасности. Не дышал. Не двигался. Только поднял глаза. Голова была свинцовой — тяжёлой, неподъёмной, но он заставил себя поднять взгляд. На его голову легла её ладошка. Зарылась в волосы — уже совсем не огненные, чужие, седые. Но её это, видимо, не смущало. И начала гладить. Медленно, невесомо, как тогда, в клетке, когда он лежал с мигренью, а она забирала его боль. Её пальцы — холодные, слабые — прошлись по его макушке, спустились к затылку, задержались на шее. Чеслав зажмурился, дернулся от неожиданности и посмотрел в её глаза. Её взгляд был ясным и таким нежным — будто небо, как он себе представлял. Она смотрела на него — не на седые волосы, не на морщины. На него. — Ты слышала меня? — прошептал он. Голос сорвался — не от пьянства, от того, что внутри что-то дрогнуло и не могло остановиться. Катя улыбнулась слабо, но всё ещё широко. Её губы дрогнули, она с трудом разлепила их, и голос прозвучал тихо, как шорох листьев, — но он услышал каждое слово: — Я тебя тоже люблю. Чеслав замер. Он не верил. Не мог поверить. Пальцы её всё ещё лежали в его волосах, гладили их, перебирали, и он чувствовал это тепло — единственное, что было реальным в этот момент. Не лампы, не бетон, не запах лекарств. Только её рука, её дыхание, её голос. — Я люблю, — мечтательно повторила она. Слова повисли в воздухе. Чеслав слышал их — каждую букву, каждый выдох. Но не принимал. Внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось, замерло, не зная — верить или нет. Он почувствовал себя уязвимым. До костей, до нутра, до того, что захотелось сжаться в комок, спрятаться, убежать. И, хоть и понимал где-то внутри, что Катя — единственная, кому можно верить, не смог себе этого позволить. Не привык. Лицо накрыла привычная маска холода. Глаза стали колючими, губы сжались в тонкую линию. Он аккуратно взял её за запястье, убрал руку со своей головы — медленно, бережно, не причиняя боли. Её пальцы не сопротивлялись, только скользнули по его щеке, как прощание. Чеслав почувствовал это касание — и внутри что-то дрогнуло. Но он не позволил себе остановиться. Он встал. От опьянения не осталось ничего — голова прояснилась, ноги перестали шататься. Только внутри всё дрожало, как натянутая струна. Он прошёл к её изголовью, максимально близко к лицу. Присел на корточки. Уткнулся своим лбом в её лоб. Кожа была тёплой, чуть влажной. Он чувствовал её дыхание — слабое, тихое, прерывистое — на своей щеке. Закрыл глаза, ощущая, как время вокруг замерло. — Отдыхай, — шепнул он. Катя лишь слабо кивнула. Не отрывая от него взгляда. Глаза её были мутными, усталыми, но живыми. Они смотрели прямо, сквозь маску, сквозь ледяную корку, которой он себя окружил. Этот взгляд заставлял ЧК чувствовать себя будто голым. Раздетым. Открытым для удара. Но оторваться было тяжело. Её взгляд держал его крепче любых наручников. Он прикрыл глаза. Провёл кончиками пальцев по её виску — невесомо, как по хрупкому стеклу. Шумно выдохнул. Плавно, но быстро встал. — Я скажу врачам, что ты очнулась, — бросил он и, стараясь идти почти бесшумно, вышел из палатки.